Крылья свободы

852 год. Дождь. Он лил такой густой и плотный, словно небо опрокинуло на нас всю воду мира разом. Было не разобрать, где заканчивается серое небо и начинается серое море — всё смешалось в сплошную колышущуюся мглу. Холодные капли били по лицу, затекали за воротник, струились по спине ледяными ручейками. Я давно перестала чувствовать пальцы — они онемели, намертво вцепившись в рукоять бинокля. Вода стекала с капюшона, заливая глаза, но я не решалась оторваться от смотрового стекла ни на секунду. Корабль. Он появился из утреннего тумана, как призрак, как воплощение всех наших страхов. Сначала — размытое пятно на горизонте. Потом — очертания мачт. Потом — тёмный, хищный силуэт, разрезающий свинцовые волны. Он приближался медленно. Неумолимо. В ушах шумела кровь. Или это был дождь. Или ветер. Я уже не различала. — Дождались, — прошипел Леви. Я вздрогнула. Я даже не заметила, что задержала дыхание. Лёгкие горели, требуя воздуха, но я не могла заставить себя выдохнуть. Словно вместе с выдохом уйдёт последняя надежда на то, что это — ошибка, мираж, игра света и тени. Но это не было ошибкой. — Этого мы ждали почти год, — голос Леви звучал глухо, перекрывая шум ливня. — Враги. Наконец-то прибыли. «Наконец-то?» Сколько раз за этот год я просыпалась от мысли, что они придут. Что однажды утром горизонт почернеет от парусов, что небо заполнят летающие суда, о которых говорилось в дневниках Гриши, что берег вздрогнет от взрывов. Мы готовились. Тренировались. Строили укрепления. И всё равно — когда этот день настал, сердце провалилось куда-то в живот и забилось там мелкой, противной дрожью. Я опустила бинокль и обернулась. Мой отряд лежал в мокрой траве, вжавшись в камни, и каждый из них смотрел туда же, куда только что смотрела я. На корабль. Джейн кусала губу — я видела, как на розовой коже проступила белая полоса от зубов. Она старалась дышать ровно, но плечи мелко подрагивали. Не от страха — от холода. Эд не отрывал пальцев от рукоятей клинков. Он всегда так делал перед боем — сжимал их так сильно, что костяшки белели. Миша прикрывал плечом Эмму. Девочка молчала, как всегда, и смотрела на горизонт абсолютно пустыми, спокойными глазами. Иногда мне казалось, что Эмма вообще ничего не боится. Иногда — что она просто разучилась показывать страх. Ник не шутил. Я вдруг осознала, что не слышала его голоса с самого рассвета. Ник Тельман, который умудрялся отпускать шуточки даже на тренировках, когда падал с УПМ и вывихивал плечо, — молчал. Смотрел на корабль и молчал. Клара поправила волосы. Они были мокрыми, растрёпанными и не хотели слушаться, выбивались из-под капюшона и прилипали к щекам. Она снова попыталась их уложить — это был жест отчаяния, стремление сохранить достоинство в неизвестности. Я перевела взгляд дальше. Отряд Леви: Жан, Конни, Саша — напряжённые, готовые к бою. Микаса — как статуя из камня, только в глазах была жизнь. И Армин, приникший к подзорной трубе, с побелевшими от напряжения пальцами. Эрен. Он лежал на самом краю утёса, вросший в мокрую землю, и смотрел вперёд не мигая. Его лицо было абсолютно спокойно. Пусто. Как у человека, который уже принял решение, от которого не отступит. Я отвернулась. — Один, — голос Ханджи прорвался сквозь шум дождя. Она не отрывалась от подзорной трубы, прижав её к глазу так плотно, словно это было продолжением её тела. Мокрая повязка на месте левого глаза потемнела и облепила впадину, как вторая кожа. — Корабль всего один. Она опустила трубу и повернулась к Эрену. — Когда войдёт в бухту — превращайся. Отрежь путь к отступлению. Чтобы ни одна тварь не ушла обратно и не привела подкрепление. Эрен кивнул. Один короткий, резкий кивок. Ни слова. Словно ему было всё равно. — Погасить костры и фонари, — распорядилась я. Голос звучал хрипло и отстранённо. — Немедленно. Отряд зашевелился. Джейн бросилась к ближайшему костру, затаптывая угли мокрыми сапогами. Эд выдернул фонарь из крепления и задул фитиль. Тьма сгустилась, обступив нас плотной стеной. Мы ждали. Корабль входил в бухту. Я снова поднесла бинокль к глазам и чуть не выронила его от неожиданности. Корабль был огромным. Я никогда не видела таких больших судов. Наши рыбацкие лодки, скользившие по каналам от одной Стены к другой, казались игрушечными рядом с этим гигантом. Судно было обшито железными листами, из массивной трубы поднимался черный дым, растворяясь в небесной синеве. Палуба кишела людьми. Фигурки метались, сталкивались, жестикулировали. Я видела распахнутые в крике рты — беззвучные отсюда, с утёса. Кто-то бежал к пушкам. Кто-то пытался спустить шлюпку. Кто-то просто стоял, задрав голову, и смотрел на берег, откуда на них надвигалась смерть. Они знали. Они знали, что мы здесь. — Сейчас, — выдохнула Ханджи. Эрен встал. Он поднялся медленно, без спешки, как человек, который собирается сделать привычную работу. Дождь стекал по его лицу, волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, глаза смотрели вперёд. Он опустился на колени. Вцепился пальцами в мокрую землю. И — ударила молния. Жёлтое, ослепительное сияние разорвало ночную синеву, заставив меня зажмуриться даже сквозь ладони. Воздух вздрогнул. Брызнула кровь, пар, плоть — и из этого месива, из этой жертвенной вспышки поднялся Атакующий титан. Он прыгнул. Вода взметнулась фонтаном, когда его ноги обрушились на дно бухты. Волна ударила в борт корабля, качнув его, как игрушку. Путь к отступлению был отрезан. Я снова прижала бинокль к глазам. На палубе воцарился хаос. Теперь я видела их лица. Искажённые ужасом, перекошенные криком. Кто-то упал на колени и, кажется, молился. Кто-то схватил ружьё, целясь в титана, которого невозможно было поразить сталью. Пушкари возились у орудий, трясущимися руками забивая заряды. «Слишком поздно», — подумала я. — «Вы уже проиграли. Вы даже не успеете выстрелить». А потом я увидела его. Высокий человек в военной форме. Он стоял на полуюте, возле штурвала, и не двигался. Вокруг него метались матросы, кто-то кричал, кто-то падал, кто-то пытался спрятаться — а он стоял. Спокойный. Неподвижный. Как скала среди бушующего моря. Его лица не было видно — каска скрывала черты. Но поза… поза выдавала в нём не жертву. Не пленника. Хозяина положения. Он