Штрихи

      Драпированный занавес раскрывается, Чанбин делает глубокий вдох, смело выходя на середину сцены под стук лодочек. Тридцать секунд тишины тянутся вечностью, за которую он успевает различить знакомые лица на первых рядах, попадающие в направленный на него луч прожектора. Предвкушающее отвращение плещется в этих лицах, готовое выплеснуться с первыми аккордами музыки. Те, кто пришли впервые, сидят на последних рядах, недосягаемые свету, темнота дарит мнимую анонимность — это не то место, где хочется быть узнанным и встретить знакомых.       Из колонок доносится начало песни и зал отмирает. Первые шёпотки и смех проносятся лёгкой волной, омывая пеной острые кончики туфель, и Чанбин начинает двигаться.         Сегодня на нём приталенное платье из розового шёлка с воланом по низу и вырезом на груди, перчатки и чулки в мелкую сетку, на голове заколка-цветок в тон.       Какой страшный маленький мальчик         Они, выступающие на этой сцене травести дивы — красивые, утончённые и грациозные. Даже Минги, почти двухметровый парень спортивного телосложения смотрится гармонично в чёрном кожаном боди и ботфортах до бёдер, завораживая исходящей от него дерзостью и властью.         Он, Чанбин, открывающий сегодняшний вечер — всего лишь мужик в женском платье — большой, нелепый, смешной.         Даже девочка из тебя отвратительная         Скабрезные шутки и дразнящие выкрики из зала вонзаются жалящими иглами в грудь, Чанбин раскрывает руки, принимая их все, делая очередной поворот. Он танцует как чувствует, так, как требует выворачиваемое нутро, отдавая и стараясь изо всех сил, не взирая на голос отца, сливающийся со стоящим в помещении презрением — Чанбин вдыхает его, словно наркоман последнюю дозу.         Он знает, почему ему позволяют осквернять своим присутствием сцену и совершенно не против. Он принимает на себя усталость и тревоги людей, впитывает их раздражённость после тяжёлого дня, подготавливая увидеть по-настоящему прекрасных созданий.          «Вот же посмешище», — резонное возмущение венчает его выступление. Чанбин низко кланяется, освистанный и заведённый, переполненный отвращением к существу под своей кожей. С последних рядов доносится «Браво» и единичные аплодисменты — впервые за все вечера. Чанбин на секунду теряется подобной насмешке, покидая сцену на подрагивающих ногах. В голове стоит тот самый гул, когда антенна выдернута, а телевизор продолжает работать. Он ощущает себя как тогда — дома.         Гул в голове нарастает, гонит прочь из клуба, Чанбин покидает его через запасной выход. Звон нарастает, заставляя закинуть в себя снотворное, упасть на матрас в сценическом образе, сложившись калачиком, и бить ладонями по горящим ушам в надежде, что барабанные перепонки не выдержат, уступив место долгожданной тишине.         Ты даже с этим не можешь справиться, маленькое ничтожество         Пару часов Чанбина мотает по простыне, он плачет, прижимая одеяло к груди, прячет голову под подушку, но от ощущения грубых рук и слов не спрятаться, они липнут к нему, оставляя тошнотворную слизь, отпуская только под утро.         Готовя двойной эспрессо, Чанбин чувствует себя вылезшим из засохшей скорлупы. В теле и голове ощущается лёгкость. Это хорошее утро, когда он совершенно не помнит, что ему снилось, не просыпается в холодном поту, а значит, недели на две его хватит.         Чанбин возвращается в клуб через полтора месяца.         За это время он успевает отдать несколько заказов и на волне болезненного вдохновения воплотить образ из своей головы, сшив платье-футляр. Оно из тёмно-синего атласа, переливающееся при искусственном освещении, строгое, но с неподобающе длинными разрезами на боках, доходящими до линии талии. Чанбин использует трость, водя ею словно указкой, только в движениях нет нужной строгости, в его линиях неизменная мягкость и кротость, отзывчивость тела, словно готовность подчиниться чужому приказу.         Чанбин отрабатывает номер находясь в трансе и спускаясь со сцены вновь слышит громкое «Браво», сопровождаемое отчаянными аплодисментами. Он бросает в зал взгляд, полный любопытства, едва удерживая внутри росток смущения от похвалы, но видит лишь очертания столиков и фигур.         