местный бар в Питере.

Зрачки по строкам, на страницах книге напечатанным, скользят. Антон отвлечься пытается; книги старается заучивать, фильмы по телевизору в точности рассматривать, однако ничего не помогает; все мысли одним забиты — работа, мама с сестрой, и этот чёртов Рома. Стук в окно балкона он слышит отчётливо, да сразу понимает, кто это. С кровати встаёт неспеша, вздыхая, да устало бредя к источнику настойчивого звука. За окном Ромку видит, распахивает аккуратно, вопросительно в серые глаза смотря. — Чего пришёл?— вздыхая. — Гулять пойдёшь?— улыбка чуть-ли не до ушей, да оскал милый. — Нет,— головой мотает, — А что? — Ну блин,— брови домиком складывает, голову на правое плечо слегка попуская, — Тош, не ломайся. — Ром, я не хочу,— голос едва повышает, — Как ты этого не поймёшь? — Ну ладно,— вздыхает театрально, да руку в карман суёт, — Это тебе.— протягивает шоколадку, мило улыбаясь. Блондин уголки губ приподнимает, смущённо принимая подарок. — Спасибо,— рассматривает угощение; с орешками, — Откуда ты знаешь, какой у меня любимый шоколад? — Да я это..— мнётся, краснея, — Наугад брал... — И попал точно в цель,— усмехается, — Удачливый ты. — Хех, спасибо,— улыбается в ответ, — У тебя голова не болит? — А чего интересуешься?— подбородок рукой подпирает, смотря так, будто загипнотизировать пытается. — Ну, переживаю,— ответ звучит так, будто сам по себе очевиден, — Отходняки – это дело такое... Сложное. — И без тебя знаю.— отвечает грубо, но улыбку с лица не убирает. И шатен смотрит завороженно, ухмыляясь радостно. — А над предложением о прогулке ты подумай,— намекатор, — Я всё-таки тебя завоевать пытаюсь. — О, великий принц!— прикладывает ладонь к груди, — Боюсь Вас огорчить, но Ваше время истекло! Пятифанов смеётся слегка, а в глазах его огонёк любви пылающей горит; любовь эта выглядит безутешно. — Какая Вы привередливая барышня,— подыгрывает, — Ваша недоступность меня поражает! — Да иди ты, блин...— смущается слегка; чувствует, как сердце учащённо бьётся; Пятифан тот ещё романтик, и совсем не дворовый, как говорила Полина. Хотя, может и дворовый, может и подъездный, но всё ещё романтик. — Тош,— улыбку с лица стягивает, вздыхая, да взгляд опуская, — Я тебя люблю. Эти слова как-то по-другому в этот раз воспринимаются; заставляют душу ощутить тепло, но Петров это чувство быстро отмахивает. — Я это уже миллион раз слышал.— глаза закатывает, — Может чего оригинального придумаешь?— со стороны младший и вправду на привередливую барышню походит. — Хочешь стих тебе напишу?— не возмущается даже, языком не цокает, а лишь терпит все выкрутасы своего объекта любви. — А сможешь?— звучит, как вызов. — Смогу.— кивает, тем самым слова собственные "подтверждая". — Ну хорошо,— взгляд высокомерный отводит, — Буду ждать от тебя стиха,— улыбается кратко, — Но учти: между нами ничего не будет, понимаешь? И шатен отчаивается едва заметно. — Понимаю,— огорчённо кивает, — Мне хотя-бы прощения твоего добиться. — Вряд-ли это у тебя получится,— ни капли не жалеет чувств Романа, а лишь напрямую всё говорит, — Ты просто свои нервы на меня потратишь, а рано или поздно нам придётся просто забыть друг-друга. — Ты серьезно?— хмурится, смотря точно в чужие, абсолютно холодные глаза. — Да, Ром,— кивает отчаянно, — Я серьезно. — Я.. я признаю свою ошибку,— говорит так искренне, что хочется поверить, — Просто я хочу, чтобы ты меня простил, и всё. Да, может я и хочу от тебя любви, но я понимаю, что этому не быть,— слова все звучат так, будто его душа сейчас бьётся на тысячи осколков; так и есть, — Мне просто нужно от тебя одно прощение. И блондин опускает глаза вниз, брови домиком складывая и губы виновато поджимая. — Ты сломал меня, понимаешь?— Антон чувствует себя виноватым также, как и Рома, — На мне теперь всю жизнь будет... — Клеймо «пидора», да,— кивает раз за разом, взгляд отводя, — Я по миллиону раз говорю тебе, что люблю тебя, а ты мне по миллиону раз говоришь слово «пидор», отлично. — Да,— кивает, — Ты попал точно в цель,— снова отчаянный кивок, — Пока ты мучаешься со своей любовью, я мучаюсь со своим, блядь, пидорским клеймом. — Ну мы оба мучаемся! — А кто в этом виноват, а?