поднял руку. В ней был пистолет. Выстрел прозвучал глухо, почти буднично. Даже отсюда, с утёса, сквозь шум дождя и ветра, я услышала этот сухой, резкий хлопок. Голова капитана — мужчины в расшитом мундире, стоявшего на мостике — дёрнулась. Кровь брызнула во все стороны. И он рухнул на палубу, даже не вскрикнув. Я вздрогнула. Бинокль дрогнул в руках, картинка смазалась. Я опустила его, часто моргая, пытаясь осознать увиденное. «Он убил своего капитана. Зачем? Почему?» — Миша, — сказал я хрипло, севшим голосом. — Готовьтесь. Передай отряду. Миша кивнул и бесшумно отполз назад, в темноту. Высокий человек на палубе опустил пистолет, сунул его за пояс и повернулся к берегу. Он смотрел прямо на нас — я чувствовала этот взгляд даже сквозь расстояние, сквозь дождь, сквозь серую пелену утра. — Ханджи, — голос Леви был холодным, как морская вода. — Выходим. Зоэ кивнула. Она встала во весь рост, расправив плечи, и дождь хлестнул её по лицу, но она даже не моргнула. — Разведкорпус! — крикнула она. — Всем оставаться на позициях! Она шагнула вперёд. Леви — рядом. Две тёмные фигуры на фоне серого неба. Я смотрела им в спины и считала удары сердца. Раз. Два. Три. Они спускались к берегу. Люди с корабля сходили на сушу, как сомнамбулы. Шлюпки одна за другой утыкались в мокрый песок, и из них выбирались мокрые, перепуганные люди. Они оступались, падали на колени, поднимались и снова шли вперёд — потому что позади них стоял титан, от которого невозможно убежать. Я смотрела на них, и жалость охватывала меня. «Враги», — напомнила я себе. — «Они пришли убивать нас. Они — марлийцы. Они создавали титанов. Они сбрасывали людей на наш остров десятилетиями». Но внутри, где-то глубоко, ворочалось что-то другое. Слишком знакомое. Этот затравленный взгляд. Эти дрожащие руки. Эта обречённость в каждом движении. «Так смотрели мы, когда за нами пришли Рейнер и Бертольд. Так смотрели жители Шиганшины, когда рухнула Стена. Так смотрела я, когда над моим домом поднялась бронированная морда». Жалость — скользкая, липкая, ненужная — поднялась изнутри и застряла в горле горьким комком. Вперёд вышла женщина. Я сперва приняла её за мужчину — слишком высокая, слишком широкоплечая, со слишком резкими чертами лица. Мокрая одежда облепила худощавое тело, светлые волосы намокли и потемнели. Но голос, когда она заговорила, был женским. — Я приветствую вас! — крикнула она, поднимая пустые ладони. — Я готова к мирным переговорам! Её голос не дрожал. Странно. Все вокруг дрожали — от холода, от страха, от отчаяния. А эта женщина стояла прямо и смотрела в лицо «дьяволам с острова» без тени ужаса. «Она либо очень храбрая», — подумала я. — «Либо очень безумная». — Выходите! — крикнула Ханджи. Кусты зашелестели. Разведчики поднимались из укрытий, как призраки — бесшумные, смертоносные, в чёрных плащах, с блестящими лезвиями за спиной. Дождь стекал по металлу, по коже, по лицам, застывшим в суровом спокойствии. Мы спускались к берегу. Марлийцы смотрели на нас. Их лица… Я не забуду эти лица никогда. Страх. Чистый, животный, первобытный страх. Не перед смертью — перед чем-то худшим. Перед чудовищами, перед исчадиями ада, перед теми, кого их с детства учили бояться и ненавидеть. Молодая девушка — лет двадцати, не больше — прижалась к руке взрослого мужчины и смотрела на меня круглыми, как монеты, глазами. Её губы беззвучно шевелились. «Молится», — поняла я. — «Она молится своим богам, чтобы мы не тронули её». Я отвернулась. И тут я увидела его. Молодой человек лет девятнадцати, может быть, чуть старше. У него были белые вьющиеся волосы, влажные и прилипшие к вискам, они падали на лоб тяжёлыми кудрями. Одет он был в обычную форму, ничем не выделяющуюся. Но он стоял не так, как остальные. Не сбивался в кучу. Не прятал взгляд. Не вжимал голову в плечи. Руки держал в карманах. Плечи расслабил. И он смотрел. Смотрел на нас не со страхом. Не с ненавистью — даже с ней было бы проще. С холодным, спокойным, ледяным превосходством. «Мы для него — насекомые. Мерзкие, опасные, но насекомые. Которых можно раздавить». Внутри кольнуло. «Такой же взгляд был у Бертольда. Когда он стоял перед Армином. Когда смотрел на разрушенную Шиганшину. Когда говорил, что «жалеет, но это необходимо»». Я сжала рукоять клинка. Белокурый парень перевёл взгляд на меня. Наши глаза встретились. Он не отвернулся. Я — тоже. — Меня зовут Елена, — женщина улыбнулась Ханджи так, словно они были старыми подругами. — И я прошу лишь об одном — дайте нам шанс поговорить. Ханджи смотрела на неё долго. Очень долго. Я видела, как работают её мысли — быстрые, лихорадочные, перебирающие варианты, взвешивающие риски. — Хорошо, — сказала она наконец. Елена кивнула. Она обернулась к своему спутнику — темнокожему мужчине, который стоял чуть позади, молчаливый и неподвижный. Он шагнул вперёд и встал рядом с ней. И тут — тишина. Такая внезапная, такая абсолютная, что я слышала только дождь и своё дыхание. Разведчики смотрели. Все. Как один. На его кожу. — Это… — выдохнул Конни. Громко. На весь берег. — Это первый раз, когда я вижу человека с такой кожей… — Рот закрой, — прошипел Жан, дёргая его за рукав. — Не позорь нас. — Я не позорю, я просто констатирую факт! У него кожа… она же совсем чёрная! Как уголь! Как смола! Я никогда… — Конни, заткнись, бога ради… Но Конни не мог заткнуться. Он таращился на темнокожего мужчину так, словно тот был пришельцем из другого мира. Впрочем, он и был пришельцем из другого мира. Мы никогда не видели таких людей. Ни в Стохессе, ни в Митре, ни в Шиганшине. Нигде за Стеной. Мы вообще никого не видели, кроме себя. А теперь перед нами стоял человек с кожей цвета обсидиана, с курчавыми короткими волосами, с широким носом и спокойными, внимательными глазами. И он смотрел на нас так же, как мы — на него. «Мы друг для друга — чудовища», — подумала я. — «Они боятся нас, потому что мы «дьяволы». А мы боимся их, потому что они — другие». — Леви, — голос Ханджи вырвал меня из оцепенения. — Рейна. Вы со мной. Я шагнула вперёд. — Отряд, — сказала я, не оборачиваясь. — Следить за нашими новыми гостями. Миша, ты старший. — Есть, капитан. — Никаких самовольных действий. Никаких глупостей. Просто смотреть. — Я понял. Я пошла за Ханджи и Леви.

