Крылья свободы

Рейна ехала к лесу гигантских деревьев, и каждая минута этого пути растягивалась в бесконечность, наполненную тяжёлыми, неотвязными мыслями, которые грызли её изнутри, как голодные звери, вцепившиеся в самое сердце и не желающие отпускать. Дорога вилась между холмов, поросших редким кустарником, и где-то вдалеке, за цепочкой невысоких гор, уже угадывались очертания леса — той самой чащи, где они оставили Зика, где Леви должен был охранять его, где всё пошло не так. Лес приближался медленно, деревья вырастали на горизонте, и их тени, длинные, причудливые, тянулись к ней, словно руки, зовущие домой, но домой ли? Она не знала. Она ничего не знала теперь. Мысль о том, как Зик смог сбежать от Леви и его людей, сверлила мозг, не давая покоя, не позволяя дышать полной грудью, словно кто-то невидимый затянул на её горле удавку и медленно, неумолимо затягивал её всё туже. Как? Как этот человек, прикованный цепями, охраняемый лучшими солдатами Разведкорпуса, смог вырваться на свободу? Что произошло, когда её не было? Что случилось с теми, кто остался? Она представляла себе картину за картиной, и каждая была страшнее предыдущей. Вот Зик, превращающийся в Звероподобного, его тело, разрывающее оковы, его крик, разрывающий тишину. Вот солдаты, падающие замертво, их тела, корчащиеся в судорогах, превращающиеся в титанов. А Леви... Леви, который всегда был рядом, который всегда был сильным, который всегда защищал её, — что стало с ним? «Неужели он мёртв?» От этой мысли по телу побежали мурашки — холодные, липкие, они поднимались от поясницы к затылку, заставляя волосы вставать дыбом, и её охватила паника. Та самая паника, которую она не чувствовала уже много лет, с того самого дня, когда рухнула Стена Мария и она потеряла всё. Сердце забилось где-то в горле, дыхание перехватило, и Рейна изо всех сил попыталась подавить этот страх, задавить его, спрятать глубоко внутри, где он не сможет её контролировать. Она не могла позволить себе паниковать. Не сейчас. Не тогда, когда её дети нуждались в ней. Не тогда, когда мир рушился вокруг. Но паника не уходила. Она росла, ширилась, заполняла каждую клеточку, каждую вену, каждую частицу её существа, и Рейне приходилось бороться с ней, как с врагом, как с тем самым титаном, который когда-то разрушил её жизнь. Она думала и о Ханджи. Куда делась командующая? Что с ней случилось? Неужели и её постигла та же участь, что и остальных? Рейна гнала эти мысли прочь, но они возвращались, возвращались снова и снова, как прилив, как волны, как этот бесконечный, бессмысленный поток времени, который нёс её к неизбежному. Она подгоняла коня скакать быстрее, ещё быстрее, и ветер свистел в ушах, и копыта стучали по земле, и этот стук отдавался в висках, заглушая все другие звуки. Лошадь, чуя её тревогу, рванула вперёд, и лес приближался, становился всё ближе, и Рейна молилась — кому? чему? — чтобы Леви был жив, чтобы Ханджи была жива, чтобы она успела, чтобы не было слишком поздно.

***

К лесу гигантских деревьев она добралась, когда уже начинало смеркаться. Небо на западе ещё алело багровым заревом — тем самым тяжёлым, кровавым цветом, который преследовал её последние дни, — но на востоке уже наливалось синевой, глубокой, густой, предвещающей скорую ночь. Лес встретил её тишиной — той особенной тишиной, которая бывает только в этих местах, где вековые деревья хранят свои тайны, где ветер не смеет нарушать покой, где даже птицы поют тише, чем обычно. Воздух здесь был прохладным, влажным, пропитанным запахом хвои, прелой листвы и чего-то ещё — древнего, первозданного, что не поддавалось описанию. Она въехала в лес, и тьма сомкнулась над ней, скрывая небо, скрывая звёзды, скрывая тот далёкий, обманчивый свет, который ещё минуту назад казался ей надеждой. Ветки, словно живые, тянулись к ней, цеплялись за одежду, за волосы, за лицо, и Рейна ехала, не разбирая дороги, повинуясь какому-то внутреннему чутью, которое никогда не подводило её в бою. Она вслушивалась в шорохи, в треск веток под копытами коня, в биение собственного сердца, пока не различила вдалеке голоса — приглушённые, осторожные, такие живые в этой мёртвой тишине, — и огонёк от костра, мерцающий сквозь стволы, как маяк, как надежда, как предвестие того, что она не одна. Рейна выехала на поляну и замерла. Здесь, в этом круге света, отвоёванном у темноты, находились они — все, кого она знала, и те, кого не ожидала увидеть. Микаса, Конни, Жан сидели у костра, их лица были бледными, уставшими, но живыми, и от этого у Рейны на мгновение перехватило дыхание. Рядом с ними расположились Елена — с её вечным, непроницаемым лицом, за которым угадывалось что-то холодное и расчётливое, — Оньянкопон, молчаливый, настороженный, и Пик — не в человеческом облике, а в форме титана-Перевозчика, её огромное тело возвышалось над поляной, бросая длинную, пугающую тень, которая, казалось, жила своей собственной жизнью. Рядом с костром, на поваленном стволе, сидел Тео Магат, командующий войсками Марли, тот самый человек, которого они должны были ненавидеть, тот самый, кто представлял всё, против чего они сражались всю свою жизнь. К нему жались Габи и Фалько — девочка, убившая Сашу, и мальчик, который стал новыми Челюстями, — и их глаза, полные страха и недоверия, смотрели на приехавшую женщину с опаской, особенно когда она появилась из темноты, такая высокая, такая прямая, такая чужая. А рядом с ними, чуть поодаль, сидел Райнер. Рейна задержала на нём долгий взгляд. Он был здесь, живой, целый, тот самый человек, который разрушил её дом, который убил её семью, который превратил её жизнь в череду потерь и боли, в бесконечную, бессмысленную войну с самой собой. Он сидел, опустив плечи, и его лицо было бледным, измождённым, с