Штрихи

      — Поверить не могу, что ты спишь с моим кумиром! — эмоционально выдыхает Чонин.       Чанбину приходится шикнуть, чтобы тот говорил тише. Они сидят на балконе с левой стороны от сцены, старшему стоило немалых усилий и актёрского таланта убедить тётушку Ян, что никаких сатанистов и прочего мракобесия на концерте «Venganza» он не обнаружил (как будто Чанбин смотрел на что-то или кого-то кроме Хëнджина, горячего, вылезшего из самого пекла, чёрта), а то, что на него свалилась стойка — это всё безымянные работники сцены виноваты — не доглядели, не закрепили, человеческий фактор, с кем не бывает. Корзинка с фруктами в качестве извинений от солиста группы, доставленная курьером как раз к концу разъяснений Чанбина, поставила убедительную точку.         — Уточни, — Чанбин наклоняется к плечу младшего: — Тебе противно или завидно?         Чонин морщится так, будто съел кактус, политый лимонным соком.         — Не дуйся, мелкий, — Чанбин лохматит его уложенные волосы, не в силах злиться на него дольше пяти секунд. — «Места не у сцены» было единственным условием твоей мамы. Не думаю, что это большая плата за возможность насладиться песнями любимой группы и попасть к музыкантам в гримёрку.         — Я не об этом переживаю, хëн, — Чонин поднимает на него серьёзный взгляд.         — Тогда что тебя беспокоит? — Чанбин подсаживается ближе, их плечи едва соприкасаются.         — Я беспокоюсь, что он может разбить тебе сердце. — Чонин знает, что может рассказать Чанбину обо всём, что его тревожит и что случается в жизни, старший всегда на его стороне, но это касается самого Чанбина, поэтому немного смущает.         — Что ты имеешь в виду? — Чанбин всё ещё полон искреннего внимания.         — Ты не подумай, что я... Хëнджин хороший парень и их музыка всё ещё лучшее, что я слышал в жизни. Плюс я вижу, какая между вами химия, искры летят и прочее, — Чонин заминается, смущаясь. — Просто будь осторожен, когда страсть уляжется, поминаешь о чём я?         — Понимаю, — Чанбин приобнимает его, и в этот раз Чонин не сопротивляется, сам тянется, обнимая в ответ. — Спасибо, что беспокоишься. Всё будет в порядке. — Чанбин ему искренне благодарен. — И в кого ты такой серьёзный и рассудительный, а?         — Ну всё, — фукая, Чонин отлепляется, возвращая на лицо строгую невозмутимость. — Концерт начинается, поговорим позже.         Чанбин салютует и отворачивается, устремляя взгляд на сцену, где появляется Хëнджин.         Его Звезда — с чем сам Хëнджин постоянно спорит — они выступают в клубах на четыре-пять тысяч человек, стиль его музыки и жизни тоже далёк от мировой популярности. Но именно это ему и нравится — не быть заложником жёстких рамок индустрии и благопристойного образа.         Его парень — с этим Хëнджин тоже спорит, называя Чанбина «своей главной фанаткой» — разумеется, чтобы раззадорить старшего и получить от него возмущённые поцелуи и страстные доказательства обратного.         Чанбин мог бы сказать Чонину и всему миру тоже, что Хëнджин не такой, что он гораздо глубже и лучше, чем кто-то может подумать. Но как сказал сам Хëнджин, застуканный Чанбином в час ночи, сидящим на подоконнике: «За объективом каждый видит, что хочет, переубеждать людей нет никакого смысла», продолжив при этом строчить гневный коммент в ответ хейтеру, потому что это другое и он дословно: «Не будет терпеть дерьмо в свой адрес, кем бы он ни был».         Хëнджин — его поехавший чёрт и Чанбин его обожает. Он смотрит, как тот носится по сцене, уделяя внимание каждому, как толпа вторит словам, как поёт громче него самого. Хëнджин бёдрами рисует восьмёрки, прижимается к стойке и Чанбин видит, как тот возбуждён. Все видят, заводятся сами, половина зала готова растащить его на сувениры, вторая броситься в слэм. По горящим глазам своего парня Чанбин понимает — на этом концерте Хëнджин поимеет текстом и взглядом каждого.         — Хочу представить вам новую песню, — Хëнджин делает жадные глотки из бутылки, переводя дух, и найдя взглядом Чанбина, подмигивает. Тот сглатывает, следя за капелькой пота, скользящей по кадыку. — Она называется «Стойка судьбы».         У Чанбина учащается пульс. С лёгкой подачи Чонина эта фраза стала их личной, игриво дразнящей друг друга, когда подтрунивание перерастает в сильный захват чанбиновых рук и спонтанный секс у ближайшей поверхности, но и чем-то более личным с нотками меланхолии, когда Хëнджин в процессе написания лирики для новой песни, прикусывая кончик карандаша, а затем палец Чанбина, задаётся вопросом, узнали бы они друг друга если бы не тот несчастный (для них счастливый) случай.         