***

В палатке воздух был другим. Спёртым, тяжёлым, пропитанным сыростью промокшего брезента и острым запахом старого дерева, из которого сколотили этот грубый стол. Капли дождя барабанили по туго натянутой ткани — мерно, неумолимо, словно отсчитывали секунды, отпущенные нам на этот разговор. Где-то в углу, у самого входа, дрожал огонёк керосиновой лампы, и его живое, трепетное пламя отбрасывало на стены пляшущие тени — они тянулись, изгибались, накрывали нас своими бесшумными крыльями. Я сидела, выпрямив спину так, что, казалось, позвонки вот-вот хрустнут. Ладони лежали на столешнице — неподвижные, тяжёлые, словно приросшие к шероховатому дереву. Я старалась дышать ровно, но каждый вдох давался с усилием: воздух здесь был слишком густым, слишком насыщенным чужим присутствием. Напротив меня сидела Елена. Я рассматривала её так, как рассматривают опасного зверя, который замер в надежде, что его не заметят. Светлые волосы — влажные, потемневшие от морской воды, тяжёлыми прядями падали на лицо. Высокий лоб, острые скулы, бледная кожа, которая, казалось, никогда не видела солнца. И глаза. Спокойные, прозрачные, цвета выцветшего неба перед рассветом. В них не было страха. Не было ненависти. Не было ничего, что я могла бы опознать и к чему могла бы подготовиться. Это пугало больше, чем любая угроза. Рядом с ней сидел Оньянкопон. Я с трудом запомнила это имя — оно было чужим, непривычным, состояло из звуков, которые редко слетали с наших губ. Он сидел молча, сложив крупные руки на столе, и его кожа — тёмная, глубокая, как океан в безлунную ночь — впитывала свет лампы, не отражая его. Я ловила себя на том, что смотрю на него слишком долго. На широкий нос, на крупные мягкие губы, на короткие курчавые волосы, влажные от дождя. На глаза — тёмные, внимательные, с желтоватыми белками, которые казались светящимися в полумраке. «Другой», — думала я. — «Совсем другой. Не такой, как мы. Не такой, как те, кого я видела за Стеной. Не такой, как титаны. Просто — другой человек». И этот другой человек сейчас сидел напротив меня, и от него пахло солью, железом и чем-то ещё — пряным, незнакомым, чужим. Ханджи ёрзала на стуле. Я видела, как её пальцы, лежащие на столешнице, мелко подрагивают. Как она то сжимает их в кулак, то снова расслабляет. Как её единственный глаз — второй скрывала повязка, и под ней пульсировала пустота — лихорадочно бегает по предметам, разложенным перед марлийцами. — Оружие, — сказал Леви. Его голос прозвучал резко, сухо, как треск сухой ветки под сапогом. Елена улыбнулась. Это была странная улыбка. Не вымученная, не подобострастная. Спокойная, даже снисходительная. Она опустила руку за пазуху, и я заметила, как напряглись плечи Леви, как его пальцы на долю секунды сжались в кулак под столом. Но Елена не делала резких движений. Медленно, плавно, она извлекла из-под мокрого плаща пистолет и положила его на стол. Металл глухо стукнул о дерево. Я смотрела на это оружие, не в силах отвести взгляд. Оно было совсем не похоже на наши громовые копья — тяжёлые, громоздкие, сработанные на скорую руку из того, что нашлось в кузницах Стохеса. Этот пистолет был изящным. Длинный ствол, плавные линии, рукоять, инкрустированная перламутром. Он походил на дорогую игрушку, на украшение, на вещь, которую держат в бархатном футляре и достают лишь по особым случаям. Но я знала, что это оружие убивает. Я видела, как оно размозжило голову капитана за секунду. Оньянкопон положил на стол револьвер. Маленький, аккуратный, с барабаном на пять зарядов. Тёмная сталь, потертая рукоять — этим оружием пользовались часто, долго, бережно. Он смотрел на револьвер с каким-то странным выражением — не гордости, не сожаления. Просто констатации. «Это моё оружие. Это часть меня. Я отдаю его вам, потому что так надо». — Ох… — выдохнула Ханджи. Она подалась вперёд, как мотылёк на пламя, и её пальцы сами собой потянулись к пистолету. — Это же… это механизм? Как он работает? Здесь пружина? А порох? У вас есть порох? А как вы целитесь? А калибр? А дальность стрельбы? — Ханджи, — Леви пнул её под столом. — Ай! — Подбери челюсть. — Я не… — Не выставляй нас простаками. Ханджи обиженно замолчала, но её глаз всё ещё жадно ощупывал оружие. Я знала этот взгляд. Так она смотрела на титанов, когда мы впервые привели пленника в подземелье. Так она смотрела на обломки УПМ, которые мы привозили с вылазок. Так она смотрела на всё, что не понимала, но отчаянно хотела понять. — Итак, — голос Елены прозвучал мягко, убаюкивающе. Она сложила руки на столе, и я заметила, какие у неё длинные пальцы — тонкие, белые, с аккуратным маникюром. Пальцы пианистки. Или убийцы. — Я расскажу вам правду о Марли. Она говорила. Я слушала. И с каждым её словом внутри меня разрасталась холодная, липкая пустота. Миллион солдат. Я попыталась представить это число. Миллион. Тысяча тысяч. Если выстроить их в шеренгу, плечом к плечу, она протянется от Стохеса до Шиганшины и дальше, до самого моря. Если они пойдут в атаку, земля задрожит под их сапогами. Если они поднимут крик, небо упадёт на землю. Миллион. А нас — меньше двух сотен. Три флота. Я видела один корабль. Огромный, чёрный, с ощетинившимися пушками. А их — три флота. Десятки, сотни таких кораблей. Они обступят наш остров со всех сторон, возьмут в кольцо, из которого не вырваться. Разработка нового оружия. Я посмотрела на пистолет на столе. Маленький, изящный, смертоносный. Если они умеют делать такое, что же они придумают завтра? Послезавтра? Через год? И — воздушные силы. — Воздушные? — переспросила Ханджи. В её голосе звучало то же, что я чувствовала внутри себя: недоверие, смешанное с благоговейным ужасом. — Что значит — воздушные? Оньянкопон подал голос впервые. — Механизмы, — сказал он. Голос у него был глубокий, низкий, с незнакомым певучим акцентом. — Которые поднимаются в небо и летят. Как птицы. Они могут пересечь Стены по воздуху. Им не нужны ворота. Им не нужны проходы. — Он замолк на секунду, а затем продолжил. — Им не нужна земля. — Они прибудут с неба?! — Ханджи вскочила, опрокинув стул. Её единственный глаз расширился, зрачок дрожал. — Леви, ты понимаешь? Они прибудут С НЕБА! Мы готовились к атаке с моря, с суши, а они — с неба! Мы не можем защитить небо! У нас нет ничего, чтобы сбивать их! Они будут падать на нас сверху, как камни, как молнии, мы даже не увидим их, пока они не… — Сядь, — сказали мы с Леви одновременно. Наши голоса слились в один — резкий, холодный, не терпящий возражений. Ханджи села. Она дышала часто, прерывисто, и я видела, как дрожат её пальцы, сжимающие край столешницы. — Продолжай, — сказал Леви, глядя на Елену. Та кивнула, словно ничего необычного не произошло. Я смотрела на неё в упор. — Если у Марли столько сил, — мой голос прозвучал ровно. Спокойно. Как лезвие, которое медленно вынимают из ножен. — Если у них миллион солдат, три флота, летающие машины и новое оружие, — я сделала паузу, — чего они ждали целый год? Елена выдержала мой взгляд. Не отвела глаз. Не моргнула. Её зрачки — бледные, почти