Two heads one gun

Солнце пробирается через дешевое, хоть и пластиковое окно своими ослепляющими лучами. Они светят прямо в ебало умиротворенно спящего Эла на больничной койке. Он спит, но через десять минут его ждут перевязки, уколы и вонючие мази. Поэтому мы ждем что он вот-вот откроет глаза и сможет с нами поговорить. Где-то минут двадцать назад меня и его сына привезло сюда такси. Все время пока мы здесь находимся, начиная с совместной поездки, Мелло окидывал меня стеклянными и острыми взглядами. И каждый из них резал не меньше ножа. Я словил все и почувствовал себя изгоем общества, предназначение которого — замуроваться в своей подсобке и не мешать людям жить. Поэтому сейчас мы сидим в метре друг от друга и он даже не пытается придвинуться или что-либо сказать. Если сравнивать то, как он клеил меня ночью и как кривится от моего силуэта сейчас, то можно сделать выводы — блять. Красноречивое блять. Может оно и к лучшему. Хер с ним, я и так уже проебал не только охуительный секс, но и вагон бабла на ремонт. Ещё и прощение должен просить. Даже несмотря на то, что в аварии, к слову, я действительно не виновен. — Пап… — зовешь тихо и осипшим голосом, а у меня мурашки от твоего страждущего вида. Зову тебя так же тихо и в мыслях, пытаясь извиниться за всю эту конченную ситуацию, но ты не слышишь. И мысли тебе мои не нужны, к сожалению. Ты смотришь на отца и в глазах не просто океан, а целый шторм, волны которого яростно разбиваются о берег. Скажи, тебе страшно? Эл, к счастью, открывает глаза и фокусируется на нас, сидящих в белых халатах и с перепуганными взглядами. Молчит, только сглатывает слюну и оглядывается вокруг. Пару минут сидим в тишине. Затем я хмурю брови и не улавливаю жизни в этой палате. То есть, больной не встает и даже не шевелится. Перевожу взгляд на Мелло, который смотрит в одну точку и сжимает губы. Бляха, ребят, я один тут такой долбоеб и не понимаю почему нет этих обыденных «папочка, как ты?», «сойдет, сынуля, пойдем я вас провожу»? Почему мы сидим и хороним тишину в белых стенах? — Что…доктор сказал? — не выдерживаю летающего в воздухе гнетущего духа и говорю спокойно, пока в мыслях понимаю, что язык мой — враг мой. Потому что обиженное создание рядом кривится и пытается стереть меня в порошок своими диамантами вместо глаз. Коп же поджимает губы и тяжело вздыхает. Сидим, сука, дальше. Многозначительно поднимаю брови в ответ на этот наш диалог немых. Мы теперь главные герои фильма «Тихое место»? Ответ, конечно же, даже Азбукой Морзе не получаю. Теперь уже вздыхаю я и запускаю руку в свои каштановые волосы с красным отливом, взъерошивая беспорядочные пряди. Чувствую на себе взгляд, но уже не такой холодный. Думаю, что смотрит мое золото, уже начинаю торжествовать, что лед оттаивает, но замечаю лишь взгляд Лоулайта старшего. Черт возьми. — Перелом позвоночника, будут делать операцию, а потом пару месяцев постельного режима, — неожиданно произносит Эл, и я, по привычке находить хоть какой-то позитив в любой ситуации, хотел было улыбнуться даже, но услышанное меня почти оглушило. Первая мысль? Ебать его въебало. Позвоночник — это же совсем не улет. Да, признаю, что видел, как с места аварии его уносили на носилках, но, бляха, не должно быть так все херово. Закусываю губу и брови против воли сходятся к переносице. Бегаю глазами по лежащей фигуре копа. Не должно. Ссутуливаюсь, складываю руки в замок и нависаю над омерзительным больничным полом словно темный нахохленный ворон. Блять, не должно быть. Поворачиваю голову ко второй причине моих терзаний и с жалким видом понимаю, что должно. На месте Эла должен быть я. Что судьба, сука такая, сделала больно всем и сразу. Что теперь я не смогу посмотреть в его глаза. Что из-за чертовой мысли уехать и не остаться в особняке, мое солнце теперь гаснет с каждой секундой. — Эл, мне очень жаль. — Поправлюсь, не извиняйся. Машина оказалась неисправной и я, получается, привел к аварии. Хорошо, что ты цел. Пытаюсь улыбаться, но выходит хуево. Всё-таки он хороший человек. Лежит на этой сраной койке с переломом позвоночника и тешится, что я не пострадал. Как его ещё не повысили на работе? — Это ты в него врезался? — пораженно произносит и таращится на отца, как Колумб на новые земли. Да, детка, твой папаша героически пострадал от своих амбиций. Нет. Подождите. Неисправная тачка? Понимаю, что мне только что на ладонях предоставили ответ на повисший в воздухе вопрос. Осталось меня туда тыкнуть. И вот теперь уже две пары глаз глядят на открытую Америку. Одновременно поворачиваем головы друг к другу и смотрим в замешательстве. Я бы даже сказал сквозь. То есть, это даже не Эл виноват, а машина вышла из строя? Все ещё смотрим. Вижу в глазах такое явление как потепление. Глобальное. Резко отворачиваешься и обреченно вздыхаешь, и кажется, догадываюсь с какими мыслями. Блять, это какой-то бред. — Да, Михаэль, это моя вина, — произносит и заходится в кашле. — Нет, не ваша, — отчеканиваю, не давая вставить и слова. — Вы поправитесь. Ответ мне была теплая улыбка, которую я точно не заслужил. Если бы я только остался. Да, трахнул бы его сыночка, но не то чтобы насильно. Сам ко мне в штаны лез. Ничего, оторвали бы вскоре мне голову. Хоть и соглашусь, что это не намного лучше, чем попасть в больницу, но семья Лоулайтов ничего бы не потеряла. И я бы не сидел сейчас между ними в роли козла отпущения. Снова хрустальная тишина. Я её разбивать не собираюсь. И так уже достаточно натворил. — Вам нужно идти, но, Майл останься на пару минут, — безжизненно смотрит в глаза. Прочищаю горло и хочу как-то приободрить больного, но меня перебивает шарканье обуви рядом. Слишком громко. Разворачивается и уходит, кинув на прощание взгляд на отца. На меня так и не посмотрел. За дверью слышим шум оживленной больницы и как только она с грохотом закрывается — вновь тишина. — Вот и славно, я думаю моим долгом будет оплатить ремонт твоей машины. — Нет, исключено, вам нужно думать об операции, — мотаю головой в знак протеста. Лежит тут на грани смерти, и должен беспокоиться о таких мелочах. Да и я всё-таки не последняя сволочь. — Твое право говорить что угодно, но это не обсуждается. Смотрю в упор и выгибаю бровь. Выгляжу спокойней, чем когда-либо, однако, в мыслях сейчас происходит извержение вулкана. И