местный бар в Питере.

Тихие голоса, смешанные между собой, помещение заполняют. Официанты суетятся, работу свою выполняя, а после каждого заказа пару минут для разговоров уделяют. — Как там с Данькой у тебя?— из интереса спрашивает Антон, о барную стойку с энтузиазмом облокачиваясь. — Ой, да всё, как обычно,— отмахивается Екатерина, — Вчера цветы мне подарил. — Ого,— брови вскидывая, ненавязчиво удивляется Петров, — Чё за цветы? — Розы,— кратко бросает, — Белые. — Любимые твои?— брови исгибает; ему, честно, интересно со Смирновой парней обсуждать, хотя иногда в его голову мысль приходит, что по-пидорски это как-то. — Не-а,— коротко головой из стороны в сторону мотает, отрицая, — Я вообще розы не люблю, мне лилии нравятся,— плечами жмёт слегка, — А ты какие любишь? — Мне ромашки нравятся.— тон едва завороженный на устах крутит, уголки губ приподнимая. — Вот это у тебя вкусы,— нервно, с удивлением усмехается, — А это...— тщательно слова подбирает, боясь что-то не то сказать, — С Ромкой у тебя дела как? — С Ромкой?— переспрашивает риторически, — Нормально. Смирнова выпадает на время, глаза округлив и брови к переносице сведя. — Как это?— ушам своим не верит, — Вы помирились? — Нет, не помирились,— головой отрицательно мотает, — Просто общаемся нормально. Вчера гулять с ним ходил. — Гулять?— брови вскидывает, выпадая во второй раз, — Так это считай уже, как дружба! — Не дружба это,— отмахивается, — Мне просто с ним комфортно, ничего более. — Как тебе может быть комфортно с тем, кто тебе не друг даже?— улыбается ехидно. — Ну, это возможно,— Антон взгляд отводит, обводя им столики, — Он мне ещё и стих обещал. Под окном, блядь, каждый вечер стоит. — Ну романтик!— блондинка ладонь к груди прижимает, — Мужчина - мечта! — Если тебе надо – бери,— буркает раздражённо, — Мне он не нужен. — Какой ты привередливый,— глаза зелёные закатывает, — А если серьезно, то за свой поступок он должен достойно извиниться. — Даже если он и достойно извинится, то я его не извиню.— фыркает себе под нос; отрицает явное — Пятифанов проявляет себя, как любящий и заботливый парень, что явно симпатизирует младшего, даже несмотря на то, что тот к нему ранее ненависть погубную испытывал; всё-же, Петров иногда чувствует себя пятнадцатилетним подростком, который так легко влюбляется в силу пубертата; это заставляет его крайне выходить из себя, да раздражённо скалиться каждый раз, щёлкая зубами. Он не хочет любить Рому, не хочет, чтобы Рома был ему симпатичен, но увы — сердцу не прикажешь. — Да-да, прям вот так не извинишь!— с улыбкой на лице произносит Екатерина, — А через две недели будешь тут стоять и говорить мне, как ты ему благодарен, как ты его обожаешь, как он хорош в постели и какого у него размера член. Петров румянцем покрывается — готов поклясться, что в этот момент хотел под землю провалиться, да не вылезти наружу никогда. — Такого не будет никогда в моей жизни,— хмурится, да смущается, — Я не пидор! — Латентность, Петров, латентность,— каждое слово с лёгкой иронией проговаривает; чёрт, она будто специально выводит младшего из себя, — Также, как с Пятифаном будет. И Антон лишь глаза раздражённо закатывает, фыркая себе под нос; его буквально триггерят на каждом шагу, что не может не оказаться на его состоянии. Он слышит звук дверь, взгляд поднимает; Рома. На часы смотрит; восемь вечера красуется — да, Пятифанов пришёл по времени. — О-о-о,— протянула Екатерина, — Сейчас будет жарко. — Да иди ты,— Петров поворачивается к Дмитрию, — Дим, коньяк. — Да без “Б”.— Новосёлов сегодня явно в хорошем настроении; общается живо, улыбается, смеётся, шутит. В принципе, как и всегда. Пока медно-русый парень делает напиток, Петров взглядом с Романом сталкивается; он глаза уже не отводит, а смотрит почти завороженно. На лице старшего улыбка появляется милая, когда он на Антона глядит, а тот в свою очередь смущённо приподнимает уголки губ; всё-же приятно, когда в тебя кто-то влюблён. — Ну прям женатики,— тихо произносит Катя, — А говоришь, что не гей. — Если я ему улыбнулся, то это не значит, что я педик.— он, кажется, уже вот-вот в судорогах биться начнёт, лишь-бы доказать свою правоту. — Господи,— вздыхает Смирнова, — Ты когда-нибудь назовёшь гея геем? — Всмысле?— хмурится, да немного теряется от резкой смены темы разговора. — У тебя они то пидоры, то гомики, то педики.— перечисляет, явно недовольствуя и возмущаясь. — Я просто привык так говорить.