прозрачные — смотрели прямо в мои, и я чувствовала, как внутри закипает глухая, бессильная ярость. «Ты не боишься. Почему ты не боишься?» — Одна из причин — обыкновенные титаны, — сказала она. Я замерла. — Марли создала их, — продолжала Елена. — Марли десятилетиями сбрасывала их на ваш остров. Сотнями. Тысячами. Они бродили по Парадизу, пожирали ваших людей, превращали вашу землю в ад. Марли думала, что это будет вашей смертью. Она наклонила голову. — Но это стало вашей защитой от них. Тишина. — Любой корабль, который приближался к вашему берегу, встречали титаны. Они выходили из лесов, из воды, из-за скал. Они не разбирали, кто свои, кто чужие. Они просто пожирали всех. И марлийские экспедиции гибли одна за другой. Я молча смотрела на неё, не в силах что-либо сказать. «Титаны. Которые убивали моих товарищей. Которые разрушили мой дом. Которые сожрали Ивейн и Рика. Наша защита?» Я почувствовала, как губы сами растягиваются в усмешке. Горькой, хищной, недоброй. — Забавно, — сказала я. — Титаны убили столько наших людей. По воле Марли. А теперь вы сами загнали себя в ловушку. — Очень смешно, — сказал Леви. Его голос был абсолютно пуст. Елена улыбнулась. — Вы так спокойно сидите здесь, — сказала она. — Разговариваете со мной. Слушаете меня. Не торопитесь убивать или брать в плен. — Она сделала паузу. — А ведь скоро взойдет солнце. Она повернулась к Ханджи. Посмотрела ей прямо в глаз. — Титанов больше нет на Парадизе, верно? Ханджи открыла рот. Леви не дал ей ответить: — Допустим. Елена выдохнула. Это был не вздох облегчения. Не выдох страха. Что-то другое — уважение? Изумление? Я не могла определить. — Это впечатляет, — сказала она. — Вы уничтожили их. Всех. За один год. — Она покачала головой. — Марли даже не представляет, с кем имеет дело. — Вторая причина, — холодно напомнила я. — Почему Марли до сих пор не напала на нас? Елена перевела взгляд на меня. — Марли воюет, — просто сказала она. — С несколькими государствами одновременно. Коалиция южных держав теснит их на море. Восточные народы подняли восстание в горах. Северные территории требуют независимости. — Она помолчала. — Им не до острова дьяволов. На данный момент. — Им не до нас, — медленно повторила Ханджи. — Потому что они заняты войнами, которые сами развязали. — Да. — И вы, — Ханджи откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. — Вы — потомки завоеванных Марли народов. Вы примкнули к их армии, чтобы отомстить изнутри. Вы шпионы. Елена улыбнулась. Устало. Почти печально. — Вряд ли кто-то назвал бы нас настоящими шпионами, — сказала она. — Марли отобрала нашу родину. Марли убила наши семьи. Марли превратила нас в пушечное мясо, в солдат, которых отправляют на верную смерть в первых рядах. — Она помолчала. — Мы просто потеряли мужество противостоять им. — Мужество? — повторила я. И закатила глаза. — У тебя его очень даже предостаточно, на первый взгляд. Убила своего капитана прямо на глазах у всей команды. Высадилась на проклятый остров. Сидишь здесь, разговариваешь с нами, как с равными, и даже не дрожишь. Елена посмотрела на меня. — Сил у нас мало, — сказала она. — Очень мало. Мы — горстка людей без родины, без армии, без будущего. — Она мягко улыбнулась. — Но у нашего лидера сил много. Я ждала. — Зик Йегер. Эти два слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Я слышала, как они ударились о дно, как разошлись круги по воде. — По его воле мы стали антимарлийскими добровольцами, — продолжала Елена. — По его воле я застрелила своё руководство пять минут назад. По его воле мы здесь. — Она смотрела мне в глаза. — Его цель — освободить всех элдийцев. «Зик Йегер. Звероподобный титан». Я закрыла глаза — и увидела. Каменный дождь. Глыбы величиной с телегу падают с неба, крушат Стену, крушат людей, крушат землю. Крики. Кровь. Тела разведчиков, разорванные в клочья. Эрвин, лежащий на камнях с пробитой грудью, и его глаза — всё ещё живые, всё ещё смотрящие вперёд, на недостижимую мечту. «Зик Йегер. Убийца». Мои пальцы сжались в кулаки под столом. Ногти впились в ладони — я почувствовала боль, но не обратила на неё внимания. Я смотрела на Елену и видела не её — видела шерсть, длинные руки, умные, страшные глаза. — Мы можем помочь вам, — продолжила Елена. — У нас есть информация о марлийских гарнизонах. О перемещениях флота. О планах командования. У нас есть ресурсы, связи, люди, готовые рисковать жизнью ради свободы. — Она наклонилась вперёд. — Марли не вечна. Она прогнила изнутри. Мы уничтожим её. Мы вырвем этот гнилой зуб и никогда не позволим ему вырасти снова. Ханджи молчала. Я видела, как она смотрит на Елену. Как её единственный глаз — живой, горячий, лихорадочный — бегает по лицу марлийки, пытаясь прочесть правду. — Мы обсудим это, — сказала Ханджи наконец. — С вышестоящим руководством. С королевой. С военным командованием. — Она помолчала. — А пока — вы останетесь здесь. На берегу. Под наблюдением. Вам предоставят палатки, еду, воду. Но за вами будут следить всегда. — Разумно, — кивнула Елена. — Леви, — Ханджи повернулась к нему. — Размести их. Леви кивнул. Он встал. Ханджи встала. Я же осталась сидеть, смотря на Елену. «Ты лжёшь. Я не знаю, в чём. Я не могу доказать. Но ты лжёшь. Или не лжёшь. Может быть, ты говоришь правду. Может быть, ты действительно веришь в то, что говоришь. Может быть, ты действительно хочешь свободы для всех элдийцев. Но ты служишь ему. Зику Йегеру. Убийце моих товарищей. Этого я не прощу». — Идёмте, — сказал Леви. — Я провожу. Они уже собирались встать, когда я окликнула их. — Стоять. Мой голос прозвучал тихо. Почти спокойно. Почти вежливо. Но они замерли. Я встала. Медленно обошла стол. Каждый шаг отдавался в висках глухим, тяжёлым стуком. Я слышала своё дыхание — ровное, размеренное. Слышала, как скрипят половицы под моими сапогами. Слышала, как где-то далеко, за стенами палатки, всё ещё хлещет дождь. Я встала за спиной Елены. Она сидела неподвижно. Я видела её затылок — светлые волосы, влажные, сбившиеся в тяжёлые пряди. Видела, как напряглись её плечи. Как дрогнули лопатки под мокрой тканью плаща. Я подняла руки. И резко, с глухим, тяжёлым грохотом, опустила ладони на стол перед ней. Она оказалась в ловушке. Между моих рук — справа и слева. Между моим телом — сзади. Между столешницей — спереди. Я наклонилась к самому её уху. — Я не верю, — прошептала я, — ни единому твоему слову. Я слышала ее сердце. Сквозь шум дождя, сквозь грохот собственной крови в ушах, сквозь тяжёлое, напряжённое молчание, повисшее в палатке. Оно билось часто-часто, как птица в силках. «Боишься. Всё-таки боишься». — Но ты пока будешь жить, — продолжала я. — Ты нужна нам. Твоя информация. Твои связи. Твои корабли. Но если ты решишь нас предать. Если пойдёшь против нас любым другим путём. Если я узнаю, что ты — шпионка не на нашей стороне, а на стороне Марли. Если я узнаю, что ты работаешь на Зика Йегера против нас. — Я сделала вдох. — Я убью тебя собственноручно. Елена молчала очень долго. Я видела, как вздымается и опадает её грудь. Как мелко