Выдыхая на озябшие ладони, Чанбин сутулит плечи, будто это согреет в отсутствии тёплой одежды. У запасного выхода организована импровизированная курилка, он огибает переполненную окурками урну, ныряя в соседний проулок.         — Эй, подожди! — Доносится из-за спины. Чанбин оборачивается. — Можно?... — Окликнувший парень останавливается, переводя дыхание, значит, бежал за ним.         Он высокий и жилистый, одет совершенно не по погоде в футболку сливового цвета с размашистыми надписями, различить которые не получается. Чанбин вглядывается в лицо, едва освещённое фонарём, отмечая, что видит его впервые. Парень вышел за ним из клуба, а значит ему нужно одно из двух.         — Я не буду тебя трахать, — чеканит Чанбин. Он всё ещё в платье и лодочках. — Даже за деньги.         — А часто просят? — Удивляется тот, явно сконфуженный такой прямолинейностью.         Чанбин пожимает плечами. Он, конечно, посмешище, но желающие ползать по полу, облизывая каблуки, и скулить, прижатые этим посмешищем к стенке, порой находятся. Чанбин несколько раз делал это за деньги, чтобы заплатить за аренду, когда ещё не работал, и один раз сделал это бесплатно, проверяя, насколько он может опуститься в поиске мнимого успокоения. Как выяснилось — такой вариант не сработал, ему стало лишь хуже.         — Я не хочу, чтобы ты меня трахал. — Уверенно говорит парень.         Значит второе. Чанбин мог бы и догадаться, глядя на выбритую практически под ноль голову и разбитый нос с раной, едва покрывшейся корочкой. От холода тот покраснел, сливаясь по цвету с футболкой, а пухлые губы обветрены и искусаны.          «Слишком красивый для отморозка», думает Чанбин, вздыхая.         — Ладно, только не бей в лицо, по возможности.         — О, я не хочу драться! — Парень выставляет ладони вперёд, на шаг отступая, будто Чанбин собирается напасть первым.         — А чего тогда хочешь? — Чанбин наклоняет голову, пытаясь его прочитать. На вид тому лет двадцать с копейками, может меньше. Ссадина на носу и ёжик придают ему возраст и агрессивный вид, но поразмыслив, угрозу Чанбин не ощущает.         — Можно проводить тебя? — Парень смотрит наивным взглядом, хлопая большими глазами. Только сейчас Чанбин узнаёт этот голос, звучавший из чёрной пасти зала с одинокими аплодисментами, и понимает, что ошибся в первоначальной оценке. Перед ним всего лишь мальчишка.         — Нельзя. Ступай домой. — Чанбин хочет закончить разговор и этот вечер, отворачивается, чтобы продолжить путь.         — Подожди! — Парень бежит за ним, и поравнявшись, молча следует рядом. Ведёт ладонью по стене кирпичного дома, смотря под ноги.         — Зря ты так, — замечает Чанбин. В этих закоулках не убирались с момента постройки, а хлесткий ветер кружит мусор из опрокинутых баков, загоняя под пожарные лестницы и в щели домов.         — Я Хëнджин, — представляется мальчишка, радостно удивляясь, обнаружив на пальцах слой серой пыли. — Забавно.         Чанбин лишь хмыкает, глядя, как тот беспечно вытирает грязь о штаны.         — Спасибо, Хëнджин, что проводил, доброй ночи.         — Н-но, — тот озирается по сторонам, ведь они прошли всего триста метров. Чанбин кивает на неприметную железную дверь — удобно жить рядом с клубом, не зная, когда накроет в следующий раз.         — Мне очень понравилось, как ты танцевал. — Хëнджин пробует ещё раз, напарываясь на безразличие к комплименту. Чанбин старается не вестись на пустые слова, прекрасно осознавая правду. Она всегда с ним — улыбается месяцем на подбородке, прячется белёсыми штрихами на предплечьях и ниже.         Мерзкий никчёмный ребёнок         — Где ты живёшь? — Спрашивает Чанбин. — Дай адрес, я вызову такси.         — Не нужно, я прогуляюсь. — Он всё же называет место и Чанбин присвистывает, не понимая, как Хëнджина занесло в такую несусветную даль. — Я думал, что уже не увижу тебя, — сожаление сквозит в голосе парня. — С того раза, — поясняет он.         