— в ответ младший слышит лишь раздражённый вздох Смирновой. — Тох,— отзывается сзади бармен, на что Петров неспеша оборачивается, — Относи.— и ставит стакан коньяка на поднос. Антон без лишних слов напиток берёт, да ровной походкой к столику шатена следует. Ромка как-то даже завороженно на младшего смотрит; кажется, что если приглядеться, то вместо зрачков у Пятифанова будут размеренно стукающие сердечки, а сами глаза будут блеском отдавать. — Приятного алкогольного аппетита, Ваше Величество.— с сарказмом протянул блондин, поставив стакан со спиртным на столик Романа. — Спасибо, Тош,— усмехнулся Пятифанов, — Ща, подожди...— он к карману олимпийки своей потянулся, копошась там. Антон принюхаться смог; олимпийка эта всё также ароматом табака и сладкого одеколона отдаёт. — Держи.— Пятифанов деньги отдал, а вместе с ними и какую-то бумажку небольшую, пополам сложенную. — Что это?— нахмуриваясь, младший пригляделся к записке. — Это стих, как я и обещал.— шатен улыбнулся, вводя младшего в лёгкий ступор. — Ты...— Петров заикнулся, — Ты действительно написал стих для меня?.. — Ну да,— парень смущённый взгляд отвёл, да покраснел, — Что не сделаешь ради такой лапочки, как ты? Антон краской залился; он чувствовал, как его щёки горят от прилива к ним горячей крови; в этот момент было такое ощущение, что на промёрзлое до костей сердце тёплый плед накинули, и оно постепенно размораживается, да согревается, оковы ледяных ветвей с себя сбрасывая. — Спасибо большое,— тихо, стесняясь. Петрова мало кто может увидеть таким, — Ну ладно, я пойду. — Ага,— шатен кивнул, — Ближе к ночи зайду к тебе. Блондин ничего не ответил, лишь кивнул на слова старшего; и кажется, душа до сих пор согревается; младший не видит вокруг нужных и правильных людей, с которыми ему стоит водиться; зачем ему очки то? Даже с ними он не замечает того, что почти буквально перед носом крутится. ***** Парень вещи разбирает; ищет что-то из домашней одежды, и выбор пал на пастельно-красную футболку, а вместе с ней и чёрные шорты. Этот рабочий день выдался тяжким; в принципе, как и все остальные. Курить, конечно, до жути хотелось — даже скорее до дрожи. И выходя на балкон, Петров вспомнил вчерашний день, а ещё слова Ромки и ту записку. “Ближе к ночи зайду к тебе” — эхом пронеслось в голове младшего, а в голове картинки те перекрутились, как старший ему отдаёт деньги и бумажку. — Интересно, что он там за стих придумал?— подумал Петров, сигарету меж губ зажимая, — Если этот стих ещё и тронет меня, то Ромка точно романтик,— кладёт зажигалку на подоконник и дым вдыхает, — Не зря его Романом назвали. Антону всё ещё в голову картинки того вечера приходят, но он отбрасывает от себя угнетающие мысли; старается отбросить. Рома показывает себя с хорошей стороны; Петрова умиляет его заботливость, да и то, что влюблённый Пятифан и вправду как пёс — верный, послушный, ласковый, преданный. Но иногда блондин думает о том, что старший не такой на самом деле — вдруг он собственник, псих, эгоист? Впрочем, пока это не особо важно для Антона. Время ко сну вот-вот приблизиться, и сигарета в длинных пальцах уже почти докуренная; от неё дым смрадный исходит, что вновь лёгкие младшего наполняет, да заставляет мимолётную эйфорию испытать; интересно, испытает ли Петров такие-же приятные чувства при прочтении стиха? Антон выбрасывает окурок и закрывает окно; не закрывал-бы, на самом деле. Просто хочется Ромку увидеть, а если не во что стучать будет, то младший вряд-ли сегодня поболтает с Пятифановым. — Стоп, что?— проносится в голове Петрова, — С каких, блядь, пор?— хмурится, — Нет, это же точно не симпатия? Да ну, не! Мне просто с ним интересно, никаких тёплых ощущений. Он просто мой приятель, знакомый, ничего более.