подрагивают ресницы. Как на виске пульсирует тонкая голубая жилка. Потом она медленно, очень медленно повернула голову. Её глаза — бледные, прозрачные — встретились с моими. — Зик рассказывал мне о вас, — сказала она. Я не шевелилась. — Рейна Вагнер. — Она говорила тихо, почти ласково. — Та, что приютила Энни. Женскую особь. «Энни». — Она была вашим врагом. Она убила ваших товарищей. Она предала вас. А вы — вы взяли её в свой дом. Кормили. Одевали. Грели холодными ночами. — Елена смотрела мне в глаза. — Полюбили, как сестру. Я молчала. — Та, что с остервенением защищала Эрена Йегера. На вид — хрупкая женщина. Но внутри — сталь. — Она улыбнулась. — Это вызывает восхищение. — А ты у меня — нет, — ответила я. Мой голос был абсолютно пуст. — Запомни моё обещание. Я оттолкнулась от стола и вышла из палатки. Дождь кончился. Небо на востоке начинало светлеть — медленно, неохотно, словно не хотело открывать нам новый день. Серые, тяжёлые тучи расходились, открывая бледную, выцветшую голубизну. Где-то далеко, за горизонтом, вставало солнце — я не видела его, но чувствовала, как воздух становится чуть теплее, как ветер стихает, как дождевые капли на листве начинают тихо звенеть, падая вниз. Я стояла у входа в палатку и смотрела на берег. Наши солдаты уже помогали марлийцам — ставили палатки, раздавали сухие одеяла, таскали воду. Я видела Джейн, которая протягивала флягу молодой девушке — той самой, что молилась при высадке. Девушка взяла флягу дрожащими руками, сделала глоток и вдруг разрыдалась — громко, навзрыд, уткнувшись лицом в плечо Джейн. Моя разведчица замерла. Потом неуклюже, неловко погладила девушку по голове. «Мы — дьяволы с острова. Для них мы пожиратели сердец, исчадия ада и проклятое отродье. Но дьяволы не даруют врагам воду и не гладят их по голове». Я перевела взгляд. Белокурый парень стоял чуть поодаль, у самой кромки воды. Он не помогал ставить палатки. Не брал одеяла. Не разговаривал ни с кем. Просто стоял, смотрел на море и ждал. Его руки были в карманах. Плечи расслаблены. «Чего ты ждёшь?» — подумала я. — «Чего ты ждёшь здесь, на этом берегу, среди врагов, которые могли бы убить тебя в любую секунду?» Он не обернулся. Я пошла к утёсу. Ноги несли меня сами — я почти не чувствовала земли под сапогами. Где-то позади осталась палатка с её спёртым воздухом и тяжёлыми взглядами, где-то позади осталась Елена с её пустыми, прозрачными глазами, где-то позади остался Леви, отдающий короткие, резкие приказы. Я шла вперёд, туда, где ветер был сильнее, где дождь наконец-то кончился, где небо на востоке начинало розоветь, обещая новый день. Утёс встречал меня тишиной. Они сидели все вместе — мои дети, мои солдаты, моя семья, которую я собрала по крупицам из пепла, крови и боли. Жан — на корточках, обхватив колени руками, смотрел куда-то вниз, на берег, где марлийцы уже начинали разбивать лагерь. Конни лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в светлеющее небо — на его лице застыло выражение усталого, вымученного спокойствия. Саша сидела рядом с ним, поджав ноги, и машинально теребила край промокшего плаща. Армин примостился на плоском камне, сжимая в пальцах какую-то бумагу — карту, заметку, я не видела отсюда. Его плечи были напряжены, светлые волосы, мокрые и растрёпанные, падали на лоб, закрывая глаза. Рядом с ним, как всегда, застыла Микаса — неподвижная, бесстрастная, живая статуя, вырезанная из мрамора и стали. Только её руки, сцепленные в замок на коленях, чуть подрагивали. И Эрен. Он сидел чуть поодаль, на самом краю утёса, свесив ноги в пропасть. Его спина была прямой, плечи расправлены, голова чуть наклонена — он смотрел вниз, на корабль, застывший в бухте, на маленькие фигурки людей, копошащихся на берегу. Он сидел так неподвижно, что казался частью этого утёса, частью этого камня, частью этого серого, пробуждающегося утра. Я подошла ближе. Мои сапоги хрустели по мокрому гравию — звук показался мне оглушительным в этой утренней тишине. — Капитан! Жан вскочил первым, как на пружинах. Его лицо, еще несколько секунд назад расслабленное и усталое, мгновенно собралось в напряженную, внимательную маску. Глаза — серые, почти прозрачные в этом бледном свете — впились в меня, пытаясь прочесть ответ до того, как я открою рот. — Как прошло? Я перевела дыхание. — Пока судить рано. Жан разочарованно выдохнул. Конни откинулся обратно на траву. Саша снова уставилась в одну точку. Я отошла чуть в сторону, к самому краю утёса, и посмотрела вниз. Наши разведчики уже помогали марлийцам. Я видела Джейн, которая тащила охапку сухих одеял к одной из только что поставленных палаток. Видела Эда, который жестикулировал перед группой растерянных матросов, объясняя — судя по резким движениям рук — куда ставить ящики с припасами. Миша и Эмма молча раздавали хлеб и воду. — Это была проверка. Голос прозвучал так неожиданно, так резко, так холодно, что я вздрогнула всем телом. Я обернулась. Эрен сидел всё там же, на краю утёса, и смотрел не на меня, не на берег, не на корабль. Он смотрел прямо перед собой, в туманную дымку над морем, и его голос был абсолютно пуст. Ни эмоций, ни интонации, ни жизни. — Не настоящая военная операция, — продолжал он. — Не вторжение. Не атака. Всего лишь проверка. Разведка. Они хотели посмотреть, что мы собой представляем. Я смотрела на него. Его правая рука лежала на груди. Пальцы сжимали кулон — тот самый, с Крыльями Свободы, который я надела ему на шею в день своей свадьбы. Старый, поцарапанный металл тускло блестел в утреннем свете. «Ты носишь его», — пронеслось у меня в голове. — «Ты обещал не снимать. Ты сдержал обещание. Но кто ты теперь, Эрен?» Я кивнула. Медленно. Задумчиво. Словно соглашаясь с его словами, но на самом деле не зная, что ответить. — Удалось узнать полезную информацию? — спросил Армин. Его голос прозвучал тихо, почти робко. Он подался вперед, сжимая в пальцах свою помятую карту, и смотрел на меня с тем же отчаянным, жадным любопытством, с которым когда-то разглядывал книжку о внешнем мире. — Да, — сказала я. — Удалось. И я рассказала им всё. О миллионах солдат, выстроенных в длинные шеренги. О трех флотах, покрытых черными парусами и пушками. О новом оружии, которое из металла и пороха делает убийство быстрым и чистым, без следа грязи и крови. О воздушных силах. — Механизмы, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — Которые поднимаются в небо и летят. Как птицы. Они могут пересечь Стены по воздуху. Армин побелел. Я видела, как кровь отлила от его лица, как побелели губы, как расширились зрачки, поглощая синеву радужки. Его пальцы разжались, и карта упала на мокрые камни, но он не заметил. — С неба, — прошептал он. — Они прибудут с неба. — Да. — И мы ничего не можем сделать. У нас нет ничего, чтобы сбивать их. Мы даже не знаем, как они устроены. Мы даже не знаем, из чего они сделаны. Мы даже не знаем… Он замолчал. Я положила руку ему на плечо. Ткань плаща была мокрой, холодной, и под ней мелко дрожали мышцы. — Не сегодня, — сказала я. — Не завтра. Марли сейчас воюет