Рыцарь Кубков

Сидя на бёдрах Хоба Гэдлинга, чувствуя это сокровище на кончиках пальцев, Сон колеблется. Дело не в том, что он не хочет. Он хочет, хотел, горел желанием с момента, когда Хоб поставил своё хрупкое человеческое тело между двумя существами непостижимой силы. «Дольше», — что-то внутри него взывает к честности. — «Ты желал его намного дольше». Сон сглатывает и смотрит на улыбающегося Хоба. У него тёплые карие глаза, а в уголках маленькие морщинки — первые намёки на гусиные лапки, которые не углубятся с возрастом, но навсегда останутся частью него. Он так легко дарит улыбки, даже Сну, который не заслужил их. Хоб благовидный, как и подобает рыцарю из легенд и сказок для детей, где всё хорошо и прекрасно. Хоб, который даже сейчас считает Сна самым чудесным созданием, который всегда считал его достойным своего внимания, доброты, дружбы и тела. Как бы он ни захотел их использовать. Дело не в том, что он не желает овладеть глубиной улыбающегося рта Хоба, почувствовать его силу под своими руками, позволить Хобу поклоняться своему собственному телу, которое он с радостью отдаст. Просто сейчас, когда этот момент настал, он чувствует себя вором. Хоб накрывает руку Сна на своей сильной груди и его улыбка становится нежнее, когда он поглаживает тёплыми шершавыми пальцами мраморную кожу Сна. — Кажется, я слышу, как в твоей любезной голове крутятся шестерёнки. — Любезной, — повторяет Сон, перекатывая слово на языке. — Раньше оно значило «внушающий любовь, возлюбленный», — говорит Хоб. — Наверное, до сих пор где-то значит. Хотя со временем смысл изменился. Но не… — Не для тебя, — заканчивает за него Сон. — Я думаю. О твоей красоте, — признаётся он. — И как мне бы хотелось почтить её наилучшим образом. — Я же сказал, что ты можешь делать со мной всё, что пожелаешь, — продолжая поглаживать пальцы Сна, заверяет Хоб. Он искренен в своём предложении, настолько искренен, что внутри от этой искренности что-то болит и бросает в дрожь листья над ними. — Да, — соглашается Сон. — Ты можешь поговорить со мной, — предлагает Хоб. — Это часть предложения. Я хочу… Я хочу быть для тебя всем. Твоим… Твоим рыцарем, в сияющих доспехах, — смущённо добавляет он. — Ты уже им стал, — отвечает Сон, наклоняясь вперёд и осмелившись провести подушечкой большого пальца по губам Хоба. В лучшем случае Хоб запомнит только ощущения сна. Этого достаточно, чтобы развязать его язык. — Ты не понимаешь, что предлагаешь мне, — начинает Сон. — Что я возьму. Ты не представляешь мой голод. Если я позволю себе хотя бы кусочек твоей любви, то не остановлюсь, пока не поглощу её полностью, и даже тогда не почувствую насыщения. Сейчас он потеряет Хоба, он знает это. Из-за признания. Возможно, даже его подсознательную часть. — Она же… неисчерпаема, — хмурится Хоб, как будто Сон преподнёс ему какую-то сложную головоломку. — Ты можешь есть, и есть, и есть столько, сколько захочешь, потому что её всегда будет в достатке. Любовь так и работает. Ты знаешь, — добавляет он, когда Сон собирается возразить, — слышал когда-нибудь слово uxorious? Оно значит… — Чрезмерно любящий свою жену, — перебивает Сон. — Я знаю все слова на всех языках. — Ну конечно, — фыркает Хоб. — В общем. Я постоянно его слышал, когда был женат. Из-за преступления, заключающегося в желании каждую ночь делить постель с женой. Не отлипал от неё! Не стал поступать прилично и заводить любовницу или брать конюхов или уезжать в поисках романов на стороне. Я даже вляпался