местный бар в Питере.

В прихожей свет горит; в квартире тепло и приятно, так по-домашнему; это чем-то напоминает ту атмосферу, когда хочется напиться и провести душевный разговор со своим таким-же пьяным приятелем, пока на часах пять утра красуется, словно принцесса у зеркала. — Уютно тут у тебя.— с улыбкой, да тихо произносит Пятифанов; он размеренно стягивает олимпийку с плеч. — Ой, а ты как будто не видел, как тут у меня,— усмехаясь, отвечает Антон; Роман краснеет, взгляд в пол опуская, да кофту спортивную на крючок вешая, — М-да уж, и как ты по такому ветру ходишь в футболке и такой тоненькой олимпийке? — А ты что, переживаешь?— парень снимает кроссовки пыльные, да с улыбкой на младшего смотрит. — Просто интересуюсь,— отмахивается, явно смущаясь; взгляд озадаченный на ожидающе стоящего в прихожей шатена бросает, — Чего встал? Заходи давай.— головой в сторону кухни кивает, а сам поворачивается, без ожиданий шагая по полу прохладному. — Иду-иду, Тош.— таким тоном, словно муж заботливый, произносит старший, да за блондином идёт неспеша. Парни и оглянуться не успевают, как уже оба на кухне сидят, болтают. Свет лампы озаряет всё вокруг, и приятели изредка друг-другу в глаза смотрят, а если их взгляды даже и сталкиваются, то резко да смущённо отлипают, в другую сторону переводясь. — А ты стих, кстати, читал?— внезапно выпаливает Роман, в одну точку смотря, да вслушиваясь в гудение чайника, на плите и над огнём стоящего. — Читал.— кивает украдкой, с лёгким вздохом произнося. — И как тебе?— не смотрит в глаза голубые; стыдно немного. Вот, совсем недавно он изнасиловал пьяную тушку Петрова в этой же квартире, а сейчас так спокойно сидит и ждёт чая. — Ну-у-у...— тянет Антон; Роман уже ожидает слышать возмущения о том, что стих полная хуйня, — Это было довольно трогательно.— произносит так тихо, однако уши Пятифанова всё равно слышат. И старший выпадает на время, в одну точку залипнув с едва вытаращенными в ошеломлении глазами. — Тебе понравилось?— с явным удивлением, и вновь решаясь на смущённого Петрова взглянуть. — Да,— уже более уверенно, — Даже очень.— он, кажется, переступает через себя, через стадию своего смущения, через нежелание вообще проявлять и чувствовать какую-либо симпатию к Роману. — Это... очень...— тянет слоги Пятифанов, тщательно слова подбирая, — Приятно и неожиданно с твоей стороны. — Спасибо конечно,— краснеет вновь, — Но не стоит меня комплиментами заваливать,— формулировка груба, но тон по прежнему чист, да холоден, как и прежде, — А то пиздец будет. — Да?— брови наигранно вскидывает, а во взгляде и голосе нотка игривости проснувшейся ощущается; той игривости, что в котятах кроется, — А если я тебе ещё скажу то, что ты красивый,— заставляет младшего смущаться и заливаться краской ещё сильнее, — Что ты очень милый,— перечисляет и перечисляет, — Что ты мне очень нравишься,— делает паузу, а после глядит прямиком на блондина, — И что я тебя люблю,— так твёрдо произносит, — То тоже пиздец будет? — Прошу, хватит,— кажется, что вот-вот взорвётся от смущения, вызванное потоком до дрожи приятных и сладких комплиментов, с сухих уст сорвавшихся, — А то не выдержу. — Извини, Тош,— смягчается, глаза в пол опуская, — Я просто хотел на твою реакцию посмотреть.— и на этом замолкает, хотя горло так и рвётся сказать “И она у тебя была до одури милая.” Старший себя порой не узнает; такой хладнокровный был всю жизнь, да даже с Полиной так не возился, не унижался. А тут — он готов до звезды дотянуться, застрелиться, убить человека, если это будет так важно для Антона; он сделает всё, даже зная, что будущее с Петровым ему не светит; Просто потому-что любит. Да, любит... Очень сильно любит... Всегда будет любить... Антон слышит вот-вот наступающий на барабанные перепонки свист закипевшего чайника; со стула медленно встаёт, конфорку выключая, да по кружкам разливая кипяток, который из-за пакетика сладкого чая окрашивался в приятный оттенок. — Тебе сколько сахара?