Шестерёнки

Между перекрёсточным диваном и сумасшедшими выкриками коридорной стены притаилась худенькая пустота. Курильщик заглядывает туда и задумывается: диван-то перекрёсточный, а стоит вовсе не посреди пересекающихся коридоров, а придвинут к стене рядом с перекрёстком. Конечно, стой он посередине, мешал бы проходу. Но почему бы не пригнать его к стене наглухо? Зачем оставлять тощее ничего? Везде в этом проклятом Доме вокруг Курильщика витают какие-то «недо». Недодвинутость, недопонятость, недосказанность. Недоцелованность. Это Курильщик тут же вымарывает из сознания, и пытается сделать вид, что такого слова отродясь не приходило в его бедовую голову, смущаясь, как будто его мысли кто-то может прочитать. Он отрывается от пыльной пустоты, плюхается на диван как положено и оглядывает перекрёсточные дали. Вокруг никого. Из маленького окошка луна поливает коридорный фикус тусклым молочно-белым светом. Пустая коляска посреди ночного коридора выглядит довольно зловеще. Если бы Курильщик растворился в диване, она сошла бы за коляску-призрака из страшилок Шакала. Коридор дышит на колясника воспоминаниями о пальцах, косметике и фиолетовых губах. Курильщик в ответ измождённо откидывает голову на спинку дивана. Он предпочитает бегать от всех настигающих его проблем, но Дом — территория довольно ограниченная, и далеко здесь не убежишь. Прошло всего два дня с того злополучного момента, когда Курильщик пал жертвой красоты, но ему кажется — две недели. Бегать приходится по кругу: рано утром уезжать из комнаты — всё равно, что Чёрный там уже не живёт; как бывший состайник он имеет право зайти туда в любую минуту. В столовую — там бегать взглядом от стола псов, а это стоит огромных усилий: малейшее расслабление — и голова бесконтрольно поворачивается, начиная выискивать белобрысую макушку; снова коридоры; снова столовая — так три раза в день. Возвращаться в комнату — только поздно ночью, когда Чёрный точно уже не зайдёт. О том, что в коридорах Чёрный бывает вобщем-то даже чаще, чем в Четвёртой, Курильщик как-то не думает. По крайней мере, пока темноту не тревожат шаги. Курильщик напрягается — всё-таки шакалиные страшилки делают своё дело. Тут же из мрака летит хриплое ругательство — кто-то наткнулся, должно быть, на коляску. А через мгновение в полосе лунного света появляется… Чёрный. — Ты чего тут делаешь? — выдаёт он ошарашенному Курильщику. — Ночь на дворе. Кидает на диван какой-то большой свёрток и невозмутимо так плюхается рядом с Курильщиком, у которого щёки полыхают, освещая коридор не хуже фонарика. — А ты? — решает пойти в наступление колясочник. — Готовлюсь ночевать. У псов дурацкие предубеждения: вожак должен хотя бы одну ночь провести на перекресточном диване. Это у них доказательство храбрости. — Удачи. А я вот ухожу уже.— Курильщик тянется к коляске, обрадованный, что Чёрный пришёл не по его душу. Но тот внезапно перехватывает его руку, так, что у незадачливого диванного обитателя подскакивает сердце. — Стой. Я вообще-то давно хотел тебя найти. — Когда его лицо ласкает белесый свет луны, он выглядит ещё красивее, хотя казалось бы, куда уж больше? — Поговорить надо. — Тёплые карие глаза поразительно контрастируют с бледными очерченными скулами. — Насчёт… того случая. — «А ресницы у него непомерно длинные. Это самая красивая непомерность, которую я встречал» — странно отрешённо думает Курильщик. Ему вдруг становится до боли необходимо нарисовать Чёрного. Тот все ещё держит колясника за тонкое запястье. Курильщик разрывается на две части: одна панически верещит, что нужно срочно убираться отсюда, толкать Чёрного, уезжать, проваливаться сквозь землю; но побеждает, как ни странно, вторая — та странная, что лишь восхищенно созерцает и молча порождает странные Курильщиковы желания. Его тянет наклониться к Чёрному. Ближе. Так близко, что ещё миллиметр — и они столкнутся носами, и Чёрный, напрягшись, хочет что-то сказать, но отчего-то мучительно замолкает, тонущий в болезненном восхищении чужой красотой, и поводит пальцами по горячему запястью, будто желая увериться, что Курильщик ему не привиделся. — Я настоящий. — шепчет Курильщик в приоткрытые губы и закрывает глаза: они ему сейчас не нужны, важна только левая рука, которую гладит Чёрный, лишь слегка касаясь, но умудряясь каким-то образом пролезать Курильщику через кожу и по венам отправляться в сердце, и губы, что трепетно сталкиваются с губами напротив. — Мне понравилось. — решительно впечатывает Чёрный в обкусанный коляснический рот. — Тогда. И сейчас тоже. — добавляет, секунду подумав. Его ладонь рывком продвигается вверх по венам, оглаживает локоть, и Курильщик вздрагивает. Он рвано выдыхает, когда Чёрный вторгается языком в его рот, и, пока правая рука пёсьего вожака танцует на его запястье, левой Курильщик дарит свою талию. Чёрный пускает в тело странную тяжесть, и мысли о бегстве бегут одни, оставляя Курильщика плавится под робкими прикосновениями. Между телами оставляют маленькую стеснительную пустоту — иначе на поцелуях не остановиться. Они снова мыслят одинаково — что ж, так даже проще. Шаркающие по темноте шаги выливают на них ведро ледяного пота, но умы остаются затуманенными, возможно, не без тайного желания обоих. Курильщик разрывает поцелуй: — Прячемся! — с ловкостью ходячего он переваливается через низкую спинку дивана и оказывается замурован в узеньком королевстве пыли. Чёрного не надо просить дважды. За диваном вдвоём не разлечься. — Ты меня задавишь! — пыхтит, ёрзая, Курильщик, но ему некуда деться: снизу пол, слева — пыльная диванная спинка, справа — стена, а сверху навалилась тёплая тяжесть Чёрного. Тот упирается локтями в крохотное пространство справа и слева от колясника. Шарканье шагов раздаётся совсем близко, а Курильщика вдруг начинает разбирать смех оттого, как они с Чёрным, должно быть, сейчас выглядят. — Тихо! — шипит блондин, но это не производит никакого эффекта. Тогда он решается применить тяжёлую артиллерию. Он кусает Курильщика за нижнюю губу, прежде чем заткнуть его рот своим. Смех стихает тут же, но появляется другая проблема. То маленькое пространство, обеспечивающее хоть какое-то целомудрие, не собирается больше образовываться между ними. Чёрный просто-напросто лежит на Курильщике, настырным языком вылизывая чужой рот и запуская в волосы вездесущие пальцы. Курильщик чувствует, как из-за ёрзания футболка непроизвольно задирается всё выше, а через мгновение голой полоской кожи на животе он обнаруживает, что с майкой Чёрного произошло то же самое. Это слишком. *** Эрик впервые пожалел, что проснулся — последний месяц, когда каждый сон неизменно заканчивался кошмаром про отца, он только того и желал. Первые минуты после пробуждения цензура мыслей в его голове всегда почему-то отсутствовала, и Эрик принялся блаженно думать о Чёрном. Циммерман никогда раньше не верил в любовь с первого взгляда, тем более он считал сентиментальным бредом влюбиться в человека из глупых снов, но неведомая сила тянула его к столу. Он подвинул на край купленные вчера мандарины — в больницу к отцу он ещё успеет. А пока необходимо рисовать. Через полдня из-под карандаша вышел космически красивый Чёрный.