глубокими тенями под глазами. Когда их взгляды встретились, он не выдержал — отвёл глаза первым, сдался, признал свою вину, и в этом движении было столько стыда, столько боли, столько той самой человечности, которую Рейна так долго в нём отрицала. Она ничего не сказала. Слова были не нужны. Она спрыгнула с лошади, и к ней тут же подбежали Конни, Жан и Микаса. Их лица были встревоженными, и они говорили все сразу, перебивая друг друга, торопясь, словно боялись, что она исчезнет, растворится в темноте, если они не успеют высказаться. — Мы волновались за тебя! — выпалил Конни, хватая её за руку, и его пальцы, тёплые, живые, сжимали её запястье с такой силой, что останутся синяки. — Ты пропала, мы не знали, что случилось, мы думали... — Зачем ты ездила к Кристе? — спросил Жан, и в его голосе звучала тревога, смешанная с любопытством. — Что она хотела? Что случилось? — Расскажу позже, — ответила Рейна, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало, сжималось, переворачивалось. Она кивнула в сторону Магата и остальных марлийцев. — Что здесь происходит? — Мы работаем вместе, — ответил Тео Магат, и его голос — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой — прозвучал в тишине поляны неожиданно громко. — Чтобы остановить Гул Земли, устроенный Эреном Йегером. Это идея вашей командующей. Рейна округлила глаза и повернулась к Микасе. — Ханджи, значит, здесь? — спросила она, и в её голосе прозвучала надежда, которую она даже не пыталась скрыть — слишком долго она боялась, слишком много потеряла, чтобы сейчас притворяться. — Да, — кивнула Микаса, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — И не только она. Рейна хотела спросить и про Леви — сердце её сжалось, когда она подумала о нём, о том, жив ли он вообще, — но не успела. Из леса, с охапкой хвороста, вышел Армин. Он двигался медленно, устало, и его лицо было бледным, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами, которые стали ещё глубже за последние дни. Свет костра падал на него неровными бликами, выхватывая из темноты то одну черту, то другую, и в этом дрожащем, неверном свете он казался призраком, тенью, воспоминанием о том, кем он был когда-то. Увидев Рейну, он побледнел и замер. Затем резко обернулся, будто пытаясь предупредить кого-то, кто шёл за ним. Его лицо выражало испуг, словно он увидел привидение. — Я больше не буду таскаться по ночному лесу в поисках этих чёртовых веток, — раздался голос, до боли знакомый Рейне. — Три раза споткнулась, и всё ради того, чтобы... За спиной Армина показалась она... Энни Леонхарт. Рейна замерла. Мир вокруг неё перестал существовать. Исчезли костёр, и деревья, и люди, сидящие у огня, — всё исчезло, растворилось в тумане, в дыму, в той самой пустоте, которая была с ней всегда. Остались только они двое — она и Энни. И тишина. Бесконечная, ледяная тишина, в которой не было ничего, кроме этой встречи, которой Рейна боялась и ждала одновременно. Она смотрела на выросшую за четыре года девочку — нет, уже девушку, — которую когда-то любила больше жизни. Энни изменилась. Её черты стали острее, взрослее, в них появилась та жёсткость, которая бывает у людей, прошедших через ад и оставшихся в живых. И в её серых глазах, когда-то таких холодных, таких непроницаемых, таких чужих, сейчас было что-то другое — страх, надежда, что-то, что Рейна не могла разобрать, не могла назвать, не могла понять. Их взгляды встретились. Энни выпустила хворост из рук — ветки с глухим, сухим стуком упали к её ногам, рассыпавшись по земле, и этот звук показался Рейне оглушительным, как выстрел, как взрыв, как тот самый крик, который разрушил всё. Она смотрела на Рейну, и в её глазах был страх — не тот страх, который она чувствовала перед врагами, не тот, который заставлял сердце биться быстрее, а руки сжимать оружие. Это был другой страх — глубокий, личный, древний, тот, который появляется, когда встречаешь того, кого предал, и понимаешь, что прощения не будет. Все присутствующие напряглись. Даже Габи и Фалько, не понимая, что происходит, переглянулись и прижались ближе к Тео, ища защиты. Воздух стал тяжёлым, почти осязаемым, и Рейна чувствовала, как он давит на плечи, на грудь, на сердце, как он вливается в лёгкие и не даёт дышать. Энни сделала небольшой шажок в сторону Рейны — неуверенно, боязливо, как зверёк, который не знает, ударят его или погладят. Её губы дрогнули, и из них вырвалось одно-единственное слово, такое короткое, такое родное, такое невозможное: — Рей... Голос её был тихим, почти беззвучным, но Рейна услышала его, услышала сквозь шум в ушах, сквозь грохот собственного сердца, сквозь ту пустоту, которая разверзлась у неё внутри. Это имя, которое Энни произносила сотни раз — когда они пили чай в её комнате, когда она гладила её по голове, когда она укутывала её в тёплый шарф. Это имя, которое теперь звучало как мольба, как прощение, как приговор. — Рейна! Голос Ханджи прорвал тишину, и Рейна обернулась. Ханджи стояла у края поляны, её единственный глаз блестел в свете костра, и на её лице было написано облегчение — такое сильное, такое искреннее, что у Рейны сжалось сердце. Она смотрела на Ханджи, и на мгновение все остальные исчезли — Энни, Райнер, Магат, все. Осталась только она, её командующая, её подруга, её союзник в этом безумном мире. Ханджи посмотрела на стоящую с бледным лицом Энни, и её губы сжались в тонкую линию. Она закусила губу — жест, который Рейна знала так хорошо, жест, который означал, что Ханджи видит больше, чем говорит, и чувствует больше, чем показывает. — Леви здесь, — сказала она. Рейна, больше не оборачиваясь на Энни, пошла к Ханджи. Она шла, и ноги не слушались, и сердце билось где-то в горле, и она боялась того, что увидит, боялась, что не выдержит, боялась, что