— глядит исподлобья, взгляд ледяной поднимая, отчего старший ненароком вздрагивает. — Я,— смотрит в ответ, — Я в этом виноват, да,— кивает солидарно, — Чтобы это исправить, я могу на что угодно пойти,— он отчаян, и всё равно до конца топит, — Можешь со мной сделать всё, что пожелаешь, лишь-бы тебе хорошо было!— до побеления кончиков пальцев сжимает край подоконника, — Может.. побей меня, что-ли?— видит, как глаза чужие в пол отпрянули, — Или убей, я не знаю! И белобрысый уже взгляду не поднимает, лишь вздыхает, чувствуя, как его сверлят серые глаза. Его язык чуть-ли к нёбу не прилип, а губы друг с другом в единое слились. Наконец-то, спустя несколько секунд он решает подать голос: — Ладно,— вздыхает, — Пошли гулять. — Что?— выпрямляется, прищурившись едва. — Гулять, говорю, пошли,— наконец-то локти от подоконника отрывает, — Эх,— вздыхает шумно, — Романтик. А у шатена сама по себе улыбка на лицо натягивается, да губы друг от друга отслаиваются, зубы белые, в оскале радостном стиснутые, оголяя. — Хорошо, Тош,— ласково, с заботой, — Буду тебя ждать!— прыгает на землю, да к подъезду бредёт, улыбаясь, словно дурак. ***** Антон во двор выходит, и сразу же видит счастливо выглядящего Пятифана; да, он именно выглядел так, как выглядит любой маленький ребёнок, увидевший непостижимое волшебство. — Не замёрзнешь?— замечая, что на Петровым лишь синяя толстовка, чёрные штаны и кеды, интересуется Роман. — Нет,— мотает головой, отрицая, — Не переживай так сильно. — Да как тут не переживать, Тош?— смеётся едва, — Я ж тебя..— обрывает резко речь. — Чего замолчал?— усмехается, направляясь вместе с Пятифанов вдоль по тротуару. — Не хочу говорить тебе то, что ты уже слышал миллион раз.— язвит слегка, но заставляет младшего едва улыбнуться. — А ты, оказывается, не такая уж и тряпка. — Всмысле?— хмурится, взгляд на Антона переводя. — Ну, тоже подъебать можешь,— плечами жмёт, — А то постоянно как влюблённый пёс. — Для тебя я могу быть кем угодно,— улыбается, — Хоть псом, хоть котёнком,— перечисляет, — Хоть рабом. — Ого,— брови вскидывает, — Даже на колени встанешь? — Перед тобой?— взглядом окидывает давно полюбившееся себе лицо, — Да запросто! — Желания проверять правдивость твоих слов нет, но...— тянет последнюю букву, вздыхая, — Интересно пиздец. И оба смехом заливаются лёгким; Пятифану нравится видеть счастливого Антона. Антона он видит почти везде; на улице, в баре, в мечтах, и в самых влажных снах. О да, влажные сны. Роман видит, как становится на колени перед Тошенькой. Чувствует на своей шее кожаный, чёрный ошейник с цепочкой, конец которой на кулак младшего намотан. И Петров его по голове гладит, а после ложиться под ним, ноги раздвигая широко. Младший в себя принимает Пятифана, пока тот двигается по приказу, рот открыв и дыша, как пёс. Да, пёс... Послушный, хороший пёс... А главное — кобель... — О чём задумался?— усмехается белобрысый, заостряя взгляд на задумчивом Романе. — Да так,— выходя из транса, мнётся шатен, — Ни о чём вообще. — Ясно,— с подозрением зыркает, а после всё-таки смотрит прямо, — Время сколько? — Примерно восемь вечера,— взглядом обводит небо, — Ну, похоже на то. — А мы до скольки гулять будем? — Сколько захочешь,— жмёт плечами, — Мне главное вообще с тобой погулять, а сколько – уже не важно. — Ты правда какой-то романтик,— усмехается ехидно, — Я всё ещё жду от тебя стих!— звучит, словно ирония, но старший в голове себе цель явную ставит. — Будет тебе стих,— смеётся тихо, — За это можешь не переживать. — Смотри мне!— угрожающе пальцем водит, на что Пятифанов добрую усмешку с уст срывает. Ветер лёгкий дует; он прохладный, не южный далеко. Середина весны почти всегда такая, а ведь скоро лето настанет; не то, чтобы скоро... Через месяц, что-ли? Уже ведь конец апреля близок, двадцать пятое число. И едва пахнет сиренью, однако табачный дым весь этот аромат рассеивает; улицы прокуренными кажутся, а говорят, что Питер — культурная столица России. Да, очень культурная. Парни в разговоре каком-то тонут, а сами ничего вокруг даже видеть не хотят; Антон искренне не понимает, откуда та комфортабельность взялась, а Роман просто счастлив, что у него есть возможность побыть рядом со своим возлюбленным; он, конечно, понимает, что у них вряд-ли что-то получится, но он обещает себе, что прощения этого добьётся — чего-бы это не стоило. — М-м...