Ты даже не сможешь сказать

Турбо не было бы жаль Айгуль. Как не было жалко себя. Он понял всё сразу. В ту секунду в голове вспыхнула боль и мир закружился и сузился до неузнаваемости, как на карусели. Чёрные точки перед глазами. Звуки такие, будто наглотался воды и тонешь в её толще. Глупые мысли бегом наперегонки между собой. Так и не дождался Вахита… Эта главная. Бьёт почти физически. До крови. Жалость — удел слабаков. Слабаком Турбо не был ни разу в жизни (он клялся) (он знал, что напрасно). Валера хрипит и хочет развернуться. Лампа — во мужик! — умудряется толкнуть ублюдков. Турбо должен сказать: — Молодец! И ему, и Ахмеровой, которая лягается в попытках сильнее сжать сраный видик в руках. Но Валера не может. Из этой хуйни они так просто не выпутаются. Тут даже Зимы нет. Он один против троих, ему нужно защищать щенков. Почему-то глупая мысль о том, что Адидас-младший ёбнется, случись только нечто с его ненаглядной, не отпускает. Поэтому он вопит из последних сил: — Отпусти нахуй! Айгуль слушается. Отпускает быстрее, чем ментовские псы, услышав командное «фу». Выпутывается из загребущих лап. Несётся в сторону стонущего от боли Альберта. У Турбо нет права на слабости и глупости. Оставляет скорлупу за спиной. Он чувствует во рту металлический вкус и сильнее стискивает зубы. Сам вцепляется в видеомагнитофон. Почти рычит, когда ему снова прилетает по лицу. А потом сил не остаётся. Его держит только судорога в пальцах, которая не даёт даже шанса отпустить заветную вещь. А потом снова удары. Первый — в глаз. Когда отец в первый раз напился до синьки после смерти мамы. Валера слишком шумел, когда просил помочь с математикой. Получив первый смачный удар за всю свою недолгую жизнь, он только глупо жмётся к стене. В глазах отца моментальное сожаление, но больше жалость. Она всё перекрывает, как побелка. Второй — под дых. Как в день, когда он пришивался. Валера сдержался, стараясь блеснуть в попытках понравится старшим. Как он блевал за гаражами, не знает никто. Третий — в нос. С таким смачным хрустом и ощущением, что перегородку не просто сломали, а разъебали в щи. Как когда-то Вахит ему. Ударов остаётся ещё немного, но Турбо дальше ничего не чувствует. Самое главное — мелких не тронули. Видит это краем помутнённого взгляда. Его хватают, как тряпичную куклу, и тащат в тачку. Зелёную, но такую ублюдскую. Цвета ненастоящей травы, как его глаза. Хотя Зима ему однажды сказал, что у него они акварельные, как плитка на ТЮЗе. Как потолок мечети, закрытой из страха. За неё будут воевать, это точно. Вахит как-то сказал, что они туда сходят, даже если после их погонят ссанными тряпками. Сознание отключается, но всё-таки радо, что последняя мысль его о Вахите.