этот день станет последним днём её жизни. На поломанной телеге, застеленной старыми одеялами и плащами, которые когда-то были тёплыми и уютными, а теперь стали просто тряпками, пропитанными кровью и потом, лежал Леви. Он был весь перебинтован — руки, ноги, голова, и только один глаз, тёмно-серый, живой, смотрел на неё из-под марлевых повязок, накрученных неровными, торопливыми слоями. Бинты были пропитаны кровью — тёмной, засохшей, въевшейся в ткань, въевшейся в её память, въевшейся в её душу. От него пахло лекарствами, кровью и чем-то ещё — чем-то, что Рейна не могла определить, но что заставляло её сердце сжиматься от боли. Рейна замерла. Её глаза расширились, и она почувствовала, как руки начинают трястись — мелко, противно, неудержимо. Она не могла смотреть на него. Не могла видеть его таким — разбитым, сломленным, почти мёртвым. Не могла видеть его глаз, который смотрел на неё с такой любовью, с такой болью, с такой надеждой, что у неё подкашивались колени. Она смотрела на Ханджи, и в её глазах был вопрос, который она боялась задать, боялась услышать ответ, боялась, что этот ответ убьёт её. — Он будет жить? — прошептала она, и голос её был чужим, хриплым, словно она не говорила уже много дней. — Да, — ответила Ханджи, и в её голосе прозвучало облегчение — такое же сильное, как у Рейны. — Ему просто очень досталось от Зика. — Не надо говорить обо мне в третьем лице, — раздался голос Леви — хриплый, слабый, но такой родной, такой живой, что Рейна почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Она выдохнула. Впервые за многие часы. Впервые за многие дни. Впервые с того момента, как всё началось. Этот выдох был долгим, тяжёлым, и вместе с ним из неё выходила боль, страх, отчаяние, всё то, что копилось внутри, не находя выхода. Ханджи посмотрела на них, потом на костёр, потом на остальных и сказала: — Я оставлю вас вдвоём. Она ушла, и Рейна осталась одна с Леви. Она села рядом с ним в телеге, осторожно, боясь причинить боль, боясь сделать хуже, боясь, что он исчезнет, растает, если она прикоснётся к нему слишком сильно. Её рука сама потянулась к его волосам — чёрным, спутанным. Она перебирала их, гладила, запоминала, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Ей было всё равно. Пусть текут. — У нас нет другого выбора, — сказал Леви, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Придётся объединиться с марлийцами. Чтобы остановить Эрена. Рейна вспомнила слова Хистории — её глаза, полные слёз, её голос, дрожащий от боли, её просьбу, которую она не могла выполнить, не могла принять, не могла понять. Она покачала головой. — Это может быть невозможно, — сказала она. Она смотрела на костёр, на людей, сидящих вокруг него, и её взгляд остановился на белокурой голове Энни. Девочка сидела, опустив плечи, и её лицо было бледным, как бумага, и она не поднимала глаз. — И она здесь, — прошептала Рейна. — Знаю, — ответил Леви, и в его голосе не было удивления. Рейна помолчала. Она смотрела на Энни, и в её голове проносились воспоминания — тёплые, светлые, такие далёкие, холодные, кровавые и такие близкие. Она вспоминала, как Энни впервые пришла к ней в комнату, как она сидела в углу, обхватив колени руками, и молчала. Как она улыбнулась, когда Рейна подарила ей гребень для волос. Как она сказала «спасибо» — так тихо, что можно было не расслышать. И как она убивала её друзей, одного за другим, с холодным, равнодушным лицом. — Я даже не знаю, как мне вести себя с ней, — сказала Рейна. — После всего, что между нами было. После её предательства. Леви сжал её руку своей здоровой — слабо, но крепко, и это прикосновение было тёплым, живым, настоящим. — Сейчас тебе можно об этом не думать, — сказал он. — Нас ждёт кое-что поважнее в ближайшем будущем. Рейна смотрела на него. На его глаза — один живой, другой скрытый под бинтами, — на его лицо, бледное, измождённое, но такое родное. Она кивнула. И снова посмотрела на Энни. — Знаю, — прошептала она. — Знаю. — Рейна! Иди поешь. Голос Ханджи прорвал тишину, которая опустилась над телегой, где Рейна сидела рядом с Леви, перебирая его спутанные, влажные от пота волосы. Она подняла голову и увидела командующую у костра — её единственный глаз блестел в отблесках пламени, и в этом взгляде читалось что-то тёплое, почти материнское. Ханджи стояла, уперев руки в бока, и в её позе была та самая непоколебимая уверенность, которая заставляла солдат идти за ней даже в самые безнадёжные бои. Рейна не хотела уходить. Ей хотелось остаться здесь, в этой телеге, прижаться к Леви, чувствовать тепло его тела, слышать его дыхание, знать, что он жив, что он рядом, что она не одна. Но она знала, что должна идти. Что её ждут. Что силы нужны будут завтра. Она наклонилась и поцеловала Леви в лоб — нежно, бережно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. Его кожа была горячей, сухой, и она чувствовала под губами биение пульса — ровное, спокойное, живое. — Поспи, — прошептала она. — Не надо обо мне так заботиться, — проворчал Леви, и в его голосе, несмотря на слабость, послышалась привычная ворчливость. — Скоро приду в норму. Рейна прикусила губу, сдерживая улыбку — такую же кривую, такую же горькую, как всё, что происходило вокруг. Она кивнула, неохотно вылезла из тележки, покидая мужа, и каждый шаг давался ей с трудом, словно ноги налились свинцом. Она прошла к костру. Огонь горел ровно, бросая на лица сидящих причудливые, движущиеся тени. Пламя лизало сухие ветки, и искры, золотые, живые, взлетали вверх, к черному небу, и гасли где-то в вышине, не долетев до звёзд. Воздух здесь был тёплым, пропитанным дымом, запахом похлёбки и чем-то ещё — тем особым запахом единения, который появляется только тогда, когда люди, пережившие ужас, собираются