Чанбину становится совестно. Даже сейчас, когда настолько паршиво и необходимо остаться наедине с нахлынувшими воспоминаниями, позволив перемолоть себя, он чувствует ответственность за этого парня, не желая отпускать его на едва освещённые улицы города в непроглядную ночь.         — Ты приходил каждый день? — Спрашивает Чанбин.         — Ага, — Хëнджин сконфуженно подёргивает плечами, сознаваясь: — Когда кончились деньги, а охранник не ответил, в какой день тебя можно застать, топтался у чёрного хода. Сегодня ты был невероятен, правда. Я...         Глаза Хëнджина мечтательно загораются и Чанбин качает головой, то ли прося Хëнджина остановиться, то ли сомневаясь в себе, делая рискованный шаг. Скорее всего он будет жалеть, но не может поступить иначе.         — Заходи, — Чанбин придерживает открытую картой дверь, пропуская не верящего в собственную удачу Хëнджина. — Только, пожалуйста, больше не говори об этом.         Хëнджин послушно кивает, молча следуя за Чанбином. Только по зажатым губам становится понятно, как он сдерживается, чтобы не ляпнуть лишнего. Боится, что Чанбин передумает, выставит его, прогнав навсегда. Он просто не знает, что старший так поступить не способен.         Кроссовки со свежими пятнами грязи аккуратно устраиваются около небрежно скинутых лодочек, Хëнджин проходит за Чанбином в комнату, рассматривая обстановку.         — Ты недавно переехал?         Пространство разделено барной стойкой на зону кухни с невысоким холодильником и парой столешниц и зону спальни — на полу словно плот, раскинулся высокий матрас (Хëнджин замечает лишь одну подушку и одеяло) — никаких картин на стенах, предметов декора и фотографий, ничего лишнего и личного, комната ощущается только что сданным номером хостела.         — Нет, скоро будет три года, — отвечает Чанбин, ставя чайник. — Присаживайся.         — А что за той дверью? — Хëнджин кивает на вход в соседнюю комнату.         — Туда нельзя.         Ответ выходит зловещим. Повисает пауза, во время которой они, не моргая, смотрят друг другу в глаза. Хëнджин сглатывает, и Чанбину в голову лезут странные образы, будто за стенкой спрятано что-то страшное или постыдное. В какой-то мере так и есть.         Не вздумай рассказывать об этом кому бы то ни было, понял, щенок?!         — Там нет трупов, — всё же уточняет, на всякий случай. Хëнджин выглядит отважным (и чуточку глупым с юношеским максимализмом), но Чанбину совсем не хочется его пугать. — А ты?         — Я? Я не маньяк, честно! — уверяет Хëнджин, плюхаясь на барный стул. Из кармана его штанов вываливается складной нож, со звоном падая на кафельный пол.         — Охотно верю. — Чанбин выгибает бровь, указывая на холодное оружие посреди своей комнаты.         — Ты не так понял, это для защиты, на всякий случай! — Хëнджин мило оправдывается.         Чанбин не боится. Он отворачивается, разливая кипяток по чашкам с заваркой, пряча появившуюся улыбку — Хëнджин забавный.         — Вот, — раздаётся за его спиной. Чанбин вздрагивает, напрягаясь. — Сдаю тебе на хранение.         Хëнджин вставляет раскрытый нож в подставку со столовыми приборами и замирает, едва не прижимая Чанбина к столешнице. Он не касается его и пальцем, только водит пристальным взглядом, изучая лицо, линию носа и скул, шрам под подбородком. Он смотрит так, как никто никогда не смотрел на Чанбина, это смущает и ошеломляет одновременно. В этот момент ему хочется, чтобы Хëнджин что-то сделал, прикоснулся или подался ближе. Тогда будет повод прогнать его, разорвав пугающий магнетизм.         — Там моя мастерская, — Чанбин кивает на закрытую дверь, отвечая правдой на искренность. — Я портной.         — Серьёздно? — Хëнджин выглядит взволнованно. — Покажешь фото готовых изделий?         Не смей показывать это уродство окружающим, тебе никто не поверит         Чанбин отмечает, что Хëнджин не просит заглянуть в комнату.         — Ты уже видишь. — Касаясь ладонью подола, он отводит взгляд. Глупо полагать, что Чанбин может найти в магазине хоть одно платье по своим лекалам. Именно так его детская травма переросла в хобби, а после в работу, приносящую доход и удовлетворение.         — Ты сшил его сам? Можно я посмотрю ближе?         