местный бар в Питере.

Второй выходной начинается с тех же будней, вот только, Антон идти на улицу не хочет; Рому увидеть нежеланно, и тревога в солнечное сплетение бьёт, заставляя судорожно глотать воздух, в попытке насладиться дозой кислорода. Но на часах стукает 17:00, и Петров из окна не видит Пятифанова, поэтому, собравшись духом, на улицу выходит. Прихватив пачку сигарет, да телефон и деньжат на всякий случай, младший пятится по ступенькам, слушая эхо от своих шагов. Каждый раз, когда дверь подъезда приближается, то становится страшно. Страшно, что Ромку увидит. Страшно, что вопросы, гортанью изданные мелодично-прокуренным голосом, будут голову собою забивать. Страшно, что флирт и чужие подкаты вновь ком к горлу прибьют, да так, как молот гвозди в стенку забивает, дабы картину к одному из уголков промёрзлой каморки прибить. Отворив злосчастную дверцу, Петров с облегчением выдыхает, даже не подумав, что это ещё не конец. Садится на лавочку недалеко от подъезда, доставая из кармана слегка помятую пачку «Винстон». Закуривает, глядит во все четыре глаза, желая не уловить своим нечётким взором стройную, мужскую фигуру, что с улыбкой на физиономии приближается поближе. Поняв, что не всё потеряно, и что Пятифана сегодня вряд-ли увидит, блондин склоняется вперёд, сутулясь. Опирается локтями о коленки, продолжая делать затяжку за затяжкой, и выдыхать едкий дым, уносящий южным ветром, и растворяющийся в воздухе. И вот, тревожность спадает; умиротворённость заполняет разум, даёт чувство облегчения, полнит грудь безмятежностью. Уголки обветренных губ незаметно и слегка приподнимаются; уста забывают о томном ощущений кончика фильтра сигареты, что медленно тлеет в ледяных пальцах, и горло с языком не в силах терпеть жжение от густого дыма, который в собственной терпкости утопает. Неужели? Это то, о чём так мечтал младший на протяжении пяти дней? Да. Именно. Это спокойствие. Спокойствие, умиротворение, да сладкий вкус поднятого настроения. Покой казался водой, которую хотелось пить без остановки, дабы не утонуть в жажде. Казался едой, которую хотелось есть, чтобы не помереть от голода. Казался воздухом, который хотелось вдыхать после десяти секунд, проведённых без кислорода. — Тош?— нет... нет, нет, нет! Это тот цепкий голос, чьи вздохи царапают душу Антона, чьи слова режут слух Антона, и чьи звуки бьют так сильно по голове, оглушая и заставляя потерять сознание. — Что?— нехотя окинув старшего взглядом, спрашивает Петров. — Я подсяду?— вежливость чужих слов заставляет блондина кивнуть с одобрением, хоть и не хочется. Но он ведь не так прост, и не будет лишь от одного милосердия течь так, как шавка в весеннее обострение течёт. Шатен садится рядом, по началу пытаясь притронуться к Антону, а после с каким-то виноватым видом отводя взгляд, да вздыхая. — Как дела?— видимо, стараясь начать какую-то тему, выпалил Роман. — Нормально,— неохотно, очень неохотно, да тяжко на эти вопросы отвечать. И тут не в вопросах дело, а в хозяине языка, с которого они срываются раз за разом. — У тебя как? — Тоже хорошо,— старший делает некую паузу, подбирая нужные для себя слова. — слушай, а ты пьёшь?— да, не самый подходящий вопрос, учитывая всю ситуацию. И звучит глупо, и в контексте неуместно. — М-м... ну, нет?— ответ звучит как-то неуверенно, в вопросительном тоне. — Я тоже не пью.— ну, не, в эту чушь младший уж точно не поверит, правду всю знает. — Пиздишь, как дышишь,— откидывается на спинку лавки. — раз не пьёшь, то кто в баре коньяк заказывает?— сам и не замечает, как начинает улыбаться с насмешкой. — Ой, раскусил!— с явным сарказмом, и также с улыбкой нешумно воскликнул Рома, артистично разведя руками. Оба парня заливаются смехом, но в груди младшего всё равно бьётся, да покалывает со страхом. — А ты чё, реально не пьёшь?— потихоньку отходя от заливистого хохота, спрашивает Ромка. — Не, не пью,— отрицательно мотает головой. — пробовал, но вкус хуйня, да и, не собираюсь я своё здоровье портить. — Да?