— берёт сахарницу и чайную ложку. — Три,— жмёт плечами, — Но ты можешь класть на своё усмотрение. И младший себе под нос с добротой усмехается; приятно ему такие слова слышать; он видит, что Роман любит, и видит, как Роман пытается добиться его прощения; но, что-бы Пятифан такого не сделал, Антон обещает себе, что до конца слово держать будет, и Ромку не простит; не простит, переедет через несколько месяцев куда-нибудь, а после и про бумажку со стихом забудет, и об этих посиделках, и о той пьяной ночи, и о шоколадках с орешками, которые старший вместе со свежими букетиками ромашек приносил. — А ты холодной водой разбавляешь?— глаза поднимает, исподлобья на Романа глянув. — Нет,— в отрицании головой мотает, — Не разбавляю. — Боже, как вы вообще пьёте такой кипяток, не разбавив его?— слегка кривиться Рома, нахмурившись. — Не знаю,— безобидно плечами пожимает, — Просто люблю горячее,— завороженно в пол глядит, — Наверное поэтому и тебя полюбил. Младший заливается краской, а глаза его на секунду растерянными кажутся. Он чувствует, как в груди едва воздух убавляется, а сердце о рёбра в бешеном темпе бьётся. — Это типа подкат?— уголки губ приподнимает, а вместе с ними и брови. — Ну не оскорбление же,— усмехается, смотря в ответ, — В каком это случае, если человека называют горячим, то это оскорбление? — Смотря, кому сказать.— плечами жмёт, да ставит кружку с чаем перед Ромой. — Ну к примеру тебе.— улыбается. — Ты мне уже сказал, блядь.— нотка нервного смеха промелькнула, от чего Ромка улыбнулся ещё заметнее. Блондин обратно на стул усадился, да взял свою кружку чая; поднося краешек напитка к губам, он отпивает немного оттуда; чай горячий, язык жжёт, хотя, вроде разбавленный; и Роман тоже самое делает, но тут же резко отводит уста от кружки — у него кипяток, обжёгся. — Вот поэтому лучше разбавлять!— пальцем в пустоте водит, приговаривая. И Роман лишь едва глаза закатывает. — Кстати, а куда ты ромашки кладёшь?— наконец-то отпив немного из кружки, интересуется парень. — Они у меня в вазе стоят,— пожимает плечами, — Ваза небольшая и ромашки туда по размеру. — Понятно,— кивает медленно, — Чай вкусный,— смотрит на горячий напиток, — Очень. — Спасибо.— улыбается мягко. — Это тебе спасибо, что впустил меня.— и усмехается кратко. ****** Парни на хорошей ноте расходятся; Рома как всегда на прощание говорит Петрову “Я тебя люблю”, а сам уходит домой. У Антона мысль в голове пролетает: “Темно так... Ночь.. может, лучше бы он у меня переночевал?” — но из головы он это сразу выбрасывает, ибо достоинство дороже; хотя, какое там достоинство может быть, если ты остаёшься грязным пидором? А идя по тротуару, Пятифанов лишь взгляд на фонари бросает, а в голове эта ночная посиделка крутится; он помнит сладкий чужой голос, который даже чужим назвать сложно; помнит, как младший сахар в чае размешивал, и так хотелось до его руки дотронутся, а сказав тихое “Я тебя люблю”, хотелось услышать в ответ тёплое “Я тебя тоже.” Но приходя домой, старший лишь разбувается, стягивает с себя кофту, заходит в ванную и расстёгивает ширинку; чешется и ноет внизу живота. Он слегка приспускает штаны и нижнее бельё, да взгляд опускает; член его пульсирует едва, вены видны, да сама плоть твёрдая до одури. Он ладонью обхватывает возбуждённый орган, подушкой больного пальца смазку по головке растирает, да рукой по всей длине проводит; с уст непроизвольно срывается короткий высокой ноты стон. Он водит по чувствительной точке члена, ладонью надрачивая и постанывая сквозь зубы. — Чего ты такой стеснительный?