в проблемы из-за того, что уделял своей жене больше внимания, чем королеве Англии. И знаешь, что самое худшее? Сон качает головой. — Я хотел большего, — признаётся Хоб, самоуничижительно смеётся и запрокидывает голову, глядя на крону дерева сверху. — После Элеоноры я сдался, потому что неважно, дожила бы она до двадцати или до ста двадцати лет, этого было бы недостаточно. Я бы вечно ел и ел, но даже этого бы не хватило для утоления моего желания. Я ведь здесь из-за этого, разве нет? Мне вечно мало. Я такой ненасытный, что даже фундаментальные законы вселенной вынуждены прогибаться подо мной. Он останавливается и смеётся. — Я был одержим тобою шесть веков. Я построил для тебя… Ты назвал это храмом, когда узнал, и я притворился, как будто не понял, о чём ты, но я понял. Может, я не конкретно об этом думал, но я знал, что делаю, и сделал бы это снова. Я бы построил ради тебя ещё сотню. Тысячу храмов. Собственными руками, если это порадует тебя. Я стал твоим рыцарем, потому что именно так я вижу вершину преданности, но я бы стал для тебя кем угодно, лишь бы почувствовать себя чуточку ближе к тебе. Сон сглатывает. Всё это льётся из подсознания Хоба, как вода. Это не может быть ложью. — Я… всепоглощающе жажду вкусить хотя бы частичку тебя, — произносит Хоб на грани смеха и отчаяния. — Мы оба знаем, каково голодать. Мы можем узнать, каково пировать. Да. Да, они могут. Сон может найти отражение своего голода. И хотя в своём королевстве Сон может насытиться подсознанием своего друга, рыцаря, жреца, агнца и возлюбленного, Хоб не сможет сделать того же, если не узнает о том, что между ними произошло. Больше удовольствия от пира получаешь тогда, когда есть с кем его разделить. — Этот сон, — шепчет он, — окончен.

───── ◉ ─────

Стоя под чудесными и ласкающими струями горячего душа, Хоб вспоминает о лошади, которая превратилась в рыбу, и что он был рыцарем кубков. Что, как ему кажется, имеет какое-то отношение к таро. Что-то случилось прошлой ночью. Что-то изменилось. Когда Хоб проснулся, Сна не было в кровати. Он был недалеко. Но он не прижимался к Хобу, удивительно тёплый и мягкий, не оставил свой необычный минеральный аромат рядом. Пока одной рукой Хоб сушит волосы, другой он держит телефон, читая о значении рыцаря кубков. Романтика и приключения. Ведомый сердцем. Предвестник торжества. Ему кажется, что для Сна это многое значит. И он знает, что Сон сам об этом сказал, он ничего не выдумал. И это звучало неплохо. Он всё ещё выглядит, как после шести раундов с Люцифером. Порез на брови, где, как ему кажется, в какой-то момент треснул череп, затянулся, но лицо до сих пор покрыто синяками. На плече розовый отпечаток руки. Рёбра выглядят так, будто на них вылили фиолетовую, синюю и зелёно-жёлтую краски, а он их так и не смыл. Когда он оборачивается, чтобы взглянуть на спину в зеркале, то видит, что та выглядит не намного лучше — синяки на лопатках и позвоночнике, которыми он не раз ударялся об землю и стены арены. Так всегда. В первую очередь заживают серьёзные повреждения, порезы и синяки остаются до последнего. На правой стороне живота участок стёртой кожи, обвивающий бедро. Уже исцелившийся, но всё ещё чувствительный под пальцами. Неудивительно, что Сон беспокоится. Он всё ещё выглядит… Что ж. Ужасно. Хоб фыркает, заканчивает вытирать волосы полотенцем, и шлёпает в спальню, чтобы привести себя в порядок. Из кухни доносится тихий голос Сна, беседующего с Мэттью. Он натягивает чистые пижамные