я готов сесть на этот гноеродный пол и поклонится до звенящего хруста в позвоночнике. Все ещё помню о том, что отказывать полиции себе дороже. — Спасибо вам, — пытаюсь скрыть улыбку и наконец перестаю считать в какие убытки меня приведет этот к ебеням дорогущий ремонт. Замечает мое воодушевление и сам начинает радоваться. Как-то…по-отцовски. Глупо получается. Но я все же немного завидую своему золоту. Он не только божественен, но ещё и имеет такого заботливого отца. Я, в свое время, жил без него. И тяжело расти без поддержки, скажу я вам. Звучит сопливо, конечно, сам понимаю. Но… И без но. Правда, сопливо. Что-то меня не туда понесло. — Вот и отлично, через пару дней наведаешься в участок, там тебе подскажут её где забрать. Киваю и готовлюсь прощаться, но замечаю, что меня задерживают взглядом. Сказал да не все. — Майл, мне жаль, что тебя опять приходится просить, но… — Не говорите так, я все что-угодно сделаю, — выдаю резко и грубовато, как мне показалось, но полицейский лишь расслабился, увидев мою готовность выслушать. — Значит, сможешь присмотреть за Михаэлем и Нэйтом пока я на больничном? А лучше поживи у нас, не хочу оставлять детей одних. Улыбаюсь. Дослушиваю и хочется помахать ручкой, собрав манатки и дав деру, не оглядываясь назад. Он мог бы попросить купить ему кофе, заглянуть в участок, помыть машину, привезти фруктов, но он попросил что-то, что зарыто у меня под сердцем. Закрыто на ключ, что закопан в земле под домом, на двери которого висит амбарный замок. Я не могу. Да, потому что не могу и не боюсь произнести это вслух. Я думал, что Эл усвоил урок и понял, что мне лучше держаться подальше от их семейки. Я не стану одним из них, я всегда буду чужим и Мелло, и Нэйт не будут меня терпеть. Они, мальчики, с характером и, я ещё не знаю точно, но подозреваю, что яйца у них стальные. Покрепче моих будут. И вопрос: кто за кем приглядывать будет? Однозначно нет. — Если что-то понадобится, то звони мне. Номер Михаэля и Нэйта я тебе дал. Вещи перевози, когда машина будет исправна. Все, удачи, Майл, — проговаривает и почти, сука, мурчит как довольный кот. Сижу на этой кушетке, цвета говна, и не понимаю, как я мог согласится. Через некоторое время к нам врывается медсестра с подносом. Только на нем не всратая еда, а хуева туча медикаментов со шприцами. Ну и мерзость. Киваю на прощание и как можно скорее удаляюсь из тошнотворной палаты. Всё-таки не завидую работникам медицины, бегают тут целыми днями, в этих вонючих белых стенах, а потом, готов поспорить, что после трех лет работы становятся зомбаками. В детстве меня посещали идеи стать врачом, но слава богам быстро забылись и растворились в далекой юности. Не представляю себя одним из этих монстров. Уж лучше быть мусором, чем живым мертвецом. И это я молчу, сколько лет учится на этот пиздец требуется. Как только выхожу в коридор, слышу, как сзади на меня набрасываются с вопросами: — О чем вы говорили? Там что-то серьезное? У него нет шансов? — тараторит и подходит ко мне вплотную, уже не шарахаясь от «убийцы». — Все в порядке, мы не об этом говорили. Там не все так плохо, он… скоро поправится, — пытаюсь утешить хотя бы словами, но мне не верят. По глазам вижу. Снова смотрит зло и этим предупреждает больше не молоть только что придуманную чушь. Блять, ты бесценен. Ещё не перед кем так я не был столь беззащитным. Столь открытым к своим желаниям. Идем к выходу в тишине. Бок о бок. И больше холодного айсберга между нами нет. Отдав белоснежные халаты ресепшену на первом этаже, мы вышли из помещения, вдыхая чистый, слава богам, воздух. Как мне этого не хватало. Иду дальше, а он останавливается, демонстративно, как вижу боковым зрением, сложив руки на груди. Видимо есть разговор. И по тому, как эта золотая статуя прячет глаза, понимаю, что разговор предстоит не шаблонный. Становлюсь напротив и прячу руки в карманы джинсов, показывая своим видом что я «весь во внимании». Хотя нервозность все равно нельзя скрыть полностью. — Ты…домой? — спрашивает почти грустно, выбивая этим меня из колеи. Я всё-таки думал, что сейчас состоится допрос. Как минимум. — Да, тебе вызвать такси? — спокойно отвечаю и через каких-то несчастных пару секунд понимаю, где эту фразу обычно используют. И как в нашей ситуации она интимно звучит. Но ты не краснеешь и не отводишь глаз, а просто мотаешь головой, погруженный в свои мысли. Задумчиво грустный. Смотришься почти ласково и мне хочется заправить прядь твоих волос за ухо. В наше время мало кто отращивает волосы до такой длины. Если и отращивают, то смотрится это в целом как гнездо. Мало кому идет. На твои же локоны мне хочется смотреть вечно. Они, черт возьми, изумительны. Развиваются на ветру, и я почти уверен, что не путаются. Блестят и светятся. Даже пахнут сладко, блять, это все. Конечная остановка. Ты что-то спрашиваешь, машешь руками, а я подумываю вернуться в больницу и взять там справку об умалишённости. Посидеть и покивать на тираду врача о неутешительных прогнозах. Потому что опять восхваляю тебя и выпадаю из реальности. Жалею, что отказал и, ещё хуже, оттолкнул. Но я подозреваю, что являюсь твоей очередной жертвой секса на одну ночь. Однако, совсем скоро, тебе придется откинуть свои принципы и жить со мной под одной крышей. — Слышишь? — Что? — Говорю, что такси не надо. Я пройдусь. Тут недалеко. — О, хорошо, — ухмыляюсь и пытаюсь подобрать правильные слова, чтоб рассказать новость и не сболтнуть лишнего. — Ты, кстати, прости меня, — проговариваешь, выдергиваешь меня из мыслей и подходишь ближе. Воздух из легких куда-то девается. — М? — Я не знал, что это отец виноват. Думал, что ты специально… В общем, я понял, что был не прав и ошибался насчет тебя. — Все в порядке, в любом случае мы оба виноваты. Ну, с Элом. Забыли, главное, чтоб он поправился. Я… — Хотел спросить, — перебиваешь и я почти цыкаю, так как просрал момент вставить одну незначительную фразу: «Я, кстати, у вас поживу». Ну, так, совсем неважную. Вежливость, етить его. — Ты ещё придешь к нам? Вот он, момент. Ну давай же, скажи ему. Скажи, что ты теперь будешь видеть его сонным по утрам. Что вы будете есть за одним столом. Что будешь зависать у него в комнате. Что услышишь подключенную гитару вживую. Что рано или поздно ты окажешься у него в постели. Ну же. Почему