Шестерёнки

Карандаш шуршит по жёсткой бумаге блокнота. Курильщик, рисующий с детства, до сих пор лениво удивляется, как это из бездушных, строгих карандашных штрихов выглядывают все те люди, которых он когда-то любил, места, в которых бывал, прочитанные им книги и его собственные измусоленные мысли. Наверное, это какой-то неизвестный науке химический закон — реакция графита с бумагой неизменно выкладывает на чистый лист душу рисующего. Курильщик грызёт карандаш и жадно вдыхает май. Он сидит на подоконнике, ради весеннего благоухания рискуя свалиться в открытое окно. Даже Чёрный, которого он в миллионный раз рисует в своём блокноте, не спасает от жажды выйти на улицу. Художнический взгляд чересчур тосклив для того праздника жизни, что творится за окном. В цветущем дворе, кажется, собрался весь Дом — даже Слепого вытащили из коридоров, и теперь вожак помято сидит на сырой земле, спиной впитывая холод Домовских стен и отколупывая с них остатки древней краски. Для того, чтобы вытащить Лорда, понадобилось выволочь во двор карточный стол и парочку картежников. Теперь они дуются в карты под сенью старого дуба, как настоящие благородные аристократы. Толстый радостно пускает пузыри вокруг костра. Там же Сфинкс охмуряет Русалку, пытаясь уследить за ребёнком не глядя на него — у Сфинкса, естественно, ничего не получается, поэтому рядом сидит и Македонский, оберегая дитё, а заодно и незадачливых нянек от брызгающих огненных искр. Главная звезда торжества, конечно, Табаки — посередине двора раскинулся огромный ковёр, притащенный Шакалом неизвестно откуда. На нём Табаки раскинул тысячу своих звенящих побрякушек, гадальные карты, несколько книг по астрономии, «оракул снов», с десяток пластинок Лери, пять бутылок с настойками неаппетитного вида и вязаную жилетку. Теперь, ползая по ковру со скоростью света, он успевает гадать на картах, торговаться с Викингом за павлинье перо и наливать по чуть-чуть из каждой бутылки всем желающим одновременно, не переставая при этом говорить ни на минуту. Его трёп витиевато вплетается в пение птиц и шуршание листьев, вживается в зелень двора и растекается в воздухе тонким звоном, так, что никто уже не представляет себе весны без Шакала. «А без меня?» — тоскливо думает Курильщик, оглядывая пустую комнату. — «Исчезни я прямо сейчас — они даже не заметят». Он уже почти принимает решение выкатить ко всем во двор, но обнаруженная истина окатывает колясника ведром холодной горечи, и фигура на подоконнике остается недвижима. Карандаш продолжает своё путешествие по шершавой бумаге, и на лицо Чёрного ложится тень. Курильщик прорисовывает его профиль, любовно обводя каждую линию, так бережливо, будто касается настоящего Чёрного. Он горько жалеет, что оттолкнул его тогда, за диваном — слишком испугался. Когда Чёрный целовал его, в голову вдруг просочилась какая-то гниль, мол не могут его, Курильщика, п р о с т о т а к любить. Третий день он гноит себя за недоверие. Ему впервые кто-то понравился настолько, да ещё и взаимно. Чёрный — прекрасный, красивый, заботливый Чёрный, — не заслуживает такого отношения. Дверь открывается почти неслышно, но Курильщик мгновенно оборачивается. На пороге стоит его возможность извиниться. Белобрысая и очень взволнованная. — Я уж думал, ты никогда не останешься один в этой треклятой комнате. — звучит тихо, но твёрдо. — Я, наверное, тебя не так понял тогда… — Когда смущается, Чёрный смешно сопит и ковыряет пол мыском ноги. И пока одна Курильщикова часть паникует и переживает, вторая умиляется этому детскому движению. — В общем, если ты сможешь это забыть, давай снова будем друзьями. — выдавливает блондин, окончательно смутившись и покраснев, и собирается быстро ретироваться из комнаты. Пока его спина торчит в дверном проёме, у Курильщика остаётся совсем немного времени на размышления. И он решается: — Чёрный… — слов не хватает. Подумать об этом оказывается гораздо легче, чем сказать вслух. «Ну же, три слова» — подгоняет себя колясник. «Ты», «мне» и «нравишься». Чёрный