на других фронтах. У них нет времени на нас. Я рассказала им про титанов — про то, как собственное оружие Марли стало нашей защитой. Про то, как Елена догадалась, что на Парадизе больше нет чистых титанов. — Она была впечатлена, — сказала я. — Сказала, что Марли даже не представляет, с кем имеет дело. Жан пнул камушек. Маленький серый голыш взлетел в воздух, описал короткую дугу и упал в траву, вяло отскочив от мокрой земли. — Этого мало, — сказал Жан. — Слишком мало. Миллион солдат. Три флота. Новое оружие. Воздушные силы… — Он поморщился. — Ну, теперь мы знаем, что это всё есть. И что? — И что? — переспросил Конни, садясь. — Этого недостаточно? — А что мы можем сделать с этой информацией? — Жан развел руками. — Мы ничего не можем. Сидим тут, на этом берегу, ждем, пока они придут и убьют нас. Или не придут. Или придут через год. Или через десять лет. Мы ничего не знаем. Он снова пнул камень. — Мало, — буркнул он. — Слишком мало. Я повернулась к восходящему солнцу. Оно поднималось над морем медленно, величественно, разливая по воде дорожку расплавленного золота. Серые тучи на горизонте заалели, налились теплом, и ветер, еще недавно холодный и пронизывающий, вдруг стал мягче, ласковее. — Кто умеет ждать, — сказала я, — получает всё. Я слышала, как дышат мои солдаты — устало, ровно, успокаиваясь. Слышала, как где-то далеко кричат чайки. Слышала, как плещется о берег море. — Это уже прогресс, — продолжала я. — Прогресс, которого никто не ожидал. Год назад мы даже не знали, что за морем есть кто-то живой. Год назад мы думали, что титаны — наказание богов. Год назад мы умирали десятками, пытаясь отвоевать клочок родной земли. Я помолчала. — А теперь мы сидим на берегу моря, разговариваем с врагами, которые хотят стать нашими союзниками, и узнаём, как устроен мир. Это — прогресс. Этого достаточно. На сегодня. Я встала. — Идите спать. Завтра мы отправляемся обратно за Стены. Конни заворчал. — Опять спать, — протянул он, поднимаясь на ноги и отряхивая мокрые штаны. — Мы, как всегда, пропустим всё самое интересное. — Мы всю ночь не спали, — сказала Саша. — Нужно набраться сил. — У меня их полно! — Ты храпел целых полчаса до прихода Рейны. — Я размышлял! — Ты храпел! — Я глубоко размышлял и издавал характерные для размышлений звуки! Саша закатила глаза, но я видела, как дёрнулись уголки её губ. Она толкнула Конни плечом, и они пошли вниз, к лагерю, переругиваясь вполголоса. — Мне хочется знать больше, — донеслось до меня. — Я хочу знать, какие там города, какие люди, какая еда… — Ты всегда думаешь о еде. — Я думаю о культуре! — Ты думаешь о том, можно ли съесть культуру. — Ну, если она съедобная… Их голоса стихли вдали. Я усмехнулась, провожая их взглядом. «Дети. Мои дети». — Я хочу навестить Энни, — тихо сказал Армин. Он не заметил, что говорит вслух. Не заметил, что я стою рядом. Его голос был обращен не ко мне — к Микасе, к ветру, к самому себе. — Когда мы вернемся за Стены. Я хочу… мне нужно… — Я знаю, — сказала Микаса. Её голос прозвучал ровно, спокойно. Но я видела, как сжались её пальцы на коленях. — Я пойду с тобой. — Спасибо. Мое сердце сжалось. «Энни. Моя маленькая девочка...» Она всплыла в памяти внезапно, ярко, болезненно — белокурая девочка с вечно настороженными глазами, которая сидела в углу моей комнаты, обхватив колени руками, и молчала часами. Я моргнула — и видение исчезло. Остался только холодный, мокрый утёс, розовеющее небо и тихий шёпот волн внизу. «Не думай. Не сейчас. Потом». Я отогнала мысли. — Рейна. Голос раздался прямо за моей спиной. Я обернулась. Эрен стоял рядом — так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь мокрую одежду. Я не слышала, как он подошел. Он двигался бесшумно, как хищник, как призрак. — Ты готова довериться марлийцам? — спросил он. Его голос был тихим. Спокойным. Почти нежным. Я посмотрела на него. В утреннем свете его лицо казалось бледным, почти прозрачным. Темные круги под глазами — следы бессонных ночей. Губы — тонкая, жесткая линия. И глаза. Когда-то они горели огнем. Полным ярости, гнева, отчаяния — живого, человеческого, понятного. Когда-то я смотрела в них и видела мальчишку, который поклялся убить всех титанов, и верила, что у него получится. Сейчас я смотрела в них — и видела лед. — Время покажет, — сказала я, пожав плечами. Если они докажут, что им можно верить, — поверим. Если нет — не поверим. Сейчас рано гадать. — Я готов, — сказал Эрен. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен куда-то за горизонт, за море, за край земли. — Я готов поверить им. Лишь бы это привело нас к свободе. Я смотрела на его профиль — жесткий, острый, чужой. — Ты слишком часто говоришь о ней в последнее время, — тихо сказала я. — О свободе. Эрен медленно повернул голову. Его глаза встретились с моими. — Разве Разведкорпус не стремился к ней всегда? — спросил он. Я растерялась. — Да, но… — Разве не за этим мы умирали сотнями? Разве не за этим Эрвин вел нас в ад? Разве не за это мы сражались все эти годы? — Да, но никто… Я замолчала. Эрен смотрел на меня не мигая. В его взгляде не было вызова — только странная, пугающая тишина. — Я лишь хочу продолжить, — сказал он. — Дело погибших товарищей. Дело моего отца. Он наклонился ближе. Совсем близко. Так близко, что я видела каждую ресницу, каждую пору на его коже, каждый отблеск света в его зрачках. — Это неправильно? — спросил он. — Никто, — мой голос прозвучал жестче, чем я хотела. — Никто не стремился к свободе с таким остервенением, как ты. Эрен отшатнулся. Словно я ударила его. Словно мои слова обожгли ему кожу. На мгновение — всего на одно короткое, ускользающее мгновение — я увидела в его глазах что-то живое. Боль. Удивление. А потом он улыбнулся. Это была не его улыбка. Не та, которой он улыбался, когда мы возвращались из вылазок живыми. Не та, которой он улыбался, когда Армин рассказывал о море. Не та, которой он улыбался в день моей свадьбы, краснея и путаясь в словах. Это была чужая улыбка. Хищная. Холодная. Страшная. — А Эрвин? — спросил он. И ушел. Я смотрела ему в спину. Он уходил медленно, не торопясь. Его шаги были ровными, уверенными. Плечи были расправлены. Голова поднята. Эрвин Смит. Человек, который жертвовал сотнями ради мечты. Который посылал солдат на смерть, не моргнув глазом. Который сказал: «Я не знаю, оправдают ли наши жертвы цель. Но мы должны верить, что оправдают». Он тоже стремился к свободе. Он тоже шел к ней по головам своих товарищей. Но он — командующий. Он нёс ответственность за тысячи жизней. «А ты — кто ты, Эрен?» — Что ты задумал, Йегер? — крикнула я. Мой голос сорвался, разлетелся над утёсом эхом. Эрен не обернулся. Его губы шевельнулись — я видела это даже на расстоянии, даже в сером утреннем свете. Они шевельнулись беззвучно, выдохнув слова в пустоту. «Ты всегда была такой понимающей, Рейна». «Всегда». Я не слышала. Но почему-то знала, что он сказал именно это. Он скрылся за камнями. А я осталась стоять на утёсе, сжимая в руке бесполезный бинокль, и смотрела, как над морем встаёт солнце.