***

Приходить в себя в незнакомом месте — привычно. Валера часто оказывался в ситуации, где разлеплял мигалки в неположенном месте. Обычно у Зимы дома. Но тут другое. Первая его мысль — тоже о Вахите. Всегда о нём. Помещение окрашивает жёлтый свет. Такой странный и тусклый, все в миг становится неприятным. Непонятно даже, тут реально вся обстановка такая или у него от ударов по голове пелена все застилает? Хочется спать. Но Валера лишь ближе прижимает видак к груди и скалится. Кровь капает на пол, как слюна у бешеных собак. Таких отстреливают, не трахают. Его встречает сам Жёлтый. Они, естественно, друг друга узнали. Ещё во времена, когда Турбо был скорлупой, он прознал, как Кащей трепетно относится к отношениям с Домбытом. Он, вроде, даже дружил с Жёлтым до того, как они возглавили группировки и разошлись. Турбо, как приемник, пользовался уважением. Даже сейчас чувствовал, тут ему ничего больше не сделают. — Турбо, — Жёлтый кивает в знак приветствия. Делает жест рукой — вот его уже сажают на стул за общий стол. Ставят перед ним сладкий чай. Гады. Сволочи. Ублюдки. — Наложите парню поесть. Голодный, наверное, — со смехом. Снова просьба-приказ. Домбыт — красиво слаженный механизм. Они молча выполняют все команды, и со стороны это выглядит почти нереально, как балет или молитва. Без вечных ссор, вопросы и ругани по пустякам. В этом кроется опасность. Туркин съедает весь плов, что ему наложили. Давится изюмом через силу. Его тошнит. Возможно, сотрясение, но сейчас лучше не быковать. — Что это за дела? В последнее время я получаю интересные новости про Универсам, — долгая пауза, в попытках поймать зрительный контакт. — Вы, ребята, теперь сами за улицу решайте. Революции какие-то устраиваете. Кащея, вот, отшили. Разве можно так, Турбо? Человека, который тебя в люди выводил, Адидаса вашего выводил, так подло скинуть? Так ещё и видеомагнитофон наш свинтили. Блядство. Это был не просто видик. Это был видеомагнитофон Домбыта. Теперь им точно пизда. Всем. Валера неуверенно облизывает губы, прежде чем заговорить: — Какая цена? Тут все люди деловые. И решаются проблемы только так. — Слишком высокая. Ты — только начало. Он знает. Жёлтый блестит глазами. Ему тоже не улыбается больно делать Универсаму. Но закон есть закон. Дал слабину — запомнят, надавят в то же место и сломают окончательно. Валера понимает, что тут не отвертеться, глаза на это не закрыть. Они посягнули на важное. Не святое, но такое необходимое группировке. Какой ответ придёт, невозможно предугадать. Жёлтый такой же умный, как Адидас, но и хитрый, как Кащей. Возможно, на него стоило равняться. Звонок прерывает размышления. Жёлтого зовут к аппарату. Капкан схлопывается окончательно.