вместе у огня. Рейна села между Жаном и Микасой, напротив Елены. Земля под ней была холодной, влажной, и холод просачивался сквозь ткань формы, напоминая о том, что тепло костра — это всего лишь иллюзия, которую легко разрушить. Она почувствовала на себе взгляд — короткий, быстрый, словно укол иглы. Подняла глаза. Энни сидела напротив, рядом с Армином, и её серые глаза на мгновение встретились с глазами Рейны, а потом она опустила голову, спрятав лицо за светлыми прядями волос, которые упали на лоб, закрывая стыд, страх, надежду. Армин, сидящий рядом, слегка теребил её за плечо — жест, полный такой нежности, такой заботы, что Рейна на мгновение замерла. Она не знала, что чувствовать. Она отвела взгляд. Жан протянул ей тарелку с баландой, которую сварила Ханджи, — густую, горячую, пахнущую овощами и чем-то ещё, что она не могла определить. Рейна взяла её, чувствуя тепло, исходящее от деревянной миски, но не чувствуя голода. Она держала тарелку в руках, и пар поднимался к лицу, оседая на коже мелкими каплями. — С утра направимся в порт, — начала Ханджи, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже всё обдумал и теперь просто излагает факты. — Дорога займёт не меньше пяти часов. Там пересядем на летающий корабль клана Адзумабито. Тео Магат, сидящий на поваленном стволе, усмехнулся. Его лицо, обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз, осветилось огнём, и в этой усмешке было что-то горькое, почти обречённое. — Так и знал, что Адзумабито вели свою игру за спинами марлийцев, — сказал он. — Все эти годы. Ханджи не обратила на него внимания. — Но это только полдела, — продолжала она. — Нам нужно найти Эрена. Лететь наобум — самоубийство. Горючее быстро закончится, и мы застрянем посреди материка без единого шанса на спасение. — Именно поэтому мы похитили её, — сказал Магат, кивая на Елену. Все взгляды обратились к женщине. Она сидела на камне, сложив руки на коленях, и её лицо было непроницаемым — как маска, как стена, как та самая пустота, которую Рейна видела в зеркале каждое утро. Огонь плясал в её бледных глазах, но не зажигал в них жизни. — Я не знаю, куда мог направиться Эрен, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, без единой эмоции. — У тебя должны быть хоть какие-то предположения, — настаивал Тео Магат. — Ты работала с ним. Ты знала его планы. Елена подняла на него глаза. В её взгляде было что-то холодное, злое, то, что Рейна видела в ней не раз — презрение, смешанное с усталостью. — Зачем мне помогать марлийским говнюкам, — спросила она, и в её голосе зазвенел яд, — которые плевать на меня хотели? Которые использовали меня, а потом выбросили, как ненужную вещь? Магат отхлебнул из бутылки со спиртным, и в его глазах мелькнула усмешка. — Почему бы и нет? — спросил он. — Ты сама одна из этих говнюков. Все посмотрели на Елену ошарашено. Слова Магата повисли в воздухе, тяжёлые, как камни, и Рейна видела, как на лице Елены на мгновение мелькнуло что-то, похожее на уязвимость, прежде чем маска снова встала на место. Пик, в своей форме титана, подала голос. Её огромное тело возвышалось над поляной, и голос, искажённый титаньей мордой, звучал глухо, но отчётливо. — Она начала врать после встречи с Зиком, — сказала Пик. — Когда решила спасти весь мир со своим принцем. У Рейны сжались кулаки. Она вспомнила план эвтаназии — этот страшный, бесчеловечный план, который должен был обречь всех элдийцев на медленное вымирание. Её пальцы впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, но она не чувствовала боли. — Ради того, чтобы высечь своё имя в истории, — продолжала Пик, — она пошла на самообман. Елена усмехнулась. Эта усмешка была похожа на трещину в ледяной глади — короткая, острая, болезненная. — Спасение мира, — сказала она, и в её голосе прозвучала насмешка, смешанная с чем-то ещё — может быть, с болью, может быть, с отчаянием. — Есть ли более сладостные слова, привлекающие людей? Увидев столь достойную цель, сердца и души наполняются воодушевлением, ненависть к друг другу испаряется, как будто её никогда и не было. Она обвела взглядом собравшихся, и в её глазах зажёгся тот странный, пугающий огонь, который Рейна видела у фанатиков. — Я вижу, как это всё происходит с вами прямо сейчас, — сказала Елена, и её улыбка стала шире. — Вы, которые ещё вчера были врагами, сегодня сидите у одного костра. Вы, которые убивали друг друга, теперь готовы умереть плечом к плечу. И всё потому, что есть достойная цель, не так ли? Все пристыжённо опустили глаза. Все, кроме Рейны. Она смотрела на Елену, и в её глазах была та самая пустота, которую она чувствовала в себе. — А давайте-ка пройдёмся по вашему прошлому, — сказала Елена, и её голос стал сладким, как мёд, но в этой сладости была смерть. Она начала с Райнера. — Райнер Браун, — произнесла она, и каждое слово её падало в тишину, как камень в глубокий колодец. — Интересно, скольких элдийцев сожрали титаны, когда ты проделал дыру в Стене? Скольких? Ты считал? Ты помнишь их лица? Их крики? Их последние слова? Райнер молчал. Его лицо было белым, как мел, и он не поднимал глаз. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали. Елена переключилась на Энни. — Энни Леонхарт, — сказала она, и её голос стал ещё слаще. — Твои руки по локоть в крови членов Разведкорпуса. Ты убивала их. Одного за другим. Ты смотрела им в глаза и не колебалась. Энни смотрела на Рейну. В глазах девушки блестели слёзы, но она сжала челюсти, стараясь не дать им пролиться. Она искала в Рейне прощение, понимание, что-то, чего не могла получить. Рейна слушала слова Елены с каменным лицом, и Энни это видела. Слёзы наворачивались на глаза не из-за того, что говорила Елена, а из-за реакции Рейны — ледяной маски, которая не дрогнула ни на мгновение. Елена повернулась к Армину. — Как можно забыть о жителях острова Парадиз? — спросила она. — Как можно забыть юношу, сравнявшего военный порт с землёй? Армин? Какова гора трупов — в том числе гражданских, — знаменующих твой военный успех? Скольких ты убил? Скольких детей ты лишил отцов? Скольких матерей — сыновей? Армин опустил голову. Его плечи вздрагивали, но он молчал. — И я не забыла о доблести, проявленной всеми вами в Либерио, — продолжала Елена. — О, это было грандиозно! Вы устроили резню. Вы убили столько людей, что их кровь могла бы затопить улицы. Женщины, дети, старики — никто не был в безопасности. Жан, Конни, Армин и Микаса пристыжённо смотрели в землю. Никто не поднимал глаз. — Особенно ты, Жан, — сказала Елена, и её голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Чтобы попасть в титана-Перевозчика, ты целился в ребёнка, сидящего здесь. Ты знал, что это ребёнок. Ты видел его лицо. И ты всё равно нажал на спусковой крючок. Жан зажмурился, и его лицо исказилось гримасой боли. — А потом девочка, сидящая перед вами, — Елена кивнула на Габи, — своими руками убила Сашу. Ту самую, которая смеялась громче всех, которая воровала еду с кухни, которая была самой светлой, самой чистой из всех вас. Габи пыталась сморгнуть слёзы, но они текли по её щекам, и она вытирала их грязным рукавом, размазывая по лицу пыль и грязь. А потом Елена посмотрела на Рейну. — А теперь моё любимое, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на торжество. — Ты, Рейна Вагнер. Какого тебе сидеть за одним костром, делить еду с людьми, разрушившими твою жизнь? Она сделала паузу, и в этой паузе повисла такая тишина, что, казалось, слышно было, как дышит лес. — Один из них убил всю твою семью на твоих глазах, — продолжала Елена, кивая на Райнера. — Ты видела, как рушится твой дом. Ты держала в руках тело своей сестры. А другая, которую ты буквально считала своей сестрой, — она кивнула на Энни, — убила твоих друзей. Ты верила этим детям. Защищала их. Любила их. А они предали тебя. Рейна смотрела на неё с каменным лицом. Ни один мускул не дрогнул, ни одна ресница не шевельнулась. Она слушала, и внутри неё было пусто. — И я вообще молчу, сколько всего ты потеряла из-за марлийцев, — продолжала Елена. — Брата, погибшего в пасти титана. Подругу, которую тебе пришлось самой добить, чтобы она не мучилась. Какого тебе, Рейна Вагнер, так долго сражаться и терять снова и снова? И сейчас пытаться остановить мальчика, который рос у тебя на глазах и стал монстром. Рейна отложила тарелку. Движение было медленным, спокойным, почти ленивым. Она подняла глаза на Елену, и на её лице появилась улыбка — холодная, спокойная, пугающая. — Я удивлена, сколько ты про меня знаешь, — сказала она, и в её голосе не было ни гнева, ни боли, ни той привычной ярости, которую Елена, наверное, ожидала. Только ровная, ледяная насмешка. — С твоих слов, моя жизнь — кошмар. Она встала. Все замерли. Даже костёр, казалось, затих, перестал трещать, и только искры продолжали свой бесконечный танец вверх, к чёрному небу. Рейна медленно, не торопясь, обошла костёр и встала за спиной Елены. Её тень, длинная, чёрная, накрыла женщину, и та замерла, не смея обернуться. — Ты права, — прошептала Рейна ей на ухо, и голос её струился ледяным ядом. — Я потеряла всё. А главное, я потеряла веру в людей. Но это сделало меня той, кем я стала. И я ни о чём не жалею. Я научилась отбрасывать человечность, когда это надо. Все смотрели на двух женщин. Воздух стал тяжёлым, почти осязаемым, и никто не смел дышать. — Ты знатно покопалась в наших жизнях, Елена, — продолжала Рейна, и её голос стал громче. — Мы все здесь совершали страшные вещи ради того, чтобы выжить. Но ты тоже не святая. Ты подвела мир к войне, предала нас и марлийцев, чтобы просто стать знаменитой. Ты не достойна этой жизни, потому что думала всегда только о себе. Она наклонилась ближе, и её губы почти касались уха Елены. — Помнишь, что я обещала тебе, когда мы только встретились? Елена замерла. Её лицо побледнело, и она перестала дышать. — Помню, — прошептала она. — Скажи это, — приказала Рейна. — Ты убьёшь меня, если я предам вас, — тихо сказала Елена. — Громче, — потребовала Рейна. — Ты убьёшь меня, если я предам вас, — повторила Елена, и её голос дрогнул. Рейна улыбнулась. — И что ты сделала, Елена? — Я предала вас. Рейна отстранилась. — Так сделай это, — прошептала Елена, и в её голосе прозвучала мольба, смешанная с вызовом. — Сделай. Прямо сейчас. Я не боюсь. Рейна покачала головой. — Сейчас ты нужна нам, — сказала она. — А вот потом... потом я с радостью исполню своё обещание. — Хватит, — сказала Ханджи, и в её голосе прозвучала усталость. — Пора заканчивать. Рейна отошла от Елены, но не спешила возвращаться на своё место. Она остановилась в нескольких шагах и сказала через плечо: — Я заставлю тебя страдать и ждать, когда же это случится. Уж поверь мне, Елена. Я превращу твою жизнь в ад, если ты откажешься нам помогать. Так что лучше пойди нам навстречу. Может, тогда я смягчу своё наказание. Елена смотрела на неё с белым лицом, и в её глазах — блёклых, серых, пустых — впервые за всё время мелькнул страх. Ханджи выдохнула. — Всем спать, — сказала она. — Завтра тяжёлый день. Рейна вернулась к костру, села на своё место, взяла остывшую тарелку и начала есть. Еда была безвкусной, но она жевала, глотала, заставляла себя, потому что знала — силы нужны будут завтра. Лес молчал. Костёр догорал. А Рейна смотрела в огонь и думала о том, что это, возможно, последняя спокойная ночь в её жизни. Рейна вернулась к телеге, где лежал Леви, и осторожно забралась внутрь, стараясь не задеть его больные места, не потревожить раны, которые ещё не успели затянуться. Она легла рядом, прижимаясь