— вскидывая чуток мохнатые брови, старший приподнимает уголки светлых губ. — а сигарета в твоей руке говорит об обратном. — А это уже неважно!— отнекивается блондин, закатывая свои голубые глаза. С гортани старшего срывается смешок и, наплевав на все рамки, он ловко отбирает у Антона медленно тлеющую сигарету, да делает лёгкую затяжку. — Эй! Я ещё не докурил!— Антон пытается отобрать желаемую "игрушку", но все попытки тщетны, и понимая это, он лишь раздражённо закатывает глаза, да складывает руки на груди. — Курение вредит здоровью.— усмехается Ромка, попутно дым едкими клубками выпуская. — Да пошёл ты...— фыркает Петров, нахмурились и отвернув обиженный взгляд. — Имей уважение к старшим.— явно стараясь выбесить возлюбленного, продолжает лепетать Пятифанов; и он отлично справляется со своей миссией. — Ты всего-то на год старше!— злиться, да бесится. Раздражает его этот Ромка, ну и пугает слегка. — и вообще, тебя учили, что такое личные границы!? — А тебя учили, что такое уважение к старшим?— парень говорит размеренно, что ещё больше выводит Антона из себя. — Меня учили и тому, и этому,— Петров на секунду смотрит в небо, после опуская глаза на надменно выраженную физиономию Ромки. — А тебя, видимо, ничему. — Ой, тоже мне.. чихуяхуя..— старший получает лёгкий, слегонца шуточный удар в плечо, отчего морщится, да выбрасывает окурок куда-то на асфальт. — слышь,— явно готовясь сказать что-то, делает паузу в речи. — а у тебя отношения были?— этот вопрос напрягает блондина ещё сильнее. — Допустим.— стараясь скрыть то волнение в голосе, что чувствуется Ромой за километр, отвечает Петров. — С девушкой?— смотрит пристально, будто сейчас скажет что-то ебанутое наглухо. — Ну, да!— слова младшего звучат тоном из разряда «Ответ очевиден», и на то есть причина. — что за вопросы странные?— вновь хмурится, но уже не от шутливой обиды, а от недопонимания. — Обычные вопросы,— Пятифанов пожимает плечами, будто не понимая, что не так в его словах. — а ты никогда бы не хотел попробовать себя в отношениях с парнями?— в этот момент, глаза Антона расширяются, а сам он медленно поворачивает голову в сторону Ромы. — Ты ебанутый?— грубо, очень грубо, но, вроде, ясно и понятно. Блондин отстаивает свою точку зрения до конца, и искренне не понимает, чего тут непонятного для Пятифанова. — я уже говорил, что не гей, нахуй ты меня дожимаешь? — Хули агрессивный такой? Я ведь просто спросил.— может, Ромка и возмущается по поводу грубости со стороны Петрова, но всё-же, даже кайфует от этого. Он ненавидит бесхребетность, слабость и покорность. Он любит людей с характером. — Спросил он,— цокая языком, вновь закатывает глаза, и отворачивается в сторону. — всё, ладно, я пошёл.— встаёт с лавочки, попятившись к подъезду. — Эй, ты куда? Может, погуляем?— этот чертила неугомонный, что раздражает младшего сильнее. — Иди нахуй, Рома.— грубо бросает напоследок, оставив старшего сидеть одного, ибо сил уже нет. Шатен лишь по-доброму улыбнулся, смотря вслед уходящему парню. Он глядит на него с восхищением, любовью, и с мыслями о том, как он силён морально. Может, физически младший и не качок, но вот духом он безумно устойчив, что поражает и влюбляет в себя Ромку. Антон безмятежно распахивает дверь подъезда, да заходит внутрь. По-началу разговор с Пятифаном выдался, в принципе, неплохим, и забавным. Но вот в конце... И почему Ромка постоянно заводит диалог об этом? Младший ведь ясно дал ему понять, что не интересуется парнями. Зайдя в квартиру, Петров снимает с себя кофту, да вешает на крючок, попутно стягивая кроссовки. Он чувствует ту прохладу помещения, в котором просыпается каждое утро, в которое возвращается после работы, и в котором бродит каждый день, утопая в скверном одиночестве. «Тебе-ли знать, что такое проблемы?», «Тебе-ли знать, что такое пустота?», «Тебе-ли