выжидающе стоит у двери. Отчаявшись высказаться, Курильщик дрожащей рукой протягивает ему блокнот. Пусть сам всё увидит. Блондин недоумевающе подходит, как-то опасливо открывая книжечку. Обитатель подоконника с трепетом рассматривает его лицо, по малейшим изменениям мимики готовый угадать реакцию. Чёрный молча листает страницы, с большинства которых на него смотрит он сам — только, как ему кажется, в десять раз прекраснее. Он поднимает глаза, и Курильщик видит, как в них растворяется немой вопрос. — Я совсем не такой красивый. — Ты ещё красивее. — шепчет Курильщик и сглатывает. — Я просто рисую плохо. Собственный поступок кажется вдруг коляснику ужасно глупым, и он тянется вырвать у Чёрного из рук блокнот — порвать все эти проклятые страницы, сжечь и никому никогда о них не говорить. Но Чёрный заводит руку за спину и смотрит — такими глазами, что Курильщик замирает. В лице напротив плещется что-то робко-счастливое. Это что-то приближается вместе с губами Чёрного, и Курильщик забывает, как дышать. — Почему же ты меня оттолкнул? — Испугался. Поцелуй выходит слишком жгучим и слишком коротким. Между ними растягивается липкая смущенная тишина. — Хочешь гулять? — Хочу, — удивленно-поспешно кивает Курильщик, лишь бы тишина не липла на них противной жижей. — Но к ним не пойду. — он кивает головой на шумную шакалиную тусовку. — Я понимаю. Я имею ввиду по-настоящему гулять. За пределы Дома. Колясник округляет глаза: — В Наружность? Чёрный, ты не заболел? — Нет. Послушай, я там уже был и знаю прекрасное место. Я никому об этом не говорил. Только тебе. — глаза его горят каким-то бешеным огнем, и коляснику кажется, что если он сейчас откажет, то Чёрный просто взорвётся. Поэтому, а ещё из-за смущающего желания побыть с блондином наедине как можно дольше, Курильщик несмело кивает, и в глазах напротив растекается благодарная теплота: — Тогда я кое-что возьму и через пять минут буду здесь. Ровно по прошествии назначенного времени Чёрный без предупреждения подхватывает подоконничного обитателя на руки и пересаживает в коляску, пока сердце Курильщика делает кульбит от таких маневров. Он оборачивается на блондина — тот так воодушевленно-счастлив, что все сомнения колясника сжимаются до миллиметровых размеров, а вскоре и вовсе улетучиваются. Никем не замеченные, они быстро выкатывают со двора. Курильщик вдыхает полной грудью и ловит пьянящее ощущение неповиновения. После окрыляющего поцелуя он ещё и впервые плюёт на правила. Момент слишком волнующий для того, чтобы думать о чем-то одном. Чёрный, идущий сзади, более опытен в побегах, и Курильщик отдаёт ему право определять маршрут прогулки, а сам лишь зачарованно глазеет по сторонам. Он и не осознавал, как долго был заперт в клетке. Гибкий художнический мозг тут же населяют новые лица, давно забытые очертания родных пейзажей и домов, и Курильщик не может выбрать, о чём переживать. Его будоражит всё: поцелуй, пробегающая собака и пожилой продавец мороженого. Курильщик восторженно впитывает в себя все окружающее, как губка, и это ярким пятном сливается со смущающей радостью и неясными, не менее смущающими планами на Чёрного, который толкает вперёд его коляску. — Ты давно катался на электричке? — знакомый голос разрывает сознание, которое и так уже переполнено наружным небом, дорогой и людьми. — Давно. — Можем проехаться, я знаю хорошее место. — У тебя есть деньги на проезд? — удивляется Курильщик. Чёрный живёт в Доме с шести лет, откуда бы им у него взяться? — Нет. Но почему нас должно это останавливать? Курильщик сомневается всего секунду. Одно-единственное нарушенное правило окрыляет его настолько, что никаких законов он теперь не боится. Его воодушевление тихо угасает, когда он видит перед собой добротный железнодорожный забор. — Чёрный, как я туда перелезу? И как мы перекинем туда коляску? Может, есть что-то менее травмоопасное? — Курильщик может сбежать из Дома, но от привычки к вопросам таким лёгким способом не отделаться. Чёрный реагирует вполне спокойно. — Другого способа