Чанбин только кивает, как Хëнджин оказывается у его ног — присев на колени, он рассматривает подол, проводя пальцем по ровной строчке, выворачивает подклад, проверяя изнанку. Его пальцы едва касаются сетки чулок, посылая по коленке Чанбина мурашки.         — Потрясающая работа. Ты — потрясающий.         Хëнджин обескураживает мягкостью голоса и твёрдостью взгляда, смотря снизу вверх так, будто это он навис над Чанбином, словно хочет укутать его собой. Чанбину не нравится, как на подобные мелочи реагирует его сердце.         — У тебя холодно, — замечает Хëнджин, всё ещё на коленях. Чанбин сглатывает, отмирая.         — Можешь укрыться одеялом.         — Я не об этом, — Хëнджин окидывает взглядом комнату. — Но спасибо.         Унося две кружки с заваренным чаем, он устраивается на матрасе Чанбина, похлопывая рядом с собой.         Чанбин, очевидно, больше и сильнее Хëнджина, сейчас чувствует себя маленьким и беззащитным. Только вместо страха, он испытывает иррациональное желание сесть рядом.         — Рассказывай, как ты оказался так далеко от дома? — Расположившись напротив, он намерен забалтывать и слушать Хëнджина всю ночь.         Младший улыбается, отпив из своей кружки, его глаза похожи на полумесяцы в обрамлении маленьких родинок-звёзд. Он очень красивый, замечает Чанбин, особенно когда увлечён повествованием. Хëнджин с энтузиазмом рассказывает о недавно прочитанных книгах, о конце света, путешествиях во времени, о дружбе и предательстве, о силе настоящей любви, которая преодолевает все препятствия, а Чанбин им просто любуется, в груди разливается тепло от заразительного смеха и сияния глаз.         Так он узнаёт, что Хëнджину двадцать пять и он пришёл в клуб на выступление Квин Ли (Чанбин зовёт её исключительно «тётушка Минхо»), но так ни разу не попал на него.         — Ты украл моё внимание и спокойствие, — говорит он, не скрывая волнения. — Не хочу смотреть на кого-то другого.         — Пожалуйста, прекрати. — Просит Чанбин.         Хëнджин замолкает, но взгляд не отводит.         Посмотри, ты опять всё испортил         — Почему ты смотришь на меня так? — Чанбин просто не понимает.         — Потому что ты идеален. — Хëнджин звучит зачарованно, будто впервые увидел сияние. — Позволишь? Хочу о тебе позаботиться. — Его шёпот проникает под кожу.         Руки Хëнджина бережные, а взгляд сосредоточен, когда он снимает с Чанбина всю шелуху, оставляя на полу аккуратно сложенными чулки, платье и нижнюю комбинацию. Он ласкает Чанбина подрагивающими пальцами и взглядом, пронзающим нутро.         — Разве тебе не противно? — Видеть его таким несуразным, без блеска и тканей, скрывающих шрамы.         — Мне больно, что ты так думаешь о себе, Чанбин. — Хëнджин ласкает его лицо и шею, горячими прикосновениями оставляет россыпь воздушных поцелуев от ключиц и вниз, до щиколоток.         Он выцеловывает тело Чанбина с маниакальной педантичностью, не пропуская ни миллиметра, плавя, разнеживая. И шепчет о том, какой Чанбин красивый — не уверяет, пытаясь убедить, а констатирует.         Впервые эти слова не тянут Чанбина на дно, заставляя захлëбываться. Впервые за ними не следует хлëсткая боль. Они обволакивают, словно мягкие крылья ворона, пришедшего забрать боль.         И всё же. Чанбин знает, чем живёт Хëнджин, его вкусы и увлечения, но он всё ещё без понятия, откуда тот взялся.         — Скажи только честно: ты собираешь уродцев? — Если Хëнджин сейчас признается, Чанбин всё равно не прогонит его. Только утром ему будет легче, когда тот уйдёт.         — Оу, — Хëнджин замирает, в его взгляде мелькает обида. — Я похож на такого человека?         Чанбин думает, что Хëнджин похож на человека, которому он хочет отдать своё сердце, доверившись. Он машет головой, отрицая высказанное предположение, и трётся щекой о тыльную сторону ладони Хëнджина.         — Иди сюда, — зовёт младший, раскрывая объятия. — Мой маленький нежный Бини. Тебе больше не нужно терпеть оскорбления, чтобы чувствовать себя живым, даю слово.         Он крепко обнимает Чанбина, оплетая своими конечностями, чмокает в плечо и макушку, баюкает, пока тот, уткнувшись в его грудь, содрогается от тихих рыданий.