местный бар в Питере.

Теперь будни рабочие далеко не у Антона, ведь до позднего вечера теперь Ромка пахает; общается с Машей, хихикает тихо, делает напитки, и наслаждается теплом помещения; оно многим отличается от помещения в баре. «Белая лошадь» всегда освещена неоновыми светодиодами, а в кафе горят лампочки, отдают желтоватым оттенком; вечером сюда заходить любят, особенно подростки; потому-что уютно, тихо и тепло. — Слушай,— начинает рыжеволосая, размешивая кофе, — А ты зачем Дане въебал? И Ромка застывает, округляя глаза. — Всмысле?— вскидывая брови, возмущается, — Я никого не пиздил! — От него я услышала обратное,— и хихикает, улыбаясь, — Ну и правильно ты сделал, если уж ударил,— Мария тянет вздох, — Он меня скоро доканает. — Хулиганит? — Ага. Сучонок малолетний,— и отпивает чуть горячего напитка из стаканчика. — С возрастом, может, пойдет,— пожимает плечами шатен, — Я в восемнадцать лет тоже хуи пинал. — А я в восемнадцать лет по впискам ходила и всё девушку себе найти пыталась,— вспоминая лучшие годы, Снегирёва пялится в потолок. — И как?— вскидывает на секунду подбородком Роман, — Нашла? — Пока что нет. Слышится звук шагов; на стойку опирается миловидный парень. — Здравствуйте,— приветствуется вежливо; Маша не раз его тут видела, а потому лишь кивнула с улыбкой. — Что будете заказывать?— вздыхает Пятифанов, даже не глядя на посетителя. — Кофе с миндалём. — Так, хорошо,— вновь кивает девушка; берёт небольшой стаканчик, — Подождите за одним из столиков, можете у стойки. — Я, пожалуй, за столиком подожду,— и подмигивает с улыбкой, заставляя девушку сглотнуть раздражённо; она терпеть не может этих чёртовых «флиртовщиков». И Ромка это знает, потому выпаливает лишь тихое «Держись, Маш». *** Антон старается сдерживать кашель, идя по улицам; он думает лишь о том, как Пятифанов его обнимает и нежно целует. Чёрт, ему до безумия хочется увидеть шатена, почувствовать ласку, любовь, но понимает, что нельзя, ведь это неправильно. И от этого хочется завыть в голос, но слёзы тоже сдерживает, ведь мальчики не плачут, хоть он уже миллионы раз нарушил этот принцип. Он знает, где то кафе находится, а под нос усмехается, когда вспоминает его название. Блядь, оно ведь и вправду смешное, хотя кафе это довольно популярно. И задумывается, как гормонично смотрится пара баристы и официанта, но мысли эти быстро выбрасывает из головы. Правда, их выбросить получается, а Рому — нет. Петров любит в нём всё. Серые глаза — они обычно смотрят с теплотой до одури приятной, а под дозой алкоголя взгляд томным становится, в зрачках туман и дымка игривости витает. Тёмные волосы — они кажутся довольно жёсткими, но если потрогать, то такое ощущение, будто гладишь котика; Роман и вправду на котика похож, и младшему в голову перед сном лезут мысли, как тот кладёт голову ему на плечо, прижимается, утыкается носом в шею и мурлыкает на ухо тихое «Я тебя люблю, Тош». Но вместо того, чтобы гладить шатена по голове, лежащей на коленках, смирять пыл стоит Диночкой, и представлять на её месте Пятифана. Но Дина шипит и рычит иногда, а это точно не про старшего; тот не злится на Антона. Никогда. И остальное, что есть в старшем, также занимает отдельное место в уголке учащённо бьющегося сердца; крепкие плечи, которые хотелось бы обхватить руками, твёрдая грудная область, на которую можно уложить голову, как на подушку, и, в конце концов, милая улыбка, длинные пальцы, и костяшки рук, из под кожи симпатично выпирающие. И блондин в который раз понимает, что влюбился по уши; влюбился и привязался, словно собака к хозяину; но хозяином всё ещё хочется считать себя, хотя иногда есть желание чувствовать себя слабее и под защитой более крепкого плеча. А замечая здание, на вывеске которого написано «Слаще не бывает», Антон снова еле сдерживает смех от названия, но внутрь заходит; тепло, уютно, и тихо; многим отличается от бара, как и Рома от Антона. Антон ощущается, как самый прокуренный бар, в котором распивают алкоголь, танцуют на стойках, а ещё ебутся в кабинках общественного туалета; а Рома ощущается, как самое спокойное кафе, в котором витает аромат свежих, горячих напитков и тихие, еле слышные голоса людей, что сидят за столиками и обсуждают что-то своё вместо того, чтобы бухать, курить и ебаться под экстази. Роман сразу замечает Антона, как и младший его. Блондин быстро проходит к стойке, облокачиваясь и улыбаясь ехидно-ехидно. Пятифанов не может сдержать и своей улыбки, слегка опуская голову в бок и вздыхая