***

Я откинула мокрый полог палатки и шагнула внутрь, и влажная ткань соскользнула с моих пальцев, с тихим шелестом возвращаясь на место, отсекая сырой, пропахший солью воздух снаружи от того, другого, что уже успел настояться здесь, под брезентом, — тяжелого, теплого, пропитанного усталостью и знакомым запахом металла и кожи, который всегда сопровождал Леви, куда бы он ни шел. Он сидел на спальнике, расстеленном на деревянном настиле, сооруженном нашими инженерами из остатков досок от разбитых ящиков. Его сгорбленная спина, опущенные плечи и чуть наклонённая голова выдавали глубокую сосредоточенность. Он возился с пряжкой плаща. Обычно быстрые и точные пальцы сегодня двигались медленно, словно в вязкой воде, которая проникла не только под ткань, но и в саму кровь, сделав её густой и тягучей. Керосиновая лампа на низком ящике у изголовья горела тускло, экономя последние капли топлива, и ее неровный, мигающий свет бросал на лицо Леви подвижные тени, делая его старше, резче, почти неузнаваемо чужим. — Слава богам, — сказал он, не поднимая головы. Голос его звучал глухо, с хрипотцой, которая появлялась всегда после долгих часов, проведенных под открытым небом, после бессонных ночей и бесконечных приказов, которые нужно было отдавать даже тогда, когда горло саднило от напряжения. — Мы наконец покинем это ледяное место. Он дернул пряжку — та поддалась с тихим, почти жалобным щелчком. Леви стянул плащ с плеч одним резким, раздраженным движением, и мокрая ткань тяжело шлепнулась в угол палатки, распластавшись на досках темной, бесформенной лужей. — Месяц на берегу, — продолжал он, и в его голосе проступило то редкое, почти мальчишеское ворчание, которое я слышала от него лишь в минуты полного, абсолютного изнеможения, когда он позволял себе на мгновение сбросить маску непроницаемого капитана, сильнейшего воина человечества, и стать просто человеком. — Месяц слишком много. Я сделала шаг вперед, и доски под моими сапогами отозвались тихим, протяжным скрипом. Леви поднял голову, и в его глазах — темно-серых, почти черных в этом скудном освещении — мелькнуло что-то теплое, живое, что-то, что появлялось в них только когда мы оставались одни. — Твои же слова, — сказала я, останавливаясь в шаге от него. Мой голос прозвучал тихо, почти шепотом. Я боялась нарушить эту редкую минуту уединения и вернуть ее обратно в промозглую сырость проклятого берега. — Солдаты всегда терпят лишения. Леви усмехнулся. Это была не та усмешка, которую я привыкла видеть на его лице перед боем — холодная, жестокая, обещающая врагу скорую и мучительную смерть. Нет, эта усмешка была совсем другой — усталой, теплой, почти нежной. Она начиналась в уголках его губ и медленно, словно нехотя, разливалась по всему лицу, стирая с него следы напряжения и бессонницы. — Терпят, — сказал он. Его рука, уже свободная от плаща, легла на собственное колено, и я заметила, как расслабились его плечи, как опустились напряженные мышцы шеи. — Но есть вещи, по которым я соскучился очень сильно. Он смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли той ледяной отстраненности, которой он встречал врагов, подчиненных, даже Ханджи. Только я, только здесь, только сейчас могла видеть его таким — без доспехов, без масок, без защиты. Я шагнула к нему. Мои колени коснулись спальника, и я опустилась на него, чувствуя сквозь ткань брюк его ноги — твердые, напряженные, живые. Я села к нему на колени, и он не отстранился, не сделал ни одного движения, чтобы сбросить меня или хотя бы показать, что мой вес ему в тягость. — Какие же? — спросила я. Мои пальцы легли на воротник его рубашки — мокрый, холодный, прилипший к коже. Я медленно принялась расстёгивать пуговицы, и каждая из них поддавалась с тихим, почти музыкальным щелчком. Леви перехватил мою руку. Его пальцы — тёплые, несмотря на холод, сухие, несмотря на влажность, — сомкнулись на моём запястье, но не сжали, не остановили. Просто легли сверху, соединяя нас через этот простой, невесомый жест. — Мягкие перины, — сказал он. Его голос стал ниже, глубже, в нем появилась та томная, тягучая нота, от которой у меня перехватывало дыхание и сердце начинало биться быстрее, сбиваясь с ровного, спокойного ритма. — Горячий душ. — Его большой палец медленно поглаживал внутреннюю сторону моего запястья, где кожа была особенно тонкой, особенно чувствительной. — Тепло. Сухая одежда. Он помолчал, и я видела, как в глубине его глаз загорается тот самый огонь, который он так тщательно прятал от всех последние недели. — И ты. Он потянул меня к себе. Его поцелуй был развязным — не в смысле грубым или пошлым, нет. В нем было то самое отчаянное, почти безрассудное освобождение, когда человек, слишком долго сдерживавший себя, наконец позволяет упасть всем барьерам. Его губы — горячие, сухие, обветренные — накрыли мои, и я почувствовала, как его руки скользят по моей спине, очерчивая позвонки, спускаясь ниже, снова поднимаясь, запоминая каждый изгиб, каждую впадинку, каждую линию. Я отвечала ему — так же жадно, так же отчаянно, вплетая пальцы в его мокрые, спутанные волосы, притягивая его ближе, еще ближе, пока между нами не осталось ни воздуха, ни расстояния. — Я тоже хочу тебя, — выдохнула я в его губы. Мой голос дрожал — не от страха, не от неуверенности. От желания, долго сдерживаемого, запертого внутри, которое наконец нашло выход. Леви оторвался от меня. Его дыхание было неровным, прерывистым. Зрачки расширились, поглотив почти всю серую радужку, и в этом сумраке его глаза казались черными, бездонными, бесконечными. — Как только мы приедем, — сказал он. Его голос звучал хрипло, низко, почти на грани слышимости. — Я затащу тебя в комнату. Его пальцы скользнули по моей щеке — медленно, бережно, словно он касался чего-то бесконечно хрупкого и ценного. — Закрою дверь. Большой палец провел по моей нижней губе, очерчивая ее контур. — И буду отдаваться с тобой плотским утехам. Я улыбнулась. Эта улыбка пришла откуда-то из самой глубины, из того