же ты, сука, молчишь. — Не знаю. Слышу звук хлопков. Громких, отрезвляющих и медленных — унизительных, одним словом. Страх мой подошел вплотную и измывается, кривляется и тешится, что взял надо мной верх. Охуенно. Думал и настраивался на одно, а выдал как всегда совсем другое. Качество, присущее мне с рождения. — А ко мне? — тихо и с надеждой. Очередной надеждой на секс? Подозреваю, что да, но я держусь. Как могу. Однако, силы на исходе. И суток, блять, не прошло, а я сдаюсь. Давай же, соберись. — Если ты хочешь… — все же вырывается. И, твою ж, видел бы ты свой взгляд. Ошеломление и та самая горящая надежда отсвечивают солнце в кристальных глазах. Нет-нет, не думай, что это «да». Это «да», но не совсем то, о чем ты подумал. Скорее совсем не то. Подходишь ещё и я не понимаю куда уж ближе. А вот то, что ты собрался делать, решительно и пытаясь меня выбить из колеи, понимаю уже яснее. В миг, взгляд уже приковывает меня к стенке, а твои очерченные губы хотят захватить в плен мои, но вовремя уворачиваюсь. Блять, чувствую себя законченным грешником. Причём любой исход событий оставит на мне это клеймо. Отшивать твой до кошмарного обворожительный лик и то ли дьявольски, то ли божественной красоты образ, считаю полноценным кощунством. Но вот не задача — ответить взаимностью и сорвать запретный плод — это то же кощунство. Однако за второй грех мне пришьют на пару адовых кругов больше. Прикрываю глаза и стоим с ним под окнами зашарпанной больницы. Злится, наверное. Решаюсь проверить обстановку и открываю глаза, тут же шарахаясь. На лице так и читается: «Снова мудак». И от просветленной надежды и след простыл. Сука, ну не могу я, пойми уже наконец. Ты из приличной семьи, у тебя большое будущее и так далее по списку. На кой черт я тебе сдался? Ты хочешь переспать со мной, а мне хочется отношений и ебаной любви. С тобой. Ты, ты и ещё раз ты. Не хочу никаких недопониманий, но озвучить свои мысли кажется полным абсурдом. И так все ясно. — Мы прям под окном Эла, будет много вопросов если он заметит, — произношу и бью себя в мыслях не по лбу, а кулаком в ебало. Снова чушь сморозил. Естественное явление долбоеба. Поумнее оправдания придумать не мог? — Ясно, — разворачиваешься и шагаешь в сторону особняка. Только через пару секунд замечаю, как поднимаешь руку и машешь на прощание. Лица не вижу, но думаю ты не на седьмом небе. Однозначно. В поле зрения только удаляющиеся светлые волосы. Если честно, я уже даже не пытаюсь найти слова извинений в своем лексиконе. Их уже не хватит. За все то, что я натворил мало просто извиниться. Нужно уже выплачивать моральную компенсацию, но я не миллионер, да и ты денег не возьмешь. И мы оба знаем подходящую валюту, которую я, увы, дать не смогу. Оглядываюсь по сторонам и машу на все рукой, разворачиваясь в другую сторону. Пойду домой убираться. Потому что «поеду» слово громкое, а вот «убиваться» самое то. Самое то для такого попуска, как я. Ну ничего, здешний городской вид даже приободряет. Не хватает дешевых наушников с песнями PUBLIC и вкуса ягодного мороженого на языке. И так хоть через лес, хоть через горы плутать, ведь жизнь прекрасна, и мы пропускаем столько всего интересного, сидя дома! Через пару минут уже сижу на тротуаре, с сигаретой в руках, и жду такси. Вертел я эту жизнь на своем достоинстве. Тушу окурок о серый поребрик и сдуваю челку с глаз. Выглядываю желтую машину с отвратительно расположенной полосой вдоль колымаги. О, подъезжает с другой стороны, зашибись. Едем в тишине. Если честно, не хочется ни говорить, ни смотреть куда-либо, ни даже дышать. Вслед за этим, расползаюсь по заднему сиденью амебой и прикрываю глаза. Однако тут же открываю и продолжаю смотреть на чудесный вид из окна, сжимая зубы. В голове снова и снова всплывает лик этого золота, что даже в похмелье и в темной толстовке, и с синяками под глазами выглядит, как сошедший шедевр из картины какого-нибудь Клод Моне. А я, то самое заинтересованное лицо, что хочет купить сошедшего вместе с полотном. Купить и поместить в домашний подвал или тайную комнату, вход в которую воспрещен всем. Ну, кроме меня, конечно. Но я и взгляда твоего не стою. Мы слишком разные. У нас разные представления о жизни. Мы не подходим друг другу. Хотел бы я сказать, что ни на одну, ни на несколько ночей, но не уверен, что первая не станет последней. Блять, Меееелс, почему ты такой? — Мы приехали. Почему ты такой? Такой, в котором совместимы несовместимые вещи. Я уже начинаю впадать в гребаную депрессию. — Алло, мы на месте. Да к хуям всю эту любовь с первого взгляда, я просто уже просто хочу тебя трахнуть. — Вы издеваетесь? Отлично, придурок. Вот поэтому ты его и не стоишь. Хотя, несмотря на всю мою порочность, он ведь хочет того же. Но это не одно и то же. У него нет скрытых мотивов, он просто дает понять, что ему действительно нужно, а я нагрузил себя всей этой поеботой, которую хочется соскрести с кожи и выбить из головы. — Да проваливай уже! — А? О, точно, — хмыкаю и достаю пару купюр из кармана. Рукой тянусь к переднему сиденью, но на полпути себя останавливаю. Или это совсем не я, само как-то. Прожигаю в зеленых бумажках тлеющую дыру. Те самые, которые мне дал ты. За услуги ночного такси. За взгляды. За затяжку. За будущий секс. Эти деньги… — Мои. — Эй! Цепляюсь за драгоценные гроши и играем с таксистом в перетягивание каната. Готов поспорить, что он уже думает какой я больной на голову и не удивительно, что забрал меня у больницы. Он прав, это неоспоримый факт. И не удивительно и больной на голову. Через мгновенье просыпаюсь будто от короткого утреннего сна. От кошмара на грани пробуждения. Понимаю, что придется включить голову и все же отдать деньги. Позже поскорее свалить в квартиру, достать из холодильника не пиво, а джин-тоник, сесть за ПК и пропасть как минимум на пол дня. По-хорошему принять бы пару удаленных заказов, нарушающие закон за взламывание пентагонов, но нужна чистая голова. Сейчас мне свойственно делать ошибки с абсолютным насрать. А такие дела их не терпят, поэтому проделываю операцию с квартирой и джин-тоником, и разваливаюсь на кресле, накрывая свою эргономичную мышку кистью и от скуки кручу пальцем колесико. Мелло-Мелло. Да блять. Я же даже ничего не делал. От скуки снова вспомнил? Мало в жизни удручающих мыслей? Я уже заебался от того, насколько сильно он въелся в мое сознание. Отравление, не иначе. Фантомно ебашу себя по лбу и даю слово больше о нем не думать. — Алло? Не думать. — Конечно, ждал пока ты мне позвонишь. Не думать. — Ну, дай подумать. Контактная информация: Михаэль Лоулайт, 13.12.1992, посты… — Блять, не думать… А, я не тебе, да идем сегодня. Через часик давай, я пешком. Потом объясню. Ложу трубку и неотрывно смотрю в экран. После осознания проделанной работы, понимаю, что я однозначно из родословной Цезаря. Потому что — и смотреть, и писать, и слушать. Даже отвечать как-то умудряюсь. И если я был далек от древнегреческой истории, то настало то самое время выучить её как мантру. Занять себя хоть чем-то другим, чтобы, блять, не думать. Потому что ебануться можно. Пальцы нашли то, чего не должно быть, как мне казалось. Но это не иллюзия, у него есть twitter. Michael Lawliet 02.05.2010. 