к его спине, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, и её рука сама легла ему на плечо — осторожно, боязливо, словно он мог исчезнуть, рассыпаться в прах, если она сожмёт слишком сильно. — Я всё слышал, — прошептал Леви, и его голос, тихий, хриплый, прозвучал в темноте как утешение, как напоминание о том, что он здесь, что он жив, что он не оставил её. Рейна помолчала. В её голове всё ещё звучали слова Елены — острые, как ножи, въедающиеся в память, в душу, в ту самую пустоту, которая была с ней всегда. — Я устала всех прощать, — сказала она, и её голос был глухим, безжизненным. — За предательство. За боль. За смерть. Елена будет первой, с кого мы начнём новую жизнь. Леви ничего не ответил. Только его рука — здоровая, всё ещё сильная — накрыла её ладонь, сжала, и этого было достаточно. Он не говорил ей, что всё будет хорошо. Не говорил, что она не права. Он просто был рядом. И это было важнее любых слов. Рейна смотрела в ночное небо. Звёзды, бледные, далёкие, мерцали где-то высоко-высоко, пробиваясь сквозь дым и гарь, сквозь ту тяжёлую, кровавую пелену, которая затянула этот мир. Они были такими же, как всегда, — равнодушными, вечными. Они видели войны и смерти, рождения и разрушения, и им не было дела до того, что происходит внизу. Она не могла уснуть. Мысли метались в голове, как звери в клетке, не находя выхода. Она думала о Леви, об Эрене, о Хистории, о Саше, о тех, кто остался, и о тех, кого уже не вернуть. Она думала о завтрашнем дне, о битве, которая ждала их, о том, сколько ещё людей умрёт, прежде чем всё это закончится. Она долго лежала без сна, слушая дыхание Леви — ровное, спокойное, такое родное, — и чувствуя, как с каждой минутой внутри нарастает какое-то беспокойство, какая-то тяга, которую невозможно объяснить. Тело не слушалось, просило движения, воздуха, свободы. Она осторожно, стараясь не разбудить мужа, вылезла из телеги. Ночь была холодной, и воздух, влажный, пропитанный запахом хвои и дыма, обжёг лицо. Костёр почти догорел — только угли ещё тлели, отбрасывая багровые отблески на спящих людей, которые лежали вокруг, укутанные в плащи, в одеяла, в собственные руки. Кто-то спал на земле, кто-то, как Микаса, сидел, прислонившись спиной к стволу, и её клинки блестели в темноте. Рейна отошла в сторону, к большому валуну, поросшему мхом, который возвышался на краю поляны, и села на него. Камень был холодным, шершавым, и холод просачивался сквозь ткань формы, напоминая о том, что тепло костра — это всего лишь иллюзия. Она достала сигареты. Пачка была помятой, почти пустой, и она вытряхнула последнюю — кривую, с отсыревшим кончиком. Спичка чиркнула, вспыхнула, и огонёк на секунду осветил её лицо — усталое, бледное, с глубокими тенями под глазами. Она затянулась, и дым горько щипал горло, заполняя лёгкие, вытесняя боль, страх, отчаяние. Она смотрела на алеющий рассвет. Небо на востоке начинало светлеть, наливаться розовым, золотым, тем особенным светом, который бывает только перед восходом, когда мир ещё спит, но уже готовится проснуться. Звёзды гасли одна за другой, и тьма отступала, сдавая свои позиции новому дню. — Можно присесть? — раздался голос за спиной. Рейна обернулась. Энни стояла позади. Её лицо было бледным, осунувшимся, глаза красными — она недавно долго плакала и, кажется, не могла успокоиться. Светлые волосы спутанными прядями спадали на плечи, и она нервно сжимала их пальцами, будто пытаясь унять внутреннюю дрожь. Рейна смотрела в её серые глаза — те самые, которые когда-то были для неё самыми родными, самыми близкими, самыми любимыми. И кивнула. Энни села рядом. Они молчали. Смотрели на алеющий рассвет, на небо, которое медленно, неохотно меняло цвет, на деревья, которые начинали проступать из темноты, на этот мир, который ещё не знал, какое утро наступило. — Я знаю, что ты вряд ли меня когда-нибудь простишь, — сказала Энни, и голос её был тихим, дрожащим. — За всё, что я сделала. За всех, кого я убила. Но... Я была привязана к тебе. Правда. Рейна докурила. Сигарета тлела между пальцами, и пепел, серый, мёртвый, падал на камень, на мох, на землю. Она затушила её о камень — коротким, резким движением — и повернулась к Энни. Она смотрела на неё внимательно, жадно, пытаясь разглядеть ту девочку, которую знала когда-то, за этими четырьмя годами, за этой взрослой, жёсткой красотой, за этой болью, которая застыла в глазах. Энни изменилась. Из миловидной девочки она превратилась в красивую девушку. — Я уже давно не злюсь, — произнесла Рейна. В её голосе не было ни прежней теплоты, ни той ненависти, которую, возможно, ожидала Энни. — Сначала — да. Я ненавидела тебя. Хотела убить. Но сейчас... отпустило. Энни почувствовала, как слёзы подступили к глазам. Она не стала их вытирать, не отвела взгляд. Она смотрела на Рейну, и слёзы стекали по её щекам, оставляя влажные следы пыли и грязи. В этих слезах отражалась боль, которую она носила в себе все эти годы. — Я знаю, — прошептала она, и голос её сорвался. — Я знаю, что ты приходила ко мне. Последние два года. Я всё слышала. Каждое слово. Каждое прикосновение. Я чувствовала тебя сквозь кристалл. Я... Она замолчала, не в силах продолжать. Рейна смотрела на неё с болью. Тупая, ноющая боль разливалась в груди, сжимала сердце, не давала дышать. Она смотрела на эту девочку — уже девушку, — которую когда-то любила больше жизни, которую укрывала от холода, которая стала ей почти сестрой. И она знала, что уже никогда не сможет вернуть то, что было. Что между ними навсегда останется эта пропасть, заполненная кровью и смертью. — Простить я тебя до конца не смогу, — сказала Рейна, и каждое слово давалось ей с трудом. — Никогда. Но любить... любить я тебя не перестала. Даже сейчас. Даже после всего. Энни разрыдалась. Она