штаны, решает, что физической нагрузки уже достаточно, и проходит на кухню. — Хоб! — энергично приветствует Мэттью, когда он садится за стол и обращает внимание на прикованный к нему взгляд Сна. — Доброе утро, приятель, — улыбается ему Хоб. — Какие новости из Мира Снов? Мэттью наклоняет голову и подпрыгивает. — Ты ж вроде там был. Пятнадцать минут назад. Хоб приподнимает бровь. — Ну или час? — пытается Мэттью. — Это правда, — мягко говорит Сон. — Но ты помнишь его, как любой другой сон. Мэттью, — со всей душевностью обращается Сон к своему ворону, и Хоб не может не чувствать тепло и головокружение от того, что Сон прижимается к нему, — ты хорошо поработал. Ступай отдыхать. — Рад был увидеться, — говорит вслед улетающему Мэттью Хоб. — Ты, наверное, голоден, — поворачивается к нему Сон. Именно в этот момент желудок Хоба даёт о себе знать и он беспомощно смеётся. — Наверное, — соглашается он, вставая из-за стола. — Сиди, — приказным тоном говорит Сон. — Я сделаю завтрак. Хобу хочется пошутить, но слова застывают на языке, когда он замечает выражение лица Сна и глаза, сканирующие его всё ещё видимые раны. — Эй, — говорит он вместо «спасибо, мам». — Никакой вины. Ты обещал. — Я не давал подобных обещаний, — честно отвечает Сон. — Но чувство вины утихло. Хоб несколько раз моргает. — Что ж, — начинает он, — это отлично. Ему не хочется, чтобы Сон чувствовал себя виноватым, но всё кажется как-то уж слишком просто. — Наверное, тот ещё сон был, — произносит он, посчитав это единственным объяснением. — Так и есть, — отвечает Сон, открывая пакетик каши с коричневым сахаром и корицей, высыпая её в миску и заливая молоком с таким видом, словно он ребёнок, которому поручили чрезвычайно важное задание. — Я помню только рыцаря кубков, — говорит Хоб. — Давно мне не читали на таро. Годов с тридцатых, кажется. Чуть не подавился от смеха, когда бедная женщина перевернула передо мной карту Смерти. — Значение не… — Не буквальное, да, я знаю, — продолжает Хоб. — Это ведь про перемены? В смысле, не только эта карта. Все они на самом деле означают перемены. Завершения, начинания и сам путь. Пожалуй, как и жизнь. — Возможно, ты понял, что символизм и сны идут рука об руку, — говорит Сон, сосредоточившись на микроволновке. — Символизм — фундаментальная часть того, чем я являюсь. — Честно говоря, — начинает Хоб, — я считаю тебя своим другом. Я не думаю о том, «что» ты. Только «кто». — Ты и о дворце никогда не думал, — произносит Сон, и если Хоб не ослеп и не впал в старческий маразм — что, вообще-то, было бы закономерно, учитывая шесть долгих веков — в уголках его губ появляется лёгкая улыбка. — О дворце? — переспрашивает Хоб. — В Мире Снов. Когда я показал тебе дворец. Ты сказал, что и не думал, будто он у меня есть. — У тебя есть дворец? — удивлённо моргает Хоб. Теперь он определённо улыбается и в этот же момент микроволновка издаёт звуковой сигнал. — Полагаю, он произвёл на тебя достаточно сильное впечатление, — отвечает Сон и даже не вздрагивает, доставая слишком горячую миску. — Полагаю, он так же был очарован тобой. — Я невероятно очаровательный, — усмехается Хоб. — Одно из твоих лучших качеств, — соглашается Сон. — Уступает лишь твоей скромности. Хоб смеётся — искренне и игнорируя боль в рёбрах — над его словами, смеётся обречённо, тронутый тем, что Сон выдал шутку и очень хорошую. Забавную. — Боже, я люблю тебя, — бездумно выдаёт он и не успевает даже пожалеть, как Сон, держа в руках миску с исходящим