03:21 Хочу те красные очки, как у пидора Элтона Джона. Michael Lawliet 12.04.2010. 17:51 Фанатики, скоро концерт, готовьтесь разорять свои кошельки. Michael Lawliet 05.04.2010. 15:47 Препод в универе был уверен, что я ни одной книги в лицо не видел, и смею такой дилетант зеленый с ним тягаться в спорах. Я ответил, что видел и это были страницы горящей библии. На меня пожаловались ректору. Michael Lawliet 25.03.2010. 09:08 Блять, люди, которые выкидывают котов на помойки, вы твари!!! … Прошло уже больше часа, а я долистал этих постов до позапрошлого года. Цвета на экране смешались в одну гамму. Это был белый и голубой. Это были белые пятна перед глазами и голубой окрас моих конченных мыслей. Уже затекла спина, щиплет глаза от неотрывного взгляда в экран, сводит ноги от неправильной позы, но мне так насрать. Я лишь вижу перед собой его жизнь. Прям на ладонях. Прям как конспект под носом, выделенный маркерами и с хорошим читаемым почерком. Начиная, правда, с позапрошлого года, но я неплохо так устроился хроникером и все шестерёнки постепенно вставали на место задом на перед, складываясь не просто в одну картинку, а в целый фотоальбом. Любит котов, не читает книги, любит черную одежду, был даже эмо, но отрастил волосы и перестал красить. Играет на электрогитаре, состоит в группе, дает свои концерты время от времени. Любит сладкое, особенно хороший шоколад. А ещё умеет играть в футбол, волейбол и теннис. Не курит, но выпивает часто. Специализируется больше по точным наукам, гуманитарные не любит. Не верит в Бога. Что там ещё… Звонок. Неожиданный и поэтому режет уши и заставляет дернуться. Блять, сколько ж времени прошло? — Алло, я скоро буду, — проговариваю, держа телефон меж плечом и ухом, обуваюсь и тянусь за ключами. Правнук Цезаря, как-никак. А блять. Снимаю обувь и иду выключать комп. Внук то Цезаря, а по генам памяти, концентрации и мудачности пошел из рода неандертальцев. Сразу так. С палеоантропов эволюционировал в себя, отчеканив пару десятков миллионов лет. Перед тем как его выключить, закрепляю страницу twitter. Пока закреплял, по привычке обновил её и все мои старания коту под хвост. В принципе, это было неизбежно с закрытием браузера, но все равно как-то по-детски обидно. Однако… Michael Lawliet 10.05.2010. 16:09 Что может быть хуже пятидесяти отказов? Правильно, пятьдесят первый. …Нет, ну пиздец. Смотрю на циферблат, который горит алым цветом и меня бросает в дрожь. То ли от судьбоносного окраса, то ли от времени. 16:10. Все же не коту под хвост. Ежу на иголки. И уколол так больно. И, похоже, нас обоих. Я, блять, не знаю, что меня удивляет больше. То, что он имел ввиду наши мутки, или то, что он пишет пятьдесят словами, а не цифрами. Закрываю гребаный браузер, выключаю свою единственную сносную технику в халабуде на пятом этаже и иду наконец обуваться. К черту тебя, золото. Не жди к ужину, приду поздно. Но не забудь сложить мне обед на работу. Целую. А могло бы быть и так. Думаю ещё секунду и не понимаю в каком место могло бы. Любой исход наших встреч никогда не закончится так. На улице тепло и совсем не темно, солнце все ещё палит городские горизонты. Иду с сигаретой во рту и на меня оборачиваются все знакомые бабки, женщины и девушки из подъезда. Чувствую себя волком из «Ну, погоди». Не хватает ещё повилять бедрами под ритм фоновой мелодии и снять шляпу при виде ментов. Бабкам и остальным я просто подмигиваю. Не все оценивают этот прилив нервного тика, но девушки помладше заметно краснеют. Значит харизмы ещё не растерял. Через некоторое время дохожу к местному бару и уже вижу эту тушу, что маячит возле входа. Сегодня даже в рубашке, замечаю. Наверное, повод какой есть. Надевают рубашку в дешевый бар только в двух случаях: подцепить что-то харизматичное и с упругой задницей, либо ты ебанутый миллионер с явным инстинктом выебнуться. Но, Джованни не миллионер, сколько я себя помню. А ещё, сколько я себя помню, мы с ним перебываем на одной гражданской позиции, у нас похожие должности на работе, похожие вкусы, одни взгляды и стиль жизни. Ходим в одни и те же бары, общаемся и живем настоящим, подстраховывая друг друга. И у всех есть свои потаённые темные мысли — другая сторона монеты и разочарования. У нас они тоже были. И были практически одни на двоих. Даже, сука, в отрешенном расположении духа наши мысли приближенно симметричны. Как теги и элементы расширения html, каждый из которых имеет своего закрывающегося брата. И мы, действительно, словно братья. — А если на нас выйдут? Туплю взгляд в пол и кривлю губы от одной мысли, что нас могут взять, как помойных щенков со сломанными лапами. Поймать. От спецназа в хате, до снайпера в продуктовом. Поймать и на мясо. На кой черт мы вообще согласились…? — Будем пока ждать? Киваю. — Думаю, я пока у тебя перекантуюсь. Киваю. — Давай хоть чай сделаю, мне если честно так херово. Киваю. — Тебе же тоже зеленый? Киваю. Это пока все что я способен. Мы хакнули базу данных серьезной якудзы. Там были имена, фамилии, адреса и номера людей из одной лодки. Какой именно — я не знал. И ни одно имя не узнал. Ещё там были даты. Даты прошлого и будущего. Все было очевидно, как H2O. Прозрачно, как вода. Но мы не поняли. Да, каждый в своей голове предположил такое, но никто не произнес. Потому что неправильно. Потому что абсурд. Потому что жестоко. По другую сторону экрана сидел ещё один