***

Турбо стоит на пустыре, и ему только гадать остаётся. Он понимает, приедет сто процентов Адидас. Но если ему, хоть один блядский раз, повезёт, то от старших поедет Кегля или Гвоздь. Сутулый, может. Никто из скорлупы. Не хочется тут видеть никакого из своих, но он уже понимает, эта бойня станет самым запоминающимся уроком. Ему, конечно, не везёт. Из подъехавшей машины выходят Адидас и Зима. Турбо всеми силами пытается говорить, но ему предусмотрительно заткнули рот тряпкой, благо чистой. Руки в захвате держит какой-то супер. Он пытается одним лишь взглядом достучаться до Зимы. Вахит не видит. Ну, ну же! Посмотри на меня! Твою мать, на меня посмотри! У него горят глаза, но остальное лицо, как всегда спокойно. Валера не может до него докричаться. Показать не может, что это западня. Финал. Цугцванг (этому слову их научил Адидас по милой воле). Он читает в чужих лицах тревогу и страх, сквозь которую невозможно донести один единственный сигнал. Может, спортивки в крови перетягивают на себя всё внимание. Почему ты его не оставил? Зачем приехал? Собирай монатки и вали нахуй. Ничего не спрашивай, ничего не решай. Пока они играют в эти гляделки, а на фоне, как сквозь воду, разговаривают Адидас и Жёлтый. Разговор заканчивается. Их окружают. Валера очень устал. Он ждёт сигнала. Удара Адидаса в лицо Жёлтому. Потому что, даже если их окружили, даже если страшно, они не какие-то там ссыкуны, они группировка. Когда из машины вылетает Маратка все чувства просто формируются в комок безумия. Он наступает ногой на ступню пацана, который держит его, отправляет в нокаут, только потом вынимает из себя ебучий кляп. Старается отбиваться и полностью переходит на инстинкты. Во рту вкус пола и чьей-то гнилой слюны. Не его, не того. Всё заканчивается быстро. Их ставят на колени, как псов, и их будут тыкать мордой в грязь. Только бесполезные попытки Вовы разъехаться ногами оттягивают неизбежное. А потом кто-то достаёт нож. Валера не мог перестать смотреть на окровавленного Вахита, но всё резко теряется, утекает из-под пальцев. Слышен только крик Маратки. Так визжат только на скотобойне. Раньше, чем он успевает, из последних сил, Турбо орет: — Не трогайте его, блядь! Он просто скорлупа! Жёлтый что-то хмыкает. Улыбается как-то особенно холодно и просто кивает в сторону Турбо. Его маленький спектакль продолжается. Парень с ножом отпускает скулящего Марата. Вова, Валера и Вахит одним большим клубком хотят доползти к нему. Их держат крепче. — Знаешь, Адидас, группировки живут по законам. Мы, вот, не терпим беспредельщиков. Таких, которые у нас под боком творят анархию. Ты сам выбираешь, кого отшивать, ты сам тянешь своих вниз, ты думаешь о чести, но не умеешь думать наперёд. Непонятно, с чего ты решил, что имеешь право решать тут за всех. И держишь к себе близко тех, кого по-хорошему стоит забить ногами. Валере задирают свитер на животе, до самого горла. Держат крепче. Похуй. Абсолютно плевать. Пока это не Марат и остальные, Валера даже выть не будет. Ему плевать, сдохнет он тут с ножевым или чуть позже, в какой-нибудь ссаной подворотне, когда его изрежут и трахнут ещё раз, главное — чтобы Универсам потом отпустили. Правда всё становится хуже. Кащей — сука. Он знал, как ударить сильно. Как ударить так, что соперник кони двинет. Не прямое убийство, после тюрьмы он по-особенному гнушался марать руки. Но как это назвать иначе? После происходящего Турбо действительно будет мёртв. Не только для себя. Для Универсама, остальных группировок, отца и всей Казани. Прилюдная казнь. Он чувствует это. С первым нажатием ножа. Глубоким, как мразь, до жировой прослойки, и, на удивление, ровным. Это не хаотичные порезы. Ему выводят какое-то слово, прям под сердцем на ребрах, вдоль всего туловища. Дыхание сбивается, когда он понимает, что первая буква «П». Сразу за ней — «И». Всё, что будет дальше, уже понятно. Боль тянется не только по телу, где кровище капает до резинки штанов и пропитывает их полностью. Может, даже перекроют старую кровь. Хотя не такая уж она и старая. Валера, к сожалению, начинает плакать. Потому что одно дело знать самому, прятаться и находить укрытие в чужих холодных руках. А другое, что теперь все знают. У его семьи не будет больше выбора, кроме как отшить его. Он видит как после буквы «Д», Вова хочет извиниться. Турбо мотает башкой и просто умоляюще просит его ничего не делать. Ничего — ни глупого, ни умного. Всё равно уже ничего не изменить. Незачем подставлять главного. Мороз облизывает голое тело. Валера чувствует, что буква «О» будет немного кривой. Маратик из последних сил ползёт, лёжа на животе и цепляясь одной рукой за стылую землю, в его сторону. Это уже не поможет. Сейчас убивают Турбо. — Вы держите у себе ворованное, разменивайтесь людьми и главное — среди вас есть заднеприводные. Это теперь достоверный факт. Валера не слышит ни-че-го. Хочется ещё и не видеть. На фоне скалится Колик. Он искренне боится утянуть с собой Вахита. Не смотрит на него. Не говорит. Не дышит. Но думает о нём. Боль мешается со всем пережитым. Он почти отключается, когда Домбыт ставит свои условия. Когда они уезжают на поле, стоит почти полная тишина. Только плач Маратки и скулёж Турбо прерывают тишину. Адидас, не стоящий на ногах, на тех же коленях ползёт к брату. Нежно держит его и придерживает кровоточащее ухо. Зима тоже пытается пойти в его сторону, но Турбо отшатывается. — Оставьте меня тут. Его не слушают. На ватных ногах Вахит упорно закидывает чужую руку к себе на плечо. Всё тело тянет и протестует. Боль уже не такая яркая, это чистая агония. Тело стягивает от всех синяков и гематом. В автобусе снова жёлтый свет. Марат всхлипывает, но упорно жуёт аспирин и терпит, пока ему перематывают голову. Адидас, который сам еле стоит, не отходит от него ни на секунду. У Валеры весь свитер пропитан кровью, как и штаны, и он просто надеется сдохнуть по дороге в больницу. Он чувствует, как Зима тянет свою руку и пытается схватить его за ладонь. Валера не даёт. Ну уж нет. — Аллаахумма, — шепчет одними губами его. Егошний. Хуй с ним. — Заткнись, — скулит через силу и собственные слёзы Турбо. В этот раз он не позволит Вахиту отправиться с ним.