— мысленно убеждает себя Петров, а в голову снова приходит это утешающее слово: “Эмпатия„ Интересно, а что ощущает реальная эмпатия в этот момент? Ей, наверное, неприятно, что её используют, дабы прикрыть собственные чувства, соврать самому себе. И всё-же, младший движется в спальню, а после и сразу-же к тумбочке; на нём эта бумажка, пополам сложенная, лежит. Он аккуратно её в руке берёт, кончиками пальцев обхватывая, да также бережно раскрывая. Открыв, он видит неровный почерк; явно от руки написано; там буквы были хаотично выведены, даже по разному, будто у шатена и в принципе почерка нет. Всё-же, разобрав слова, парень, сам этого не осознавая, прочитал вслух: “Я знаю, вместе нам не быть И то, что нам не по пути Но как-бы я хотел хоть раз Услышать слово о любви необязательно мне надо от тебя ласки и заботы мне просто важно, что ты рядом что я могу слышать твой голос что я могу тебя обнять что я могу поцеловать я могу делать всё, что хочешь стелить постель, готовить ужин терпеть скандалы, но быть нужным быть другом, парнем, даже мужем не вижу я нигде подвоха пиздец люблю тебя я, Тоха” Последняя строчка заставила младшего усмехнуться, но при прочтении на душе тепло стало. “Даже мужем?” — вскинул брови парень, перечитывая эти два слова в стихе. Антон бумажку в тумбочке оставил; он там всё важное или родное оставляет. ***** В холодильнике уже без дела не лежит та шоколадка с орешками, раннее Пятифаном подаренная. Петров сидит за столом, съедая по кусочку лакомства, да запивая всё горячим чаем, что приятно обжигал язык. На часах уже около десяти вечера, в сон слегка клонит; Антон до сих пор ждёт Романа, который, кажется, явно задерживается; обещал ведь, что ближе к ночи придёт. Но сердце в пятки мимолётно уходит, как только в окно на балконе раздаются стуки. Блондин встаёт со стула, неспеша идя к уже родному себе месту. — Привет, Тош.— первым делом слышит блондин, как только окно открывает. На лице Ромки улыбка светлая, а сам он неотрывно на младшего глядит. — Привет,— улыбается в ответ, да довольно мило, — Ты что-то опаздываешь. — Знаю,— старший явно на отдышке, запыхается едва, — За ромашками бегал.— он младшему букетик опрятных цветочков даёт. Петров брови вскидывает, да с удовольствием принимает растения, в ладони их держа. — У меня скоро вся квартира в ромашках,— смеётся слабо, — Балуешь ты меня. — Для тебя не жалко,— шатена даже в какой-то мере жаль; у него глаза такие светлые, счастливые, а сам он готов на что угодно, лишь-бы внимание объекта воздыхания завоевать, а тот носом воротит, динамит, играет в недоступного; но и на то свои причины есть, — Как дела у тебя? — Как только ты пришёл, хорошо стало.— срывается с уст завороженно глядящего на ромашки Петрова, после чего блондин меняется в лице; он только осознал, что выговорил его немалоговорящий язык. — Правда?— в глазах серых огонёк яркий сверкнул, а щёки бледные румянцем покрылось. — Э-э, ну..— замялся Антон, — Я не это хотел сказать...— тоже краснеет, да взглядом по всем возможным объектам мелькает. — Блин,— улыбка падает с чужого лица, а огонёк в глазах тухнет; обидно, — Ну ладно. — Не расстраивайся,— Петров пару секунд на отчаянное лицо приятеля глядит, а после руку вперёд протягивает, ладонью по волосам чужим проходясь; они на вид казались жёсткими, хотя на деле мягкие такие, приятные, — Я не со зла. — Надеюсь,— Пятифан так наслаждается чужой ладонью, что его по волосам гладит, что и вправду на пса похож; даже сам голову под руку хрупкую подставляет, — Как с работой? — Сегодня тяжёлый день,— улыбается, руку убирая, — Заказов много. — Хм-м,— протягивает Рома, — Если хочешь, я могу тебя после каждого рабочего дня расслаблять.— взгляд в пол опускает, смущаясь слегка. — И как же ты меня расслаблять будешь?— улыбается, ожидая ответа. — Ну-у,— протягивает задумчиво, — Могу сделать массаж,— в небо глядит, будто вспоминая, на что способен, — Могу почитать вслух,— кивает медленно, словно палец загибая, — Могу ещё шоколадок купить,— Петров смотрит неотрывно на старшего, пока тот продолжает перечислять, — Могу чай сделать, кушать приготовить, и спать уложить,— он взгляд опускает, губы раскрывая и закрывая, будто ещё что-то сказать хочет, — И.. ещё могу поддержать, утешить и обнять...— произносит это так тихо, словно маленький ребёнок, которого на краже словили. — Это очень мило,— Петров замолкает на время, слушая шум ветра, а после игриво произносит: — Зайдешь на чай? Шатен взгляд ошарашенный резко поднимает, смотря так неотрывно; уста его приоткрыты, он явно в шоке. — Чт..— недоговаривает, — На чай? — Да.— кивает уверенно, с улыбкой. — Зайду конечно! — Ну тогда либо по лестнице, либо через окно.— уголки губ поднимает ещё выше, беспрерывно осматривая радостного Пятифанова. — Если через окно, то буду чувствовать себя на все пятнадцать лет,— усмехается, — Будто твои родители не разрешают меня к тебе в гости, и поэтому через окно лезу. — Понял,— улыбается так мило, беспрекословно, — Тогда заходи через лестницу. Звони в домофон – я открою тебе дверь. — Как скажешь, Тош. *****