знать, что такое апатия и безразличие ко всему?» — эти слова, сказанные Кариной, крутятся в светлой голове, как только Петров начинает потихоньку понимать, что действительно тонет в приторном угнетении от пустой атмосферы небольшой квартирки. Все эти фразы говорила его собственная мать, когда, на тот момент 16-летний Антон, говорил ей о своих проблемах. У него всегда были проблемы с социумом, и он всегда сидел в комнате в одиночку, либо с шестилетней сестрой. Но, конечно, вспоминая Екатерину, Димку и, в конце концов, уборщицу Галину в баре, младшему становится легче; кажется, он научился находить общий язык с людьми, и перестал дёргаться, да замыкаться от каждого нового знакомства. И тут, его осенило. Он вспомнил вчерашний день, и вспомнил тот листочек с цифрами, который сейчас лежит на его тумбочке; номер Полины. Чуть приподнявшись на локтях, парень взял записанный номер с плоской, деревянной поверхности, да вынул телефон из кармана. Он быстро включил устройство и, смотря то на то листик, то на саму мобилу, блондин переписывал цифры. И вот, настал тот час. Парень прикладывает телефон к уху, и слушает гудки, что неприятным, тяжким писком врезались в барабанные перепонки. На конце провода послышался голос: — Ало?— такой нежный, бархатный. Но младшему было не до этого. — Ало, здравствуйте...— замялся парень. Ему и в голову не приходила мысль, что он будет так волноваться вовремя этого разговора. — Вас.. Полина зовут, верно?— на одном дыхании проговорил Антон. — Да, верно. А Вы кто?— вежливо интересуется девушка, говоря в невозмутимой интонации. — Я - Антон, но это не так важно,— делая паузу в речи, младший перебирал варианты слов, из которых можно построить адекватный вопрос, за ответом на который он и пришёл. — Вы знаете такого человека, как Рома? — Мм.. какой именно? У меня много знакомых с таким именем.— уточнила собеседница. Петров вспомнил, что в моменте, вовремя рабочего дня, Катя упоминала фамилию старшего. — Пятифанов.— с полной уверенностью вбросил Антон, пытаясь не слушать бешеное сердцебиение, из-за которого казалось, что из груди вот-вот что-то выскочит. — А, Вы о нём...— интонация изящного голоса сменилась; поникла, что-ли. — я знаю его, да. — Не могли-бы Вы мне рассказать что-то о нём? Я наслышан, что он как-то приставал к Вам.— смягчая тон, и стараясь не давить на Полину, тяжко вздыхает Петров. — так можете рассказать, как это было? — Ну, могу...— девушка слегка запнулась, но говорила легко. Будто, ей не приносит плохих воспоминаний все те события. — он чокнутый немного. Следил за мной часто, мог руку на коленку положить, лапал иногда. Ревновал ещё очень...— последняя фраза заставила младшего напугаться. Ладно подкаты, флирты, но ревность — это то, чего так боится Петров. Страшно ему от навязчивости, да привязанности людей. — Ага, понял. Он ещё что-то делал? — Ну, ещё угрожал тем, к кому меня ревновал. Некоторых успел побить даже.— эти слова ещё сильнее испугали Антона. Неужели, всё может зайти настолько далеко? — Больше ничего?— голос младшего заметно дрогнул. — Ну, ещё мог цветы дарить, подарки, песни под окнами петь. Вобщем, подъездный романтик с чрезмерной навязчивостью и ревностью. — Хорошо, я понял. Спасибо, что рассказали. До свидания. — До свидания.— звонок обрывается. Этот разговор Антон запомнит. Точно запомнит, и надолго; так сильно, что тот и в страшных кошмарах снится будет, да припоминать ту тревогу после слов Полины. Но, главное для Петрова — это было вычерпать информации о Роме, и то, что можно от него ожидать. Да, ожидать от него можно многое, но блондин надеется, что это будет не яростная ревность к каждому столбу, и не угрозы тем, кто как-то не ровно посмотрит на младшего. И, сейчас, утопая в приторности, парень вновь плюхается на кровать, да прикрывает сонливые глазки. Медленно плывёт по течению собственных мыслей. Теперь это не покой, а гнусная, да скверная скукота.