— сладко, полу-шёпотом произносит Антон, целуя чужую коленку; Роман ёрзает ногами, на которых гольфы чёрные почти до колен натянуты. Под юбкой короткой ничего нет. И Петров усмехается игриво, когда видит, что у шатена глазки едва слезятся, — Тебе очень идёт эта юбочка,— сквозь нижний элемент одежды интенсивно дотрагивается до области паха, заставляя Пятифана невольно вздрогнуть, — Такой милашка. Рука старшего ускоряется; эти фантазии возбуждают его до безумия; он готов быть кем угодно в этаких утехах — доминантным хозяином, послушным пёсиком, милой девочкой; его возбудит любая роль, если в этом будет участвовать Петров. — М-м,— блондин проводит ладонью по гладкой щеке, — Милая шлюшка,— заставляет старшего покраснеть сильно, да проскулить; усмехается ехидно, рукой ещё раз проводит по паху, сжимая едва, — Ну, не смущайся,— слащаво тянет слова. Шатен дрожит слегка; боится, что удар по бедру нанесут за смущение, — Чего ты боишься так?— приближается к покрасневшей физиономии, — Я же не кусаюсь,— и мягко целует в губы, — Ты сегодня был хорошим мальчиком, и поэтому заслуживаешь удовольствия. Пятифанов ускоряется ещё сильнее; с головки члена капает смазка, что быстро по всей длине растирается, а ладонь Романа уже влагой полна. — Давай я сделаю тебе приятно,— полу-шёпотом произносит, смотря в глазки серые. — К-как Вы хотите это сделать?...— обращается на «Вы», с уважением к своему папочке. — Язычком, сладкий,— рукой гладит по тёмным локонам, — В этот раз разрешаю тебе закрыть ротик, если не хочешь стонать громко.— уголки губ приподнимает. — Спасибо, папочка...— почти хнычет от стеснения, но всё равно повинуется, называя Петрова так, как должен называть. Рука крепкая ещё сильнее темп нарастает; ритм учащённый, торопливый, и старший хочет растянуть удовольствие на все двадцать пять минут. Пятифана на спину кладут; так аккуратно, бережно, будто у того кости из хрусталя сделаны; Антон нависает над ним медленно, а после сразу же вниз скользит, пока шатен глазками невинными за его действиями наблюдает. Он знает — папочка будет нежно и бережно с ним обходится. Да, папочка очень ласковый по отношению к своему хорошему мальчику. Пятифанов стонет тихо, плоть твёрдую в руке интенсивно лаская; это безумно приятно; все эти влажные фантазии заводят, и от одного лишь эпизода, взятого из мыслей, можно обмякнуть, да сразу же в ванную или туалет пойти, дабы скрасить бесполезную тоску и снизить уровень возбуждения. — У тебя под юбочкой ничего нет?— улыбаясь, произносит Петров, теребя краешек чужой юбки. — Нет, папочка, ничего нет.— мотает головой отрицательно. — Хороший мальчик,— томно говорит, да медленно, безумно медленно приподнимает край нижнего элемента чужой одежды. — Папочка...— выдыхает, — Пожалуйста... — Что “пожалуйста”, малыш?— издевательски гладит по внутренней стороне бедра, — Скажи мне, что ты хочешь. — Сд-...— смущается, краснеет, — Сделайте мне приятно...— Роман готов поклясться, что от стеснения хотел под землю провалиться; но похоть сильна была до дрожи, мурашки по коже осыпала. Старший губу закусывает, подавляя ещё один стон; рука слегка замедляется, ведь оргазм близок, а растянуть удовольствие хочется надолго. Петров задирает юбку до конца, языком проводит по возбуждённому органу своего мальчика; в рот не берёт, лишь место чувствительное губами обхватывает, язычком теребя, облизывая и обсасывая слегка. Рома стонет тихо; его ножки в коленях согнуты, раздвинуты, а крепкие руки нежно обхватывают его бёдра. — П-папочка...