человек. Пока мы бросали предположения на ветер, на нас медленно, но верно нацеливали ружье. Ясен пень, мы сначала прикола не поняли, но когда в открытую уже базу данных по одной букве вводились наши ФИО, вместе с такой же датой, как у всех людей из этого списка, то осознание дошло. Дошло и остановилось. Как и сердце в тот момент. У обоих. Мерзкий могильный холод пробрал до костей. Стало пиздец страшно. Мы, конечно, все пути выхода на нас оборвали и тщательно перепроверили нет ли следов. И их не оказалось. Но выдыхать было рано. Три дня. Человек дал нам три дня на жизнь. — Знаешь, я тут думал…а что, если похуй? Вскидываю глаза на спокойного друга и представляю себя губкой, что впитывает его эмоции. — Похуй, что прикончат? — Да. Действительно. Может такая судьба у нас. Ещё и умрем вместе. Заебись. Ведь это уже мечта получается. — Может, такова наша судьба? — Может, мы и умрем вместе? — А может… Может. Считай меня ебанутым, но раз я без трёх дней труп, то, наверное, скажу, что не так уж и плохо умереть вместе с тобой. Впервые за эти полдня я улыбаюсь. Не только ты ебанутый, Джованни. Однако, тело все ещё преследует какое-то неприятное чувство, оседая в горле першением и тыча раскаленными иглами в вески, но улыбка лечит. И меня и его. И моя и его. Сидим два долбоеба и ждем своей смерти. Нет повести печальнее на свете, чем повесть о друзьях, хакнувших якудзу в интернете. Нас тогда так никто и не пустил на мясо. Полгода прошло, а мы живы и здоровы. Видимо, нас просто припугнули. Просто, как мух лавандой. Как комаров вонючими пластинками из фумигатора. За те три дня мы наговорили столько всякой хуйни и прожили в таком тесном уюте, ни на секунду не отлипая друг от друга, что можно было идти в паспортный сервис и официально заявлять о родстве и брать одну фамилию. Даже стали называть друг друга братьями. По несчастью, бля. С тех пор, конечно, оседают опасение на счет заказов о взломах, но я себя пытаюсь отдергивать. Не брать в голову. Захотели бы убить — убили б. И мой труп уже бы давно разлагался где-то в канализационной яме. И не встретил бы я своего золота. — Салют, пойдем, — приветствует, кивает на вход и не ждет, а сразу ступает в алкогольный дом. Идет захватывать новые земли. Прям Македонский во плоти. — Привет, ну пойдем, — проговариваю больше для себя, ведь меня не слышат и уверенно идут к стойке заказывать выпивку. Я уже предвкушаю долгий, длинный и эстетированный рассказ о чем-то, о чем люди не молчат. О чем-то, о чем им не стыдно не молчать. Житейские дела. Ходовые, по однозначно невысокой цене, чувства. Избитые ссоры. Все, что связано с гетеросексуальностью. Если он не заметит (а он заметит), то сегодня я без сомнений выполню партизанский долг. — Ну что там случилось? — верчу в руках стакан с янтарной смесью, что отдает острым послевкусием. То, что нужно. Если бы оно ещё и жглось, и проводило ток по тем частям тела, что касались его, то я бы сдох от перенапряжения ещё в первую секунду. — Говоря на чистоту, я не знаю, что делать. Поднимаю бровь, подавая сигнал, что я в режиме ожидания поступления информации. Через пару стаканов, правда, концентрация режима ослабнет, но пока я все ещё дееспособен. — Делай деньги и не останется вопросов, — поднимаю свой имитированный бокал в тосте и хочу выпить, но кислая мина напротив меня останавливает. — В общем, я с девушкой поссорился. Браво, маэстро. Несите почетную медаль за самый неоригинальный повод встретиться и набухаться. — И? — Длинная история. Мы же с ней встречаемся уже почти год. — И ни разу не били посуду, подаренную на новоселье какими-нибудь родственниками? — ухмыляюсь, хотя мне нихера не весело. Но и не то, чтобы тошно. Кажется, просто, мой мозг уже морально надорван. Приду домой и проваляюсь, наверное, сутки в постели. — Били. Но этот раз, скорее всего, был последним. Вижу его подавленность и подзываю бармена рукой, тыкая на одну из таких же янтарных бутылочек, которую мы сейчас пьем. Она, зараза, заканчивается. — У нас было что-то вроде знакомства с родителями. — Тогда понятно, — тяну фразу и заливаюсь стаканом выпивки. Отчаянно. Что-то я сегодня слишком сам не свой, так и догадаться могут. — Ты прав, но я думал все будет хорошо, и они нас ещё и благословят и под венец отведут и жили бы мы долго и счастливо. Но… Джованни замолкает и неожиданно тянет лыбу. Потом фыркает. Потом издает смешок и вскоре заливается смехом. Мои брови, наверное, взлетели на уровень озонового слоя, пока я переваривал то, как страшно он потерпел психологический крах. Вот мне теперь любопытнее почемучки хочется узнать, что ж там произошло. Неужели тесть послал его найти «то — не знаю что»? Или Джованни оказался бывшим любовником её матери? Или они, когда его увидели, то окочурились от красоты их будущего зятя? Или что, блять, там случилось, что вызвало такую реакцию? — Сорян, просто смешно, что её отец оказался консервативнее погребных закруток в моем старом доме. Всё-таки нацелился на «то — не знаю что»? — В общем, как узнал, что мы ебались до свадьбы, он меня чуть в канализационную яму не спустил. Теперь я в его глазах бывший кандидат в женихи. — Ну а тёща? — А что она? Она держит под ручку этого Тараса Бульбу и кивает на каждое слово. Даже не знаю, что и делать. Он замолкает. И я понимаю, что мне нужно что-то сказать, но в голове действительно ни одного законного решения проблемы. Да и таким нетонущим людям вряд ли можно что-то доказать. Это, друг мой, безоговорочная капитуляция. Однако, какая же шляпа. ХХІ век на дворе и даже новорожденные младенцы это знают. Какой к чертям консерватизм и секс после свадьбы? Ещё и благословение родителей: «О не запретите ли вы мне, папенька и маменька, вступать в любовные связи с этим человеком?» Мы что, блять, горожане средневековья? Пускай с кем хочет, с тем и встречается, трахается и живёт твоя выращенная под боком цыпочка. Её же жизнь. Не твоя уж точно. — Мэтт, стоит ли мне продолжать за ней бегать? Стоит ли оно вообще того, чтобы потом ничего не получилось? Я ведь могу перетерпеть пару месяцев и забыть о ней, как о неудачном эксперименте. И нахуй это все. Выстрел. Такой знакомый звук, что мне кажется, что в прошлой жизни я держал в руках пистолет, как мобильный телефон. Клал его под подушку и использовал вместо штопора. Шампанское пил