плакала навзрыд, не стесняясь, не скрываясь, и слёзы текли по её лицу, падали на руки, на камень, на землю. Она шептала, задыхаясь: — Прости меня... прости меня... прости меня... Рейна хотела обнять её. Её руки сами потянулись к этой девочке, к этой девушке, к этому ребёнку, которого когда-то она встретила в Тросте и забрала с собой. Она хотела прижать её к себе, почувствовать тепло её тела, её дыхание, её жизнь. Она хотела сказать, что всё в порядке, что она понимает, что она прощает. Но она не могла. Она сдержала порыв. Руки опустились, и она только коснулась плеча Энни — коротко, сухо, почти безразлично. — Нам надо выспаться, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, чужим. — Завтра тяжелый день. Она встала. И ушла. Не оглядываясь. Не замедляя шага. Не позволяя себе обернуться и увидеть, как Энни смотрит ей вслед, как её серые глаза, полные слёз, провожают её в темноту. Сердце Рейны разрывалось от боли. Каждый шаг давался с трудом, и она чувствовала, как внутри неё что-то умирает — может быть, последняя надежда, может быть, последняя любовь, может быть, та самая девочка, которая когда-то жила в Шиганшине и верила, что мир можно спасти. Она хотела прижать Энни к себе. Она хотела почувствовать её тепло, её дыхание, её жизнь. Она всё ещё любила её. Несмотря ни на что. Вопреки всему. И эта любовь была страшнее ненависти, потому что ненависть можно было забыть, а любовь — нет. Рейна залезла в телегу, легла, прижимаясь к спине Леви, и попыталась сдержать рыдания. Но они душили её, рвались наружу, и она сжимала зубы, впивалась ногтями в ладони, чтобы не закричать. — Всё будет хорошо, — прошептал Леви, и его голос был тихим, спокойным, как тогда, в самые страшные ночи, когда мир рушился вокруг и не было ничего, кроме них двоих. Рейна не ответила. Она только прижалась к нему крепче и закрыла глаза, позволяя слезам течь по щекам, в темноту, в никуда, в ту самую пустоту, которая была с ней всегда.

***

Утро пришло серое и холодное, когда Ханджи обошла поляну, бесцеремонно расталкивая спящих и хриплым со сна голосом объявляя, что пора в путь. Небо над лесом гигантских деревьев ещё не успело просветлеть, и в его глубине, между стволами, клубился туман — белый, молочный, непроглядный, он стелился по земле, окутывал ноги, поднимался выше, делая мир зыбким, нереальным, почти призрачным. Рейна открыла глаза, чувствуя, как затекли мышцы от неудобной позы в телеге, как ноет поясница и ломит в висках. Леви уже не спал — его единственный глаз был открыт, и он смотрел куда-то вверх, в ветви деревьев, теряющиеся в тумане. — Вставай, — сказал он тихо, и в его голосе не было той привычной командирской резкости, только усталость. — Сегодня будет долгий день. Рейна кивнула, выбираясь из телеги, и холод тут же обхватил её тело, заставляя поёжиться. Она помогла Леви подняться — он опёрся на её плечо, и она чувствовала, как тяжело ему даётся каждое движение, как напрягаются мышцы под бинтами, как сжимаются челюсти от боли. Но он не жаловался. Он вообще никогда не жаловался. Лошадей седлали молча. Никто не разговаривал — ни те, кто собирался в бой, ни те, кто оставался прикрывать тыл. Тишина стояла такая, что слышно было, как хрустит сбруя, как позвякивают стремена, как ветер шелестит в кронах. Даже Габи и Фалько, обычно такие шумные, сидели тихо, прижавшись к Тео Магату, и их глаза, полные страха и непонимания, следили за каждым движением взрослых. К обеду они добрались до порта. Дорога была долгой — пять часов тряски по разбитым дорогам, мимо лесов, где ещё прятались дезертиры и беженцы. Рейна ехала впереди, рядом с Ханджи, и её взгляд скользил по этому выжженному, израненному пейзажу, не задерживаясь ни на чём. Внутри была только пустота. Порт встретил их запахом моря, горелой древесины и крови. Здесь, у причалов, где когда-то кипела жизнь, где грузились корабли и суетились докеры, сейчас было полно йегеристов. Они стояли на крышах зданий, на пирсах, на баржах, и их повязки с крыльями свободы развевались на ветру, как знамёна, как предвестие смерти. Их было много — десятки, может быть, сотни, и они смотрели на приближающийся отряд с тем особенным выражением, которое бывает у людей, уверенных в своей правоте. Ханджи остановила лошадь и обернулась. — Рейна, — сказала она, и её голос был твёрдым, как сталь, — ты остаёшься с детьми, Леви, Оньянкопоном и Еленой. Защищай их. Пик остаётся с вами. Все остальные — освободить людей Адзумабито и Киеме от йегеристов. Наша задача — добраться до летающей лодки. Рейна кивнула, не задавая вопросов. Она понимала, что это приказ и что спорить бесполезно. Она бросила быстрый взгляд на Леви — тот сидел в телеге, бледный, перебинтованный, но с таким выражением лица, словно был готов в любой момент вскочить и броситься в бой, несмотря на все раны. Она стиснула зубы и отвела взгляд. Они расположились на холме, откуда открывался вид на весь порт — на хаос, на суету, на битву, которая разворачивалась внизу. Рейна стояла рядом с Леви, вцепившись в рукоять клинка, и смотрела, как её друзья, её союзники, её враги убивают друг друга. Райнер первым шагнул вперёд, и его тело, огромное, бронированное, выросло из земли, закрывая собой полнеба. Энни последовала за ним — Женская особь, стремительная, смертоносная, с лёгкостью кошки взобралась на крышу ближайшего склада и оттуда прыгнула в гущу йегеристов. Они сражались. Сражались с теми, кто верил в Эрена, с теми, кто убивал и умирал за его идеи. Микаса, Армин, Конни, Жан — они парили в воздухе на УПМ, их клинки сверкали на солнце, и йегеристы падали один за другим, не успевая даже закричать. Рейна смотрела на это с высоты холма, и внутри неё всё переворачивалось. Это были её люди. Её солдаты. Те, кого она тренировала, с