— скулит тихо; ручки тянутся, чтобы нежно обхватить чужую голову, что между ног трёться, ртом работая; но старший не позволяет себе этого, потому что не хочет лишний раз получить по своей опрятной попке за наглость, — Прошу, быстрее...~ И папочка наоборот медленнее делает; языком теперь нежнее проводит, отчего Рома чуть-ли не в судорогах бьётся. — Умоляю, пожалуйста...— тихо, стесняясь, — Можете немного ускориться?...~ И в этот раз Антон покорно выполняет просьбу своего мальчика; ускоряется, интенсивно работая ртом, языком и водя по самым чувствительным точкам. Шатен чувствует приближение оргазма; руку в несколько раз ускоряет; та уже болит и ноет от напряжения, трясётся, но Пятифанов не останавливается ни на секунду. — Да, папочка...— дышит тяжко, скуля и срывая с уст самые развратные и милые стоны, — С-спасибо..~! — говорит громче, с возгласом, ибо бёдра и ноги дрожат, будто в судорогах, а по члену стекает вязкая жидкость, — М-м...— мычит сладко, ведь пик удовольствия выдался до одури приятным. А старший тянется к чужим губам, нежно целуя. — Ты сегодня был хорошим мальчиком,— по прежнему томным голоском говорит, и таким же томным, как и интонация, взглядом смотрит, — В следующий раз сделаешь приятно папочке, хорошо? Пятифанов кивает, улыбаясь по-детски; он безумно любит папочку и будет только рад доставить ему незабываемое удовольствие. Старший кончает себе в руку, а после пяти секундной отдышки тянется к туалетной бумаге; он не подготовил мягких салфеток заранее, ибо невтерпёж было, ну а вытерев собственные выделения, он идёт спать. Вот-вот переступая через порог царства Морфея, он в крайний раз может подумать — как жалко и тоскливо становится при мыслях, что его влажные фантазии никогда не осуществляться в реальности, хотя очень бы хотелось натянуть эти чёрные гольфики до коленок, короткую юбку, а после согнуть ножки в коленях, раздвинуть их нешироко и назвать Антона “папочкой”. ***** Роман подкуривает сладкую дозу никотина; ощущения украдкой больны, но наяву приятны. — Сегодня до скольки работаешь?— дым выдыхает, смотря на мирно оперевшегося о стенку Петрова. — Да до девяти вечера, как обычно,— ждёт своей затяжки, плечами пожимая, — А ты, надеюсь, до дома то вчера спокойно дошёл? — Ну как видишь – живой,— усмехается хищно, — А что?— делает вторую тягу, дым в лёгкие впуская. — Да ничё,— отмахивается, — Просто темно-же на улице было,— жмёт плечами, — Мало-ли, чё там с тобой случится. — Пиздец,— смеётся слабо, — Тош, ты уже какой раз странно себя ведёшь. — Всмысле?— бровь изгибает, смотря с вопросом. — То переживаешь за то, что я в одной футболке и кофте хожу, то за то, что хожу по темноте,— на лице улыбка безобидная сияет, — Но чувства ведь не взаимны,— смотрит пристально, — Так что это за забота, Тош?— протягивает младшему сигарету, пока тот с удовольствием скрытным принимает, делая затяжку. — Это не забота,— выдыхает дым; голос подрагивает едва, — Это просто интерес! — Знаю я такие "интересы",— лыбится ненавязчиво, бровями играя, — Но если вдруг чувства окажутся взаимными, то я буду рад.— смеётся слабо так; смеётся с собственных слов, потому что знает, что чувства точно уж не взаимны; он прекрасно понимает, что ужасно поступил в ту ночь; он бы тоже не любил человека, который изнасиловал его, пока он сам пьяный в дерьмище лежал. — Даже не надейся,— смеётся в ответ, — Я не по членам. — А жаль,— вздыхает так театрально; эти шутки бы воспринимались по-другому, если-бы были шутками; но учитывая то, что шатен и вправду до одури обожает Петрова, то становится не по себе, — К тебе в гости зайти сегодня ночью? — А с каких это пор ты стал спрашивать?