регулярно. Жил с ним, как с частью тела. Такой звук слышится на периферии сознания, когда нам открывается истина? Тот самый судьбоносный щелчок? Конечно ебать, только щелчков ещё мне не хватало. Хотя… После хорошего виски и не такие щелчки появятся. Неужели он серьезно? Я же вижу, как загораются его глаза, стоит только упомянуть живущую с ним девушку. И… он становится старше. Ответственнее. Взгляд отзеркаливает горящее сердце. Мне нравится его таким видеть. Счастливым — это громкое слово, но вот беззаботным точно. И…все? Вот так легко? Отдать самое ценное при первом ограблении? Потому что… — Почему? — М? — Почему ты предполагаешь, что можно опустить руки? Зачем вы зашли так далеко, чтобы потом развернуться назад при проржавевшем стоп знаке? — Я… — Думаешь, так легче? — А что бы ты сделал? — недобро сверкает глазами. Он вообще из этого разговора не выносит ничего доброго. Хотя тут Джованни меня подловил. Действительно, что бы я сделал? Смог бы я заслужить доверие её предков, чтоб стать под венец? Сколько бы мне это стоило? Времени, денег? Нервов? Наверное, хотя бы попытался, раз она так важна для меня. — Я… Блять. Да блять. Да я все прекрасно понимаю и осознал неловкое маленькое совпадение уже давно. Я не тупой, но так хочется им притворяться. Быть дураком намного проще, чем быть догадливой скотиной. Быть неучем в сто раз легче, чем нести на себе ответственность ученого. И я очевидно предпочел бы спать спокойно и не знать, что произойдет завтра, чем убивался бы от мысли, что я знаю абсолютно все. Что надо и что не надо. И я, как злобная сука, понимаю, что не имею права осуждать и толкать поучающие речи своему другу. Потому что сам уже поступаю так, как хочет поступить он. Я спрашивал почему и знал ответ. Потому что так легче. Потому что я не заслуживаю кого-то вроде Мелло. Он для меня как высшая степень запрещенного удовольствия. Ещё никогда и ни с кем я не мечтал о том, чтобы приходить с работы домой, как выжатый лимон, идти в спальню и прижиматься со спины к нему спящему. Целовать в висок рано утром и снова одеваться на работу. А в выходные ни на секунду не выходить из дому, наслаждаясь наконец компанией друг друга. Завести кота, которого он выберет и назовет именем солиста известной рок группы. Готовить блины по утрам (это пока лучшее, что я умею), пока он спит, а потом будить его на завтрак. После приема пищи он обязательно испачкается в шоколаде, и я бы дразняще слизывал смесь с его пальцев. Обязательно. А потом поцелуи, стоны, остатки муки на полу и замечательный утренний релакс. Так бы заканчивалось каждое наше утро. Заканчивалось бы. Бы. И…Ну да, конечно. Пока был трезвым, то такие мысли, как я понимаю, хоронились глубоко в подсознании, и я боялся даже думать о чем-то подобном. Предполагать, что они есть. Потому что пока я думаю, мир готовится распаковывать архивы моего «думаю». Папка — «последствия», местоположение — рабочий стол, самое видное место. Системное оповещение: «хозяин, разархивируй меня пожалуйста…» И я, блять, делаю. Перестаю думать и делаю все, что хочу. И мое «хочу» приносит только нещадные убытки. Но я пытаюсь, грешник законченный, стать на верный путь. Однако после бутылки янтарного пойла все тузы в рукавах сгорели пеплом. Свершилась точка невозврата. И свой мозг теперь хуй обманешь. Теперь он нашел способ это контрить. Просто какая-то смесь ударила в башку, и я стал думать о неслыханном. А Джованни… — То же, что и ты. Думал до посмертия, а потом не успел бы. Ничего не предпринял бы, этим же выбирая сторону. И когда стало бы поздно, я бы обязательно пожалел, что ничего не сделал. Так что, попытайся хотя бы. Допиваю залпом жижу на дне и слышу тяжелый вздох рядом. Думаю, я посоветовал все, что только мог. Теперь уж остается решать ему. Бегать за юбкой, подвергаясь испытанию на прочность а-ля «мейд бай хёр перентс», или забить на все и регулярно записываться на приемы к психологу, залечивая душевные раны. Янтарному психологу с острым послевкусием. — Ты прав. Я попробую. Но дело даже не в том, что от этого я ничего не потеряю. Просто нет другого выхода. Я ведь не мудак, — на последней фразе начинает улыбаться и отпивает свою жижу. — Конечно, мы с тобой обычные балбесы. — За себя говори, — поднимает стакан в воздухе, имитируя тост. Посетителей в баре прибавляется, музыка на фоне шумит чуть громче и у меня чешется язык ответить колкостью на предательство, но я молчу. Точнее промолчал, так как отвлекся на разгорающуюся потасовку около бара. В тусклом свете ламп и вечера, обрушившегося на город, невозможно точно разглядеть количество человек, что устроили потасовку. Переглядываемся с Джованни, и я лениво веду носом вправо, показывая заинтересованность в городском мусоре, но он мотает головой в протесте. Я легко пожимаю плечами, мол: ну, ладно. В другой раз, не сегодня. Может, вообще никогда. Мы вам перезвоним. Игнорируя легкий шум на фоне, мы продолжили спиваться. Сначала по стакану. Потом ещё по одному. Потом ещё. И ещё… После пятого у меня перед глазами открылся словарь нецензурных выражений, заблюренный для тех, кому меньше восемнадцати и для тех, кто старше восьмидесяти. Хоть я и славно вписываюсь в этот промежуток, однако для таких небывалых типов добавили исключения. Они звучат примерно так: либо ты душевнобольной, либо ты инвалид, либо ты пьян. И поверьте, мой выбор назначенных исключений далеко не очевиден. Я совсем не пьян. — Джо, хочешь быть вместе со мной киллером? И я могу думать. — А зачем им такие клоны? — Какие клоуны…? Все зачет, я нормуль. — Все, едем завтра в цирк. — Выступать? — Заяву на киллеров писать. — Думаешь, у них есть свободные вакансии? — Думаю, что киллеры эти, вообще охерели. Из цирка сразу в суд поедем. — Идет. Я где-то слышал, что каждый второй клоун был адвокатом в прошлом, — выдает гениальное умозаключение Джованни, а потом испуганно округляет глаза в попытке, кажется, что-то вспомнить. — Или же…это невозможно, но каждый второй адвокат мог быть клоуном. Я представил. Не пойми откуда взявшаяся тошнота подкатила клубочком к горлу, но я просто рассмеялся. Просто с отвратной тошнотой и блюром перед глазами. Потому что адвокат и клоун. Клоун и адвокат — лучшая народная басня долбоебов. Через секунд десять я успокоился, но правда живот ещё болел. Спасибо, поржал. — А