нет. Перелезть я тебе помогу. Коляску оставим здесь. — Здесь? А как я буду дальше перемещаться? Ответ плескается в чарующих глазах Чёрного. Не успевает Курильщик возразить, как его мягко подхватывают сильные руки, и голос Чёрного над ухом пускает мурашки: — Если ты, конечно, не против. И волшебным образом Курильщик в мгновение ока становится не против. Забор они кое-как штурмуют вместе. Колясник отчаянно надеется, что железнодорожники поскупились на камеры, иначе этим же вечером они с Чёрным станут главными звёздами юмористических телешоу. Он распластывается по забору амёбой, пока вожак псов подпихивает его снизу во все доступные части тела. Когда он всё-таки перекувыркивается через препятствие каким-то неведомым тройным сальто, ему так стыдно, что даже зелёная старушка-электричка не производит на Курильщика должного впечатления. Май заглядывает в прямоугольные окна поезда ласковыми лучами закатного солнца. Вагон совсем пуст — маленький городок не богат на любителей электричек. Чёрный бережно опускает Курильщика на сиденье у окна и садится напротив. Оранжевый свет играет на его лице до боли красиво. Курильщик ругает себя за то, что никак не может перестать пялиться на длинные пшеничные ресницы и кофейного цвета глаза, подкрашенные солнцем. Он не догадывается, но Чёрный смотрит в окно лишь оттого, что ужасно смущается его взгляда. Руки Чёрного, покоящиеся на коленях, ужасно красивые. Пальцы — длинные и изящные, несмотря на бугайское телосложение. Курильщик будто со стороны наблюдает, как его собственная рука несмело ползёт навстречу этим пальцам. Чёрный отрывается от окна. Это игра света, или он умеет краснеть? Их пальцы и взгляды сплетаются в причудливые узлы, пока Чёрный рывком не пересаживается к Курильщику. В следующий миг они сплетаются и языками. *** — Нам здесь выходить, — произносит Чёрный на ухо лежащему у него на плече Курильщику. Сильные руки несут его, как невесту, под угасающим небом. Курильщик обязательно когда-нибудь нарисует эту картину — два пронзительных чувства среди безлюдного поля. Травы в каких-то местах доходят Чёрному до пояса, щекоча Курильщикову спину. Вокруг совсем никого нет — только солнце сверху умирает в алой агонии. Они находят место, на котором трава примята, Чёрный опускает Курильщика на землю, и тот оказывается окружен растительной стеной. Чёрный скидывает со спины рюкзак, и Курильщик умиляется его заботе, когда его, как хрустального, пересаживают на растеленный плед. Там же появляются четыре бутерброда, термос с чаем, пакет сухарей и даже карты. — Извини, я в спешке собирался, это все, что нашёл. — произносит блондин смущённо, на что Курильщик клянётся, что это лучший пикник в его жизни. Они сметают бутерброды — на воздухе аппетит гораздо лучше, замечает вожак псов. Чай тоже быстро заканчивается, сухари и карты по обоюдному согласию закидываются обратно в рюкзак, и Курильщик с Чёрным растягиваются на пледе. Какое-то время они прислушиваются к стрекотне закатных сверчков, пока Курильщик не решается выпалить давно мучающий его вопрос: — Почему я? Чёрный вопросительно поворачивается к нему. — Ты — здоровый, сильный, красивый, — дрожит Курильщик. — а кто я? У меня половина тела не работает. Осанка ни к черту. Я постоянно ною. Задаю вопросы. Всех достаю. Я ворчливый и трусливый. — расходится он в перечислении собственных пороков. — Привередливый. Я даже не симпатичный. — Курильщик опускает глаза. — Почему именно я? Он отчаянно ищет ответа в карих глазах напротив. — Выговорился? — спокойно произносит Чёрный. — А теперь слушай: твою осанку, твои ноги, твоё нытье, ворчание и каждый твой вопрос — он взволнованно выдыхает, принимая какое-то отчаянное решение, и хватает Курильщика за руку: — я люблю. А насчёт того, что ты не симпатичный, это ты врёшь. — скомканно заканчивает блондин под ошалело-счастливым колясническим взглядом, и Курильщик дарит ему свои губы. *** Проснувшись, Эрик сразу же проделал путь от кровати к мольберту, расплескал по холсту алый закат и принялся зарисовывать чувства.