— брови вскидывает, делая затяжку, да передавая сигарету приятелю. — Мало-ли у тебя дела,— плечами пожимает, — Не хотел-бы тебя тревожить или мешать. — Боже, какой ты примерный,— с ноткой сарказма лепечет, — И романтик, и личное пространство уважаешь, и трахнуть по пьяни можешь!— после последнего оба смеются, но в груди болью скудной отдаёт; сильной, тягостной; обоим трудно, тяжело, больно, но с гортани всё равно смешки забавные срываются. — Ладно, не будь букой,— отходя от проникшего смеха, произносит Пятифан, — Так можно придти к тебе? — Можно, разрешаю,— кивает, давая согласие, — Только ты в окно не стучи,— с предупреждением, — Лучше в домофон позвони. — Ого,— с удивлением, — Ты меня даже во второй раз на чай пустишь? — Ну да,— улыбается слабо, — Раз ты меня не изнасиловал в нашу прошлую посиделку, то значит, что и в этот раз не изнасилуешь,— паузу делает, в лице меняясь, — Хотя не, изнасиловал. — Всмысле?— в ошеломлении глядит, — Как? — Ты меня жёстко изнасиловал своими комплиментами,— после этих слов, Пятифанов сыпется; смеётся негромко, но всё равно выпадает, пока младший с усмешкой на лице стоит, — Я за ту ночь триста раз узнал, что я красивый и милый! — Ну извини, Тош,— жалостным тоном скулит, — Я не специально. И вообще, я не виноват, что ты такой красавец! — Ой, начало-о-ось...— раздражённо, да закатывая глаза, тянет Петров. — Ладно, больше не буду!— улыбается, до сих пор от смеха нервного отходя. ***** Ветер в лицо дует несильно, но сам по себе холодный, кожу мурашками ледяными опаляет; Петров неспеша домой идёт, шагами размеренными; сегодня будет ещё одна посиделка в его квартире, вместе с Пятифаном, чаем, шоколадкой и смешными рассказами. Но он останавливается, когда чувствует, что в кармане телефон жужжит; звонок. А поднимая трубку, на конце провода он голос матери слышит; она всхлипывает, дышит тяжело, кажется, слезами почти захлёбываясь. — Мам?— будто в пустоту произносит белобрысый, брови к переносице сведя. — Сын-ночек...— рыдает в трубку женщина, — Тут.. тут такое...— и обрывает речь, новый поток слёз глотая. — Что? Что случилось?— парень обеспокоен, намеревается внимательно выслушать, что хочет ему сказать мама. — О-Оля..— и после этих слов, у блондина дух буквально захватывает; Оля — это его светлый лучик в жизни, и младший готов продать любую репутацию или часть тела за то, чтобы с его сестрёнкой было всё в порядке. — Что с ней?!— чувствует, как ком в горле встаёт колом. — Ей..— всхлип, — У неё проблемы с с-сердцем...— голос дрожит, — Нужна операция... И блондин выдыхает протяжно; он готов сейчас мир в пух и прах разнести, но старается сдерживать себя. — Сколько она стоит?— говорит безмятежно, но внутри чувства бушуют, ураганом крутясь. — Восемьдесят тысяч...— ещё один громкий всхлип. — У тебя сейчас сколько? — У меня сейчас двадцать шесть тысяч в общем...— вроде постепенно успокаиваясь, лепечет невпопад женщина. — Понял,— выдыхает, — Мам, не бойся. Я обязательно найду деньги, приеду и мы вместе оплатим Оле операцию, хорошо? — Х-хорошо...— дрожащим голосом произносит Петрова, шумно сглатывая, — Спасибо, сыночек.. — Не за что, мам,— говорит искренне, с теплом в голосе, — Обязательно позвони мне завтра, хорошо? — Да, позвоню..— снова сглатывает, — Пока, сына.. — Пока, мамуль.— и звонок обрывается. В груди снова болью отдаёт, и Петров готов зареветь прямо здесь и сейчас.