мог ли… — Да ты гонишь! Останавливаюсь на полуслове, а точнее на полумысле и забываю, что хотел сказать. Справа слышится мерзкий гогот, и я кривлюсь. Ебливый мусор перебивает. Резко подскакиваю со стула и направляюсь к слишком громким джентльменам. Сказать им об этом. Что вы, джентльмены, бесстыдно громкие. И не важно сколько их там, главное сказать. А потом можно принять участие и в Марио Карт. Джованни что-то закричал мне в спину, но я отмахнулся и пошел дальше напролом. В атаку. Ваншотнуть хедшотом примитивных боссов. Подхожу ближе и подмечаю кое-что интересное: их, оказывается, всего двое. Я-то представлял себе толпу из восьми человек на квадратный метр, которую будет легко пошатнуть, ударив всего одного. А тут просто два амбала. Сидят и фигачат пиво из больших кружек, которые бармен меняет каждые десять минут. — Да ты хоть знаешь сколько задниц побывало здесь? — мерзко ухмыляется и раскидывает руки, направляя пальцы-стрелочки в сторону своего стержня. — Нет, но среди них была моя баба, — свирепо тянет второй и бля, их бы сфотографировать и сделать коллаж с пикчей полевых быков. Разница — прочерк. — Да не помню я-а. Не было твоей самурайки Араи. — Да была, блять! — стучит по столу и кружка с пивом по-законам-физики переворачивается и поило цвета мочи льется на пол. — Тебе называть имена? И пареньков, и баб? — Пидор ебучий, всех называй. Я вот стою рядом с ними уже пару минут, и голова грозится расколоться на две половины. Не удивительно, что их было так хорошо слышно. Они ж, блять, орут как резанные. — Дай бог памяти… Иоши, Кимико, Харуми… — Ещё. — Ещё? Джон, Даниэль, Натсуми, Михаэль, Сара… — Во-от, стоп! Последних. — Натсуми Такахаси? Может быть шустрый Михаэль Лоулайт? Или Сара Араи? А? Слышу знакомое мне имя. Блять, да нет, такого не может быть. Чтобы Мелло и… Блять. Блять-блять-блять. Осознание бьет в голову и сердце пропускает удар. Тот самый удар, который пропускают бойцы на ринге, скорчиваясь от боли и падая мертвым грузом. Тот самый удар, когда идешь на пешеходном и в следующий миг тебя ослепляют фары грузовика. А потом боль и в худшем случае — смерть. И перед глазами уже не блюр. Резко и неосознанно — прозрительное сияние Авроры. Кровь закипает настолько сильно, что закипает на лице и застилает своей жижей глазные яблоки. Блять, как вообще реагируют это? На то, что человека, за которого ты уже готов отдать жизнь, называют шлюхой и утверждают, что мерзко трахнули? Я не знаю, как реагировать. Вот именно поэтому тело решает за меня само, поддаваясь вперед. Подталкивает к действию. Скажи, Аврора, какого быть богиней самого рассвета? Не знаю, что произошло, но рука горит. Кулак сводит. Кости трансформируются под форму ебала этого амбала. И он смотрит на меня в таком серьезном недоумении, что у меня появляется ощущение нереальности происходящего. Зачем я это сделал? Почему мне хочется снова? Почему я хочу, чтоб он сдох самой мучительной смертью? — Прощайся с жизнью, недоросток, — хрустит костяшками и точит кулаки второй амбал, пока первый со страхом отнимает руку от лица и косит на зуб. Ого. Пиздец. Через несколько секунд пару соседних столиков рядом валятся на пол, так как я прикладываюсь головой об их материал крашеного дерева. Какого приносить дневной свет этому жалкому миру? И снова блюр. И снова то состояние. Точка невозврата оказалась фальшивой. Я снова возвращаюсь назад. При чем всем сразу: мыслями, ощущениями, чувствами. Однако не болью. Боль крошит и раздробляет всю идеально складную картинку, где я сижу с Джованни и тяну свой виски. Где мы обсуждаем его жизненно сложную ситуацию, и я в этот момент молчу в тряпочку о своих незабываемых впечатлениях. Где мы пьем за то, что нашли то самое «решение», которое предназначено только для нас. Отдельное пособие в списке для гражданинов мира — «жизнь Майла Дживаса и Стивена Лауда». Где мы сидим и абстрактно колотим ногами в ребра ебливой жизни. А теперь, забегая наперед, жизнь делает это со мной. Удары массивной обуви почти проламывают кости, пытаясь достать до внутренностей. И я хотел бы уже попрощаться со своей мечтой про пепел и солнце, ведь жизнь коротка, не знаешь, когда крякнешь, но уж, извольте. Я не подписывал смертный контракт. Я не сдохну так тупо. Не в этой жизни. Но, сука, меня как будто хуячат палками по всем конечностям сразу. Металлическими палками. Потому что вкус у них такой же ржавый, как сейчас у меня во рту. Открываю глаза и вижу только четыре ноги. Один, два, три… Пусть будет четвертая. Почти выбиваю коленную чашечку вместе с рукой и следующий удар приходится чуть ниже. Амбал шипит и, кажется, натыкается на один из стульев сзади. Да, правильно, падай. Хотя, куда уж ниже. Но первый, тот который, как мне показалось - урод без зуба, продолжает сравнивать меня с землей. Руки марать не хочет, поэтому бьет ногами и из-за этого я даже не могу нормально подняться. Его удары проходятся по моему телу каким-то ритмом. Громким метрономом. И мне, как человеку с мечтой сгореть, в принципе нечего больше терять. Понимаю, что могу продолжить лежать и спасу себя наконец-то от участи явно хуже, чем смерть. От живого мира. Тут, правда, есть пару незаконченных дел. Но вот когда закончу и буду свободен, тогда я официально к вашим услугам, амбал-сан. Но самое незаконченное и не-ебу-что-с-этим-делом-делать дело все ещё ждет от меня ответа. Ждет, когда я приеду и трахну его, как… Как кто? Как это уебанище, что делает сейчас из меня бешбармак? Тогда я никогда не закончу это дело. Метроном перестает отбивать ритм, и я пытаюсь встать и начистить ему ебало, однако босс попался трудный. А мой персонаж прокачан под стандарт-тест. Остается надеяться только на скилл, который я старательно качал годами. Вгрызаюсь ему в ногу, кажется прокусывая кожу и он орет. Наконец-то, блять. Сейчас я поднимусь и оставлю от тебя только кровавое месиво. Но… Он уже на полу. Это я че его, силой мысли? Поднимаю взгляд на Джованни, который что-то кричал и продолжал драться с амбалом. Вовремя ты, друг. Я только хотел его хорошенько отпиздить, скажем так, око за око (повезло, что зуб не выбили), и появляешься тут ты такой мачо-супергерой, подоспевший в самый последний момент перед столкновением двух зол. В сумраке помещения происходит битва теней, но я нихуя не слышу кроме