Шестерёнки

Птички запоздало кинулись к Стервятнику, но тот уже закрыл глаза и начал как-то странно подергиваться, будто в лихорадке. Эрик тревожно зацепился взглядом за взгляд Чёрного и машинально схватил того за руку: — Что с ним? Это яд? — Никакой не яд, — цокнув языком, один из странных обитателей третьей закатил глаза в ответ на Эриков взволнованный тембр. — Папочка решает проблемы. Эрик взглянул в кофейные глаза. — Вы будете пить? — бесстрастно поинтересовался патлатый любитель закатывания глаз. — Если нет, вы не стесняйтесь, скажите. Тут хватает ценителей Папиных настоек. Стервятник затих, и можно было подумать, что он просто уснул. Пожалуй, никогда ещё на Эриковой памяти птичий вожак не выглядел так умиротворённо. Птички заботливо перенесли его на одну из немногих кроватей и накрыли чем-то похожим на плесневелое одеяло. Патлатый уже хотел было нагнуться за чарками, но Чёрный отстранил его широкой рукой: — Ты правда хочешь выпить это? — Естественно. — А что тебе это даст? — Пугающие ответы на путающие вопросы. — Игриво выдохнул обитатель Гнездовища прямо в открытое лицо Чёрного, что неожиданно заставило сердце Эрика испытать невиданную доселе ревность. — Хотите отправится в прошлое? Все ответы — там. Чёрный всунул напиток Эрику в руку и взял сам: — Ладно, — видно было, что решение даётся ему нелегко. — давай пить. Вот этот патлатый явно не против вылакать наши настойки, значит, они не опасны. Тем более я уже пробовал напитки Стервятника — правда, не в этом дурдоме… — Насчёт три, — прошептал Эрик, не дав блондину передумать. — Раз, два, три. Всё вдруг заволокло туманом. Вокруг Циммермана как будто бы выросла глухая стена, и из остального мира осталось только тёплое запястье Чёрного, которое Эрик сжал в смутной тревоге. Потом и оно исчезло. *** — Из Чётвертой группы успешно сдал экзамен только Циммерман! Эрик выдыхает. Эта фраза означает одно — освобождение. Его наконец-то отпустят домой, досрочно, прямо завтра, и ему не надо будет больше терпеть подколов Шакала, издёвок Сфинкса и бояться Слепого. Для него это означает счастье — он пока не думает, что скажет отцу, которого не видел почти год проживания в Доме. Если подумать, то они расстались со скандалом. Ещё в самом начале пребывания колясника здесь отец приезжал в Дом и клялся Курильщику, хотя нет, не Курильщику — ещё Эрику, что раскаивается. Что хочет забрать его домой. Циммерман не согласился. Отец уже предал его, отвезя сюда, и Эрик попросту боялся быть преданным снова. Эрик сделал выбор — и стал Курильщиком. Остался гнить здесь, среди настоек, гаданий и странных, кровавых игр невыросших детей. Даже единственная здешняя отрада — Чёрный — не сможет убедить его остаться до выпуска. Курильщику просто незачем. В тот же день он собирает вещи. Роется на общей кровати и размышляет, осталось ли здесь хоть что-нибудь, по-настоящему принадлежащее ему. Не провонявшее бесконечными сандаловыми палочками Табаки, не держащее на себе волос Лорда, не заляпанное грязью неизвестного происхождения с одежды Слепца. Ищет — и не находит ничего по-настоящему своего. Кидает в чемодан блокнот рисунков и пенал с кисточками — вот и все, пожалуй, что хочется взять с собой. Однако же он понимает, что ошибся, когда открывается дверь. Вот, что надо бы увезти, но Чёрный — не вещь, его не положишь в чемодан и не утащишь из Дома против воли. — Все на обеде. — Говорит Курильщик. — А ты чего не с псами? — Набьют желудки и без меня. — Дёргает головой Чёрный. И сразу же переходит к делу. — Ты когда уезжаешь? — Завтра. Мне ещё с отцом надо отношения как-то налаживать, потом вуз искать, учится буду. — Они уже обсуждали, но Курильщик не выдерживает: — Поехали со мной. Тебя тут никто не держит ведь, Чёрный, почему ты не уедешь? Мне без тебя… — он запинается, раздумывая, решиться ли на откровенность, потом шепчет: — …страшно. Чёрный садится рядом на кровать, и Курильщик прячет голову в мягких объятиях. Обхватывает руками могучий торс, как будто силясь удержать его рядом с собой, а Чёрный зарывается носом в всклокоченный затылок. — Мне надо за Шестой следить. Они же совсем глупые, понимаешь? Эти дураки без меня даже пол помыть не смогут. Да это же не навсегда! Осталось две недели до Выпуска с ними понянчиться — а потом я весь