от неё паром, впивается в него таким взглядом, от которого все внутренности переворачиваются. В 1789 он поймал себя на мысли, что Сон смотрел на него так, будто хотел съесть. Если бы это оказалось правдой, тот взгляд можно было бы интерпретировать как «пожалуй, откушу кусочек». Нынешний же взгляд кричит «я проглочу тебя целиком». Хоб прикусывает губу. — Правда? — спрашивает Сон, отводя взгляд и ставя миску на стол. Внезапно смутившись. Наверное, он бы наслал на Хоба кошмары до конца века, произнеси он это вслух, но Сон и правда внезапно смутился. Его накрывает очередной волной привязанности, грозящейся выплеснуться наружу. Может, ему стоит позволить этому случиться. Может, он всё понимал неправильно, раз Сон посмотрел на него так, когда он не смог сдержаться. — Правда, — наконец отвечает он. — Если ты вырвешь моё сердце, то увидишь своё имя на нём. — И ты позволишь мне это сделать, — говорит Сон, не спрашивает. — Чтобы я удовлетворился увиденным. — Да, — признаёт Хоб. — Наверное, — мягко начинает он, задаваясь вопросом, не слишком ли далеко зашёл, но и не думая останавливаться. — Наверное, даже убей это меня. Я бы всё равно тебе позволил. На несколько долгих мгновений Сон замирает. Хоб прикрывает глаза, потому что не может вынести даже мысли, что сейчас его друг развернётся и уйдёт, и в этот раз навсегда. Он должен, он знает, как работает скорбь, он знает, что если увидит, то со временем ему станет легче. Но, может, он не хочет, чтобы было легче. Может, он хочет, чтобы было больно. Он открывает глаза, когда чувствует прикосновение холодных пальцев к своей руке. Сон держит круг из рубинового стекла, размером с… — Я бы хотел, чтобы ты носил его, — говорит он. Да. Размером с кольцо. Хоб сглатывает. — Оно сделано из сонного песка, — продолжает Сон. — Стабилизированно в стекло. Оно не причинит тебе вреда. Но позволит сохранять сознание в моём мире, как в твоём собственном. И запоминать всё же так же ясно, как ты запомнишь это. Оно, — Сон медлит, колеблется и не смотрит на Хоба, — связало бы тебя с моим королевством. Достаточно, чтобы ты мог управлять им. «Я и есть моё королевство» — вспоминает Хоб. Он помнит, как Сон произнёс это, когда пытался объяснить всё. Хоб хотя бы не единственный, кто зашёл слишком далеко. Возможно, это значило, что всё же не было никакого «слишком». Хоб поднимает руку и Сон берёт её в свою. — Я почту за честь, — произносит Хоб. — Быть связанным с тобой. Кажется, я уже говорил это. — Мне потребовалось время, — отвечает Сон, надевая тонкое кольцо на его палец. — Чтобы услышать. Послушать. Но теперь я слушаю. Хоб пользуется тем, что пальцы Сна всё ещё держат его, и подносит его руку к лицу, касаясь губами. — Тебе нужно поесть, — подталкивает к нему ложку Сон. — Я не позволю тебе голодать. Он присаживается за стол и откидывается на спинку, пока Хоб расправляется со своим завтраком. Его тяжёлый взгляд прикован к Хобу. И взгляд этот очень… Единственное подходящее слово — собственнический. Его тёмные и тёплые глаза светятся так, словно он видит перед собой победный трофей. Хоб чертовски надеется, что Сон думает о нём, как о трофее. Потому что он абсолютно побеждён. Каша исчезает прежде, чем он осознаёт это, и взгляд Хоба падает на груши, которые всё ещё лежат в вазе между ними. Он берёт одну, мягко сжимает её и подносит к носу, чтобы вдохнуть запах. Рот наполняется слюной от спелой сладости. — А ты? — спрашивает Хоб, протягивая фрукт Сну. — Разве ты не голоден?