бешеной пульсации артерий. Они долбят в виски огромными молотами, и я чувствую себя беспомощным. Рыбой, выброшенной на сухой берег. На плавниках не ходят по песку. Больной головой не думают. Подниматься было трудно. И нет, с ногами все хорошо, но вот сделать вдох пиздецки больно. Отвратительно мерзко и плохо. Джованни подает мне руку, и я встаю на ноги, чувствуя сплошной полет в космос. Полет на вертолете. Акробатические трюки в воздухе. Ебучее солнышко на качелях. — Погнали отсюда. — Да, — отзываюсь и прихрамываю к выходу, поспевая за другом. Мне предлагают вызвать скорую, но я заверяю, что все в порядке. — На мне ж все заживает, как на собаке. Джованни, конечно, мне не верит, но на мое утверждение, что я приду домой и лягу, он скептически выдает: «Ладно». Ладно. Иду в абсолютной темноте по какому-то переулку, вместе с опьянением и болью в ребрах под ручку. Они меня ведут вперед, направляя мое тело вместо навигатора: «куда завернуть на следующем повороте, чтобы потеряться и сдохнуть под чьим-то забором». Чем дальше я иду, тем дольше тянутся минуты и тем больше сбавляется мой темп. Как же все охрененно болит. Ещё через минуту я прижимаюсь к кирпичной стене и пытаюсь отдышаться, при этом жмурясь об боли при вдохе. Замкнутый адский круг. Дыхание не приходит в норму, а под ребрами прорывает плотину, окончательно меня добивая. Прикрываю глаза и понимаю, что так здесь и закончу. В каком-то сраном переулке, под старым домом каких-то незнакомых людей, сидя на сырой земле. На ней есть немного травы, но она нихуя не смягчает ситуацию. Нихуя не делает лучше. Ни на седалище, ни боль, ни мои стеклянные глаза. Все ещё трудно дышать. Все труднее. Вспоминаю про незаконченное дело, которое обязательно нужно закончить перед своей кончиной и шарю по карманам в поисках телефона. Нахожу знакомый номер, который удачно появился у меня сегодня и хочу написать смс-ку. Но понимаю, что у меня нет ни одной причины это делать. Правда, ни одной. А вот причин, чтоб этого не делать за секунду появляется хуева туча. Поэтому я просто… …звоню. В трубке слышаться протяжные завывающие гудки, и я двумя руками прижимаю телефон к уху. Только бы взял. Только бы не брал. Только бы узнал. Только бы скинул на первой секунде. Только бы простил. Только бы послал. Только бы выслушал. Слышу щелчок соединения и сердце снова пропускает удар, поддерживая ребровую солидарность. — Алло? Господи, наконец-то, блять. — Хэй, золотце, как дела? — Вы кто…? — Таксист в пальто. — Мэтт? Зачем ты мне звонишь? — Неправильная постановка вопроса. Повторите попытку. — Ты что там…бухой? — верно предполагаешь и ждешь вразумительного ответа. Не жди, пожалуйста, потому что его нет. — Неважно, главное, что ты со мной разговариваешь, — проговариваю, почти задыхаясь. А после небольшой паузы добавляю. — Вообще ещё разговариваешь. — …У тебя там все в порядке? Нас точно не прослушивают? — говоришь так, будто действительно думаешь, что это розыгрыш. Что я проебавшийся клоун смог бы такое организовать. Хотя… А может ещё не поздно? — О, на меня смотрит трава, кирпичи и деревья, мне кажется, что вот они-то точно подслушивают. Как бы отойти… — Так, я понял, у тебя просто хорошее настроение. Просто хорошее настроение. Смотрю на свою окровавленную футболку. Конечно хорошее. Не представляешь насколько. — Сгодится. — Настроение? — Трава, на которой я сижу. Твердо, но мне не привыкать. — А настроение как? — Настроение поговорить. Не против? — вырывается автоматом, хотя я понятия не имею, о чем разговаривать. — М? Да пожалуйста, о чем угодно. Круто, что у тебя есть мой номер. — И не круто, что у тебя не было моего? — Ага, — досадно тянешь, но мне нравится. Нравится, скажи ещё сто таких своих «ага». Я правда буду слушать. Слушать и умирать наконец-то достойной смертью. Ведь нет ничего лучше, чем слышать твой голос в последние секунды своей жизни. — Знаю, я хорош собой, — как-то горько усмехаюсь, совсем не поддерживая то, что сказал. — Кмх, ты хотел поговорить? Я тебя внимательно слушаю. — Слушаешь? Ну так вот, пришла одна дама в секс-шоп и начала возмущаться: «Куда подевались нормальные мужики, почему в продаже одни запчасти?». Голос немного вымученный, но я не жалею. Потому что даже с тупой болью под ребрами чувствую себя намного лучше, чем если бы я был цел и здоров. Потому что он смеется. Над самой дурацкой пошлой и отвратной шуткой. И да, будь хоть трижды проклят мой пьяный и больной язык, но я цвету как ненормальная погодливая весна. Цвету вместе с сегодняшним днем. Неделей. Месяцем. Последним месяцем погодливой весны. Блять, я придурок, да? — Господи, мне Ниа стучит в стенку, чтоб я потише был. — Да, давай пробуй потише, а то у меня тут целый список. — Впечатляюще. Начинай. — Легко. Пришел один парень в бар и слышит, как один амбал называет одного знакомого первого парня шлюхой. Теперь амбал собирает зубы по всему бару. Слышу фырканье на другом конце провода, а потом абсолютный штиль. Даже микроволны телефона, кажется, остановились и замерли. Я, правда, немного приукрасил про зубы и промолчал о том, что мне досталось куда больше, но суть не меняется. И почему же ты не смеешься? Смешная же шутка получилась. Конечно, если думать про загнанное в угол объяснение всех шуток, что в каждой из них есть доля шутки, а все остальное — правда, то получается немного сатиры. Однако мне, например, хочется заржать в голос. Вот только если я начну, то закончу уже в соседней палате от Эла в лучшем случае. Про худший я уже говорил. — Нечего сказать? — Это снова шутка? Просто скажи. — Просто говорю. — Мэтт, ты где? — Не знаю. — Ты его избил? А он тебя? Блядство. Он же… Говори, что случилось. — Не знаю. — Тебе плохо? Больно разговаривать? Обиделся? Блять, ну говори. — Да не знаю я нахуй. Где он, что с ним, где я и что со мной. И плохо ли мне? Может и да, а может так было и до этого. Может я ещё раньше приложился башкой. Так что… Замолкаю и утихаю как электрический чайник, что дошел до своего апогея. Блять, не надо было вообще начинать это. Не надо было признаваться. Не надо было звонить. Не надо было приходить в бар. Не надо было отвозить его домой. Не надо было помогать копу. Надо было отказаться ещё сразу. Потому что теперь я не в силах остановить самого себя. — Алло…? — Мелло. — М? — Можно я к тебе приеду?