кем делила хлеб, с кем смеялась и плакала, с кем теряла товарищей и хоронила друзей. Она знала их имена, знала их лица, знала, какие девушки их ждут дома и какие матери молятся за их возвращение. И теперь они умирали. Умирали от рук тех, кто когда-то был их братьями. Рейна посмотрела на Леви. Его взгляд был потухшим, пустым, и она понимала его. Понимала эту боль, это отчаяние, это чувство, когда ты не можешь ничего изменить, когда остаётся только смотреть и убивать, убивать, убивать, потому что другого выхода нет. От этого осознания её чуть не вывернуло наизнанку. Она сжала зубы, вдохнула глубоко, медленно, пытаясь унять дрожь, сотрясавшую тело. — Почему всё так обернулось? — прошептала она, и голос её сорвался. — Почему не было другого выхода? Никто не ответил. К ним прилетел Жан. Он был весь в пыли, в копоти, на щеке — свежая царапина, кровь смешалась с потом. Он тяжело дышал, но глаза его горели тем особенным огнём, который зажигается только в бою. — Мы отплываем на корабле в порт Адзумабито на материке, — выпалил он. — Инженеры Адзумабито будут готовить летающий корабль. Рейна, помоги нам расчистить путь до корабля. Рейна бросила быстрый взгляд на Леви. Тот кивнул — коротко, едва заметно. Она знала, что он не хочет отпускать её, что боится за неё, что внутри него всё сжимается от страха. Но он не мог остановить её. Не сейчас. Она активировала УПМ и полетела за Жаном. Ветер свистел в ушах, и она летела над портом, над этой бойней, над этим адом, который люди создали своими руками. Внизу, на причалах, бежали инженеры Адзумабито — маленькие, испуганные, они пытались укрыться от пуль, от клинков, от титанов. Йегеристы атаковали их, и Рейна видела, как падают тела, как кровь заливает камни. — Вы с ними, капитан? — раздался голос за спиной. Рейна обернулась. Флок. Он парил в воздухе, его лицо было перекошено ненавистью, и в его глазах горел тот самый огонь, который она видела у фанатиков, у безумцев, у тех, кто готов умереть за идею. Рейна не ответила. Она подавила в себе жалость — ту последнюю, глупую, человеческую жалость, которая ещё теплилась где-то внутри, — и бросилась в атаку. Флок увернулся, отлетел в сторону, и его клинок просвистел в сантиметре от её лица. Она ушла в пике, перекатилась в воздухе, и они закружились в смертельном танце, их клинки звенели, высекая искры, и воздух вокруг них, казалось, накалился до предела. Но её атаковали и другие. Бывшие подчинённые — те, кого она учила держать клинки, те, кто называл её капитаном, те, кто клялся в верности Разведкорпусу. Они нападали на неё, и Рейна отбивалась, и каждое движение давалось ей с болью — не физической, а той, что живёт в душе. Она убила двоих. Их тела, ещё тёплые, ещё живые, упали в море, и вода сомкнулась над ними, поглотив их, спрятав от глаз, от памяти, от совести. Рейна смотрела, как они падают, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом и кровью. Она не вытирала их. Она не могла. В бой бросилась Пик. Её огромное тело, стремительное, неуязвимое, врезалось в толпу йегеристов, разбрасывая их, как кегли, и Рейна на мгновение замерла, глядя на это зрелище. А потом она увидела Энни. Женскую особь атаковали громовыми копьями. Снаряды вонзались в её тело, разрывая плоть, ломая кости, и Рейна видела, как титан пошатнулся, как его голова откинулась назад, как из шеи брызнула кровь. Копья отсекли голову. — Нет! — крикнула Рейна, и её голос потонул в грохоте битвы. Она рванула вниз, к поверженному телу, вытащила Леонхарт из загривка — девушка была без сознания, её лицо было белым, как бумага, и на губах застыла кровь. — Можно отплывать! — закричал Оньянкопон. Рейна на руках с Энни приземлилась на палубу корабля. В этот момент Фалько, который всё это время был где-то рядом, превратился в титана. Его тело, огромное, неуклюжее, выросло из земли, и он бросился на йегеристов, терзая их, разрывая на части. Он не контролировал себя — его движения были хаотичными, дикими, и Рейна видела, как он набросился на Пик, вцепившись в её бронированную шею. — Фалько! — закричала Габи, но мальчик не слышал. Тео Магат, старый, седой, с ружьём в руках, выскочил с палубы, подбежал к титану и, используя какой-то хитрый приём, вытащил Фалько из его тела. Мальчик обмяк, потерял сознание, и Тео подхватил его на руки. Рейна опустила Энни на палубу, шлёпнула её по щекам — раз, другой. Девушка закашлялась, открыла глаза. — Бой окончен, — сказала Рейна, и её голос был хриплым. Она обняла Энни — крепко, по-настоящему, так, как не обнимала уже много лет. Оньянкопон забрался на судно с Фалько на руках. — Магат остаётся на острове, — сказал он, тяжело дыша. — Будет прикрывать наше отступление. Райнер, Пик и Габи бросились к корме судна, которое уже отплывало от берега. Они смотрели на своего капитана — старого, седого, с ружьём наперевес, — который бежал к врагам, стреляя на ходу, прикрывая их, жертвуя собой. Пик плакала. А Рейна тем временем подошла к Ханджи. Они стояли у борта и смотрели на свой остров — серый, дымный, умирающий. Он уходил вдаль, становясь всё меньше, всё незначительнее, пока не превратился в тонкую полоску на горизонте. — Возможно, это последний раз, когда мы его видим, — сказала Ханджи, и в её голосе прозвучала такая печаль, что у Рейны сжалось сердце. Рейна кивнула. — Разведкорпус всегда лез в самое пекло, — сказала она. Ханджи рассмеялась — грустно, устало, с той особенной горечью, которая бывает у людей, потерявших всё. — Это точно. У обеих женщин на душе скребли кошки. Они стояли у борта, глядя на удаляющийся остров, и каждая думала о своём — о тех, кого оставили, о тех, кто остался, о тех, кто уже никогда не вернётся. А корабль плыл вперёд, в неизвестность, в этот новый, страшный мир, который они должны были спасти.