Первые лиричные аккорды новой песни обманчиво нежные, Хëнджин приглушённо поёт о поглотившей его любви, с придыханием, создавая ощущение, будто он погружается под воду, а затем резко выныривает, поднимая за собой ударную волну, переходя на гроул.         Единственный наркотик во мне — это ты         Эти слова Хëнджин простонал Чанбину, когда тот, скрестив их руки над головой, размашисто двигался, находясь в его теле и в сердце под рёбрами. С поволокой в глазах, Хëнджин не отрываясь смотрел на Чанбина, удерживая ладонью его подбородок, а скрещенными ногами его широкую спину. Чанбин всегда в нём так глубоко: в раскалённом податливом нутре и в омуте жженой карамели любимых глаз.         Слушая его голос, Чанбин задерживает дыхание, а выдохнуть не получается. В груди горит, а сердце стучит, отдаваясь в запястьях. С потолка на сцену спускается подвешенная пиньята — под гитарное соло Хëнджин херачит по ней битой, разрывая на части. Из пиньяты вываливаются красные сердца, которые он топчет ногами — лопаясь, они окрашивают его светлые рваные джинсы кровавыми брызгами. Только когда песня заканчивается, а Хëнджин, по локти измазанный в красном месиве, падает на колени, склоняя голову над единственным оставшимся целым сердцем в ладонях, Чанбин выдыхает.         Секундная тишина от эмоционального шока в зале сменяется рёвом толпы и криками, принимая увиденное и услышанное на ура.         Сердце Чанбина сжимается — он понял посыл — по крайней мере один из вложенных смыслов — Хëнджин всегда вкладывает двойное значение и порой, понятные только ему ассоциации, отчего его песни получаются светлыми несмотря на боль лирики.         После концерта они с Чонином помогают музыкантам упаковать и перенести инструменты к грузовику, отправляющемуся на склад, пока Хëнджин носится между стаффом концертной площадки и своим менеджером, помогая разобраться с оставшимися вопросами и бумагами, проверяя ничего ли они не забыли. Убедившись, что всё собрано, он выдыхает, приваливаясь на секунду к стене, чтобы тут же подорваться к Чанбину, закинувшему его огромный рюкзак себе на плечо.         — Тебе понравилась песня? — Его взгляд горит ожиданием вердикта, ведь Чанбин единственный, для кого он её написал.         — Очень, — отвечает Чанбин, зачесывая мокрую прядь его чёлки за ухо. Хëнджин довольно жмурится, потираясь щекой о ладонь старшего. — Она потрясающая. — Чанбин наклоняется ближе, едва касаясь губами кончика уха, чтобы услышал только Хëнджин: — Я люблю тебя, знаешь?         Хëнджин расплывается в мягкой улыбке, пряча алеющее лицо на его груди. Пока несгибаемый фронтмен «Venganza» смущается, в груди Чанбина разливается щемящее душу тепло.         — Буэ, — около них материализуется Чонин. — Но это было охрененное шоу, хëн!         — Не ругайся, мелкий, — Хëнджин по привычке тянется взлохматить его макушку. На зависть Чанбина младший не сопротивляется, демонстративно показывая язык.         Они часто борются за внимание и любовь Чонина, порой прибегая к подкупу — у Хëнджина больше действительно стоящих плюшек (билеты и проход на фестивали, дружба с его музыкантами, закулисье), а у Чанбина суровое «тогда я пожалуюсь твоей маме» (чего он, конечно, никогда не исполняет). В итоге Чонин стонет, что оба хëна невыносимы и он однажды повесится (если они не задушат его раньше своей любовью).         Пробираясь к парковке через запасной выход по узкому коридору, образованному фанатами, Чанбин крепче сжимает руку Чонина, пряча лицо от мельтешащих рук с включёнными камерами, направленными на Хëнджина. Тот уверенно идёт впереди (за спиной охранника клуба), маша приветственно фанатам, умудряясь оставить несколько автографов и ухватить пару пакетов с подарками.         — Ауч, — в какой-то момент толпа напирает на них, Чанбину топчат ноги, а Хëнджину прилетает банкой по голове. Разъярённым взглядом Чанбин пытается разглядеть придурка, кинувшего в его парня энергетик, но видит только лес рук и полотно чёрной одежды.         — Всё ок, — бросает Хëнджин, замечая обеспокоенный взгляд старшего, прижимая холодную банку к ушибу. — Он хотя бы с вишней! — Хëнджин пожимает плечами, подмигивая ошарашенному Чонину, пока охранник отрезает его от остальных, придерживая дверь машины.         Чанбин хмурится. Это совсем не нормально. Он хочет ударить сделавшего это человека в ответ. Как минимум — немедленно прижать Хëнджина к себе, убедившись, что у того не идёт кровь.         — Почему ты не наймёшь телохранителя? — Чанбин задаёт мучающий вопрос, когда паркуется после того, как они остались вдвоëм, передав Чонина в руки госпожи Ян.         — Ненавижу саму идею телохранителя, — отзывается Хëнджин, потягивая энергетик. — Звучит так, будто его жизнь менее важна, чем моя.         — Это не так. — Возможно, Чанбин кривит душой, потому что сам готов лечь под пули, защищая Хëнджина. — Дай-ка, — он ещё раз осматривает голову младшего, тяжело вздыхая от вида налившейся шишки.         — Подуй, — канючит Хëнджин.         Чанбин беспрекословно дует, нежно массируя кожу рядом с ушибом, целует взмокший висок. Хëнджин трётся щекой о его руку.         — Я так устал... — Хëнджин жалобно на него смотрит.         Недолго думая, Чанбин подхватывает его, словно младший пушинка (или невеста — такое сравнение Чанбину по душе), направляясь к подъезду. Хëнджин довольно урчит, утыкаясь лицом в его грудь, легонько кусая через футболку.         — А ты коварный! — притворно негодует Чанбин.         — Пойду на многое, когда дело касается твоей одержимости мною!         Кто ещё кем одержим, думает Чанбин добродушно смеясь, занося Хëнджина в подъезд, а после в свою квартиру.         Так всегда происходит после концерта: Чанбину жизненно необходимо позаботиться о Хëнджине — эмоционально перевозбуждённом и вымотанным проведённым шоу. Поклонники знают его как волевого и бескомпромиссного лидера, горячего экспериментатора в музыке. Но после концертов, вне публичного пространства Хëнджин мягкий и чуткий, нуждающийся в долгих поцелуях и крепких объятиях старшего, чтобы ни одна по-настоящему ранящая фраза не проникла к нему сквозь стену чанбиновых рук. Чанбин знает обе стороны Хëнджина и любит их одинаково сильно.         Наполнив ванну, он купает Хëнджина, намыливая его волосы и шею шампунем, проводит мочалкой по рукам, с трудом оттирая красную краску с его локтей и запястий. Он с интересом слушает воодушевлённый рассказ Хëнджина о том, как менеджер песочил его за испорченную репутацию с опрокинутой судьбоносной стойкой. С детским восторгом Хëнджин рассказывает, как придумал номер с кровавыми сердцами, теребя в руках жёлтого Мистера Крякву. Чанбин спасает пластикового утёнка из цепких рук с небрежным лаком, делая мысленную пометку о возможном совместном путешествии в Мексику — Хëнджину до одури нравится испанский язык, а ему пёстрые пончо и большие сомбреро.         — Это не слишком? — спрашивает, Чанбин, укладывая разнеженного Хëнджина в постель, устраиваясь рядом.         — Не слишком, если ты меня поцелуешь. — В сонных глазах Хëнджина загораются лукавые искорки.         Чанбин целует его трепетно и ласково, успокаивая нарастающий пыл. Сейчас Чанбин хочет занежить своего парня, даже если после тот будет подкалывать его за чрезмерное проявление заботы. Как бы самонадеяно это не прозвучало — Чанбин уверен, что Хëнджин никогда не думает о нём плохо в серьёз — в ответ Чанбин старается показывать свои искренние чувства.         — У меня есть вопрос к моей главной фанатке, — начинает Хëнджин и только по закушенному уголку губ Чанбин понимает, что тот хочет спросить что-то важное, пряча за игривой шуткой волнение. — Не хочешь поехать со мной в тур на два месяца? — Он глубоко вдыхает и выдаёт на одном выдохе: — Мы потратили все деньги на организацию концертов и пиротехнику, поэтому будем жить в занюханных отелях, где соседи точно услышат, как мы трахаемся на скрипучей кровати, мы будем питаться бургерами в сомнительных забегаловках, где котлета наверняка попытается удрать прямо из булки, и колесить по городам, делая много фоток и дурацкой фигни. Что скажешь?         — Звучит восхитительно, — честно отвечает Чанбин.         — То есть ты не против?         Чанбин выгибает бровь, ожидая, когда младший скажет о том, что в этом заманчивом плане его действительно беспокоит.         — Ты сможешь потратить на меня столько времени? — Хëнджин звучит сконфуженно. — Мне неловко просить тебя бросить дом и дела...         — Глупыш, — шепчет Чанбин, целуя его в кончик носа. — Знаешь, что я чувствую, находясь рядом с тобой?         — Возбуждение? — Пробует Хëнджин, получая тычок в плечо и смех Чанбина, похожий на кряканье утки.         — И это тоже. — Чанбин не будет отрицать очевидное. — Рядом с тобой я чувствую себя дома.         — Прекрати, — стонет Хëнджин. — Ты слишком милый, я сейчас тебя покусаю.         Чанбин довольно угукает, втягивая младшего в очередной поцелуй. Он любит Хëнджина до безумия.         — И чтобы ты знал, — в глазах Хëнджина тот самый блеск. — Я тебя тоже.