твой! — тихо улыбается Чёрный, целуя тревожную макушку. Курильщик дарит ему благодарный взгляд и вытягивает из кармана бумажку с адресом: — Вот здесь я буду ждать тебя. *** Обычная чёрная дверь ещё никогда не была таким серьёзным препятствием. Курильщик сидит перед ней уже целую вечность, не решаясь нажать на кнопку звонка. А вдруг отец больше тут не живёт? Вдруг не захочет его принять? В сердце набатом стучит беспокойство и стыд. Колясник раскаивается, извиняется зачем-то перед ней, надеясь, что от этого будет легче извинится перед отцом, если тот вообще его выслушает. Дрожащая рука соскребает с души остатки мужества, и Курильщик отстраненно слышит, как по квартире раскатывается звонком весть о его прибытии. Ничего не происходит. Он звонит второй раз. Кто сказал, что сердце находится в грудной клетке? У Курильщика оно, кажется, где-то в глотке. Третий звонок. Он толкает отчаянно дверь, ни на что, в принципе, уже не надеясь, но та неожиданно легко поддаётся. В квартире живёт серость. Пыль оплетает углы и пробирается в лёгкие. Курильщик поражённо вкатывается в коридор. Прошло не так уж много времени, но он не узнает своей квартиры. Здесь присутствует что-то иностороннее, смердящее бессмысленной трагедией. Из-за неясной тревоги длинный коридор начинает ветвится в беспокойных глазах. Потеют руки и зачем-то сбивается дыхание, прежде чем Курильщик различает запах смерти. В комнате, неестественно вскинув голову к потолку, безжизненно висит отец. — Нет! — шепчет Курильщик, как будто его слабое возражение способно вернуть отцовскую душу слабому телу. — Отец, ты не мог… — В голове проскальзывает тысяча сожалений, извинений и глубоких слов, которые он надеялся когда-то сказать. Теперь он может говорить сколько хочет — ему не возразят. И не услышат. Несмотря на слёзы, застилающие глаза, ему жизненно необходимо оглядеться по сторонам, как будто сейчас из-за дивана может выпрыгнуть живой и невредимый отец, который закричит: «Шутка!», но никто не выпрыгивает. Глаза натыкаются только на маленькую бумажку, сверкающую своей белизной среди окружающей забытости. «Прости, что тебе придётся это увидеть. Я предал тебя и никогда себя не прощу. Моя жизнь стала бессмысленной с того самого момента, как я отвёз тебя в Серый Дом. Ты ненавидишь меня, и это вполне справедливо. Я никогда больше не смогу посмотреть тебе в глаза без муки, а человек я слабый и безвольный, так что долгим мукам предпочитаю быструю смерть.» Дальше — бытовые сведения и распоряжения, как будто отец собирался не на тот свет, а на работу. «В холодильнике суп, разогрей и поешь, как вернёшься из школы.» — «В ящике документы на квартиру, живи счастливо.» Курильщик, кажется, теряет сознание. *** Дорога назад представляет собой сущий ад. Курильщик не понимает, как люди на улице могут спокойно идти, сидеть в парках, ехать в автобусах, думая о всякой чепухе, ничего не значащих делах и ерундовых словах, когда мир окутывает присутствие смерти, когда кто-то задыхается от горя и шока, когда его отец висит, покачиваясь, на люстре в своей комнате. Он едет по коридорам Дома, и кошмарные рисунки окружают его, давя на мозг и вышвыривая из реальности. Курильщик задыхается. Ему нет дела до изумленных обитателей Дома, глядящих вслед. Ему может помочь сейчас только один. Чёрный удивляется, когда видит его. Через час Курильщика все ещё потряхивает в уверенных объятиях посреди пустующего класса рядом с третьей. Колясник чувствует себя немного спокойнее, растворяясь в чужом спокойном дыхании. Он все ещё стоит на краю пропасти, но теперь его держат. — Это я виноват. — клеймит он себя через всхлипы. — Я всегда понимал, что он очень ранимый. К тому же склонен принимать неправильные решения, а потом их менять. — Только последнее своё решение ему никогда уже не изменить. — Это я не дал ему шанса. Он ушёл, потому что думал, что будет стеснять меня, когда я вернусь. Чёрный аккуратно целует Курильщика в лоб и горячно возражает: — Ты не можешь знать, что он думает. Ты не можешь знать, что он чувствует. Ты — не он, Курильщик, это не ты наложил на себя руки. В том, что он такой, нет твоей вины. — Ты не понимаешь. — Шепчет Курильщик, заглядывая прямо в глаза цвета кофе, будто желая вытянуть через них душу и завернуться в неё, как будто жалкая