— задумчиво протягивает Пятифанов, доставая из кармана пачку Винстона, — Будешь? — Да,— не думая отвечает, приглядываясь к марке сигарет, — О, ты тоже их куришь? — Вообще нет,— вновь плечами пожимает, — Просто знаю, что ты их куришь, и вот, по дороге купил, типа.. мало-ли ты свои забудешь.— старший смущается мило очень; краснеет слегка, слова быстро выговаривая и взглядом по всем возможным объектам мелькая. — Оу.. это очень.. мило?— едва с вопросом произносит Антон. — Спасибо,— парень зажигалку из кармана вынимает, да спустя парочку чирков на ней огонёк маленький появляется, — Подкуривай.— искру к кончику чужой и своей сигареты подносит. Неловкий момент; лица парней так близки друг к другу, хоть это и обычное подкуривание с одного огонька; всё-же, щёки обоих покрылись лёгким румянцем, когда взгляды столкнулись, а после неловко отпрянули друг от друга. — Тебе точно не холодно?— выдыхая дым, спрашивает Пятифан. — Нет,— мотает головой, — Как холодно будет, так и скажу.— лжёт. Не скажет. — Хорошо.— кивает, одобряя. Они в молчании идут, а тишину лишь шум ветра и машин глушит, да шаги и смех мимо проходящих незнакомцев. ***** Парни снова в разговоре каком-то утопают, и оба даже толком не замечают, как на каком-то мосте оказываются; красивом таком, где на речку можно посмотреть, а в дали город яркий видно, там огоньки сверкают. — Блядь,— младший останавливается, — Где мы? — Ох,— осматриваясь, вздыхает Пятифанов, — Мы, кажется, у моста. — Что за мост?— украдкой поближе к Пятифану подходит; так он себя в безопасности чувствует. — Сам не знаю, но не раз здесь был,— пожимает плечами в сотый раз, — Ты не бойся, дорогу обратно я знаю.— будто утешая, говорит. — Надеюсь, что не пиздишь. — Не пизжу, не бойся.— усмехается, да локтями о перегородку опирается, глядя на реку. — Красиво.— будто в пустоту произносит белобрысый, прислушиваясь к шуму воды. — Да,— кивает завороженно, — Очень,— улыбается, — Это место красивое довольно,— краснеет, — Прям как ты. — Блядь,— блондин непонятно почему смущается, взгляд отводит, — Романтик хренов. И шатен смеётся кратко, позволяя себе ощутить все прелести этого вечера, да наконец-то свежего воздуха вдохнуть; так сладко, так красиво, так приятно. — Раньше ведь не смущался,— точно в голубые глаза смотрит, — Что произошло то с тобой? — Ты, бля, через чур милый,— напрямую говорит, краснея, — Тут невозможно не смущаться. И тут смущённость огаражает уже старшего; слышать комплимент от Петрова — это для него золотая награда, ибо ранее там не то, что разговора, да даже внимания едва добиться можно было. Блондин ёрзается, чувствуя, как ветер ледяной ткань толстовки продувает, кожу мурашками осыпая. — Холодно?— интересуется Пятифан, пристально на промёрзлого возлюбленного глядя. — Что?— голос от холода дрогнул, — Нет, не холодно... Старший без слов локти с ограждения убирает; он стягивает с себя олимпийку неспеша. — Да не надо,— с лёгким уговором твердит младший, — Говорю же: не холодно. — Зато трясёшься, как осиновый лист,— всё равно кофту на плечи чужие надевает, — Лучше согрейся. — А тебе в одной футболке нормально будет?— пытается стянуть с себя чужую олимпийку. — Послушай,— не позволяет, всё равно на своём стоит, — Если я забочусь, то это значит, что я хочу заботиться,— всё равно натягивает тёплую кофту на неширокие плечи, — Поэтому не выпендривайся. — Ладно,— вздыхает, уже не сопротивляясь, — Главное сам в футболке стоит, а мне холодно быть должно! — Не возмущайся, Тош,— усмехается, ладонями предплечья собственные обнимая, — Я просто не хочу, чтобы ты заболел. — О себе хотя-бы подумай,— вздыхает тяжко, — Романтик, блядь. — Я лучше уж о тебе буду думать.— слегка касается тыльной стороны чужой ладони. А младший запах олимпийки вдыхает, аромат чувствуя; табак и одеколон.