теплого, светлого места, которое, казалось, уже почти угасло во мне за этот год войны и потерь. Но оно не угасло — оно просто ждало, затаившись, прячась от холода и сырости, и вот теперь, в этой палатке, при свете умирающей лампы, оно снова распустилось, как цветок после долгой зимы. — Даже если Ханджи ворвется? — спросила я. — Даже если сама королева постучит. Он снова коснулся моих губ — коротко, легко, почти целомудренно. — Весь мир подождет. — Я буду ждать, — сказала я. И встала с его колен. Мои ноги дрожали — от напряжения, от холода, от всего того, что мы не сказали и что все еще висело между нами, тяжелое, как намокший плащ. Я отошла к своему спальнику, разложенному в углу палатки, и опустилась на колени перед ним. Ткань была мокрой. Мы просушивали спальники над кострами каждый вечер, но влажность здесь, у моря, была такой высокой, что вода, казалось, просачивалась даже сквозь брезент, даже сквозь плотную шерсть, даже сквозь кожу. Я взялась за край и принялась расправлять его, разглаживая складки, вытягивая ткань, которая норовила скомкаться и свернуться обратно в мокрый бесформенный ком. — Леви. — Мм. Он не спросил «что?», не переспросил «да?». Просто издал этот короткий, гортанный звук, означавший, что он слушает, что он здесь, что он рядом. — Ты поверил Елене? Он не отвечал. Я не оборачивалась — продолжала расправлять спальник, разглаживать складки, вытягивать ткань. Мои пальцы двигались механически, сами по себе, потому что я боялась, что если остановлюсь, если повернусь и посмотрю ему в лицо, то не выдержу того, что там увижу. — Нет, — сказал он наконец. Его голос был ровным. Спокойным. Пустым. — Ни единому слову. Я замерла. Мои пальцы сжали край спальника, комкая ткань, которую я только что разгладила. — Но у нас нет выбора, — продолжал Леви. — Пока нет. Я услышала, как он пошевелился — скрипнули доски, зашевелилась ткань. Он, наверное, сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене палатки, как делал всегда, когда ему нужно было принять решение, которое он ненавидел всем сердцем. — Но работать с обезьяной во благо Элдии… Он поморщился. Я не видела его лица, но слышала эту гримасу в голосе — брезгливую, почти физически ощутимую. — Я не хочу. Я медленно выдохнула. — У нас может не остаться выбора. Тишина. Она упала между нами, тяжелая, густая, как смола, как мед, как морская вода, которая заливает легкие, когда тонешь. Я слышала свое дыхание — ровное, спокойное. Слышала его дыхание — такое же ровное, такое же спокойное. Слышала, как ветер треплет брезент, как где-то далеко кричат чайки, как плещется о берег море. Я забралась в спальник. Ткань была холодной и влажной, и по коже побежали мурашки, но я закуталась до самого подбородка, плотно обернула край вокруг шеи и закрыла глаза. — Леви, Армин снова собрался навестить Энни. Шорох ткани. Скрип досок. Тяжелые, медленные шаги. Я почувствовала, как спальник просел рядом со мной, как теплая тяжесть его тела придавила край, впуская под ткань холодный воздух. — Он делает это уже два года, — сказал Леви. — С тех пор, как девчонка замуровала себя в кристалл. Его пальцы легли мне на волосы. Медленно. Бережно. Осторожно, словно он распутывал не спутавшиеся за день пряди, а мои мысли, мои страхи, мою боль, которая запуталась в них узлами, которые невозможно развязать. — Может, — сказала я. Мой голос прозвучал тихо, почти беззвучно. — Может, и мне надо увидеть ее. Его пальцы замерли. — Ты ничего не потеряешь, — сказал он. — Если посмотришь на нее. — Кроме своего спокойствия. Он молчал очень долго. Я слышала его сердце — ровное, спокойное, уверенное. Его пальцы вновь задвигались, медленно перебирая мои волосы, распутывая прядь за прядью. А потом он закрыл глаза. Я знала это, не глядя. Знала по тому, как изменилось его дыхание — стало глубже, ровнее. Знала по тому, как напряглись его пальцы, замерли на мгновение, словно наткнулись на невидимое препятствие. Знала по тому, как сжались его челюсти — я чувствовала это движение кожей, всем телом, каждой клеткой. Он видел их. Петру. Оруо. Эрда. Гюнтера. Их лица. Их глаза. Их кровь на руках Женской особи. — Ты и без этого лишена спокойствия, — сказал он наконец. — Давно. Я сглотнула. Комок в горле был твердым, острым, как осколок кристалла. Я сглотнула его, но он не исчез — только опустился ниже, застрял где-то в груди, мешая дышать. Энни. Она возникла перед моими закрытыми глазами — не Женская особь, не чудовище, не убийца. А девочка. Белокурая, тихая, с вечно настороженными глазами, которая сидела в углу моей комнаты, обхватив колени руками, и молчала часами. А потом образ дернулся, исказился, и вместо девочки в кристалле я увидела ее — Женскую особь. Белую, безликую, стремительную. Убивающую. Крушащую. Разрывающую тела моих товарищей на части. Я сглотнула снова. — Знаешь, — мой голос был хриплым, севшим, почти неузнаваемым. — Ты прав. Я перевела дыхание. — Я должна ее увидеть. Леви не ответил. Его пальцы продолжали гладить мои волосы — медленно, ритмично, убаюкивающе. И под это ровное, бесконечное движение мои веки стали тяжелыми, дыхание — ровным, мысли — вязкими и тягучими, как патока. Где-то далеко, за стенами палатки, вставало солнце. Я чувствовала его свет сквозь мокрый брезент — теплый, золотистый, обещающий. Чувствовала, как ветер стихает, как дождь наконец-то уходит за горизонт, унося с собой облака, и сырость, и холод. Чувствовала пальцы Леви в своих волосах. И засыпала. Спокойно. Впервые за месяц. Впервые за долгие недели бесконечного ожидания, бесконечного напряжения, бесконечной войны. Я засыпала, и последней мыслью, мелькнувшей в затухающем сознании, была не о марлийцах, не о Зике Йегере, не о миллионе солдат и летающих машинах. О ней. Об Энни. О девочке, которую я любила. О чудовище, которое я должна была ненавидеть. Я засыпала, и во сне не было ни боли, ни страха, ни сожалений. Только тихий, ровный свет утреннего солнца, просачивающийся сквозь мокрый брезент. И тепло его руки в моих волосах.