человеческая душа может спасти от смерти. — Даже несмотря на то, что я был обижен на него, чувствовал себя преданным, я не хотел ему смерти! Никогда не хотел! Мы не общались в последнее время, но ведь это не значит, что я не любил его! Я… — он снова захлебывается в рыданиях, утыкаясь Чёрному в плечо. — Как мне теперь жить? — спрашивает Курильщик глухо. *** Ночь обкладывает ватой воспоминаний. Чёрный, наплевав на псов, притащил с чердака большой матрас, и теперь они ночуют на полу посреди леса парт и расхлябанных стульев. Курильщик не знает, что было бы с ним сейчас, если бы не большие тёплые руки, уже так привычно обнимающие его, и успокаивающее сопение блондина в макушку. Оказывается, в тяжёлые моменты очень важно знать, что ты не один. Курильщик несколько раз силится уснуть, но вместе со сном приходит висельник. Он покачивается на люстре и смотрит пустыми глазами. Курильщик пугается и просыпается, неизменно в слезах. В коридоре раздаются какие-то шорохи, но ему наплевать, пока дверь класса со скрипом не пропускает внутрь чью-то патлатую голову. Мягкий перезвон ключей странно перекликается с лунным светом, падающим из окна на Стервятника. Курильщик поднимает голову — не разбудил бы Чёрного, тот и так намучался. Неожиданности — тоже хороший способ отвлечься от переживаний. На минуту дают забыть даже о мертвых родственниках. — Ты чего? — шёпотом спрашивает Курильщик. — Слышал, кому-то здесь нужна помощь. — произносит Стервятник, подходя и садясь на пол. Колясник сидит в непонимании. — Ты так громко оплакиваешь свою трагедию, что вся третья давно знает. — Мне все равно. — произносит колясник, с удивлением понимая, что так оно и есть. — Это пока я не предложил тебе кое-что. — Дай поспать. — Хотел бы ты начать всё сначала? — Иди отсюда. Чёрного разбудишь. — На мгновение Курильщик даже ощущает каплю адреналина, посылая вожака третьей, которого страшно боялся ещё вчера. — Есть одно средство, с помощью которого можно легко оживить твоего отца. Курильщик взволнованно привстаёт на локте, уже готовый поддаться наивному ликованию, но общение с подозрительным Чёрным не прошло даром: — С чего тебе помогать мне? — Видишь траур? — Стервятник оттягивает чёрную ткань своей блузы. — Не ты один потерял близкого. Я просто сочувствую. И могу помочь. Если ты решишься прямо сейчас. Но ты, как я вижу, заразился от нашего дорогого пса скептицизмом… — птичий вожак встаёт и делает вид, что собирается уйти. Это действует. — Почему бы не попробовать? — Соглашается Курильщик и мгновение смотрит на спящего Чёрного, размышляя, стоит ли будить того. Чёрный так много заботится и беспокоится о нём, что давно уже заслужил обратной заботы. Курильщик разглаживает на нём пёсье одеяло и, отчаянно краснея, осторожно целует в щеку. Тот переворачивается во сне и продолжает спать. Курильщик забирается в коляску и следует за патлатой птичьей головой по тёмным коридорам Дома. Следовать приходится недолго — им, как оказывается, в Четвёртую. Там, как и всегда, царит желтоватый полумрак с кофейным ароматом. Шакал Табаки восседает посреди общей кровати, обвешанный, как всегда, самой разной аксессуарной мишурой. Но что-то не так в его облике. Что-то изменилось — это угадывается и в самом Табаки, в его выражении лица, странно уставшем и… постаревшем? И в окружающей обстановке — тоже. Стервятник подходит к Шакалу и шепчется с ним, причём в Курильщиковы уши вливаются странные слова про каких-то хранителей и шестерёнки. Через несколько минут, а может, веков — время как-то странно ведёт себя здесь, — Стервятник протягивает ему маленькую серую шестерёнку: — Еле выпросил. — И произносит по буквам: — Ни-ко-му. *** Эрик очнулся под листом огромной монстеры, и сразу же наткнулся взглядом на ошеломлённые глаза Чёрного. — Мне дали Шестерёнку. — Наши сны — прошлый круг. — Но Шестерёнка была одна… — Растерянно прошептал Эрик. Как же ты перебрался? — Ну, это было сложно, — улыбнулся чуть смущённо Чёрный. Пришлось поверить во всю эту чепуху и долго подлизываться к Шакалу. — Ради меня? — Конечно, ради тебя, ради кого ещё. Ты хотел быть рядом с отцом, а я хотел быть рядом с тобой. Эриково сердце как-то странно дернулось и зависло в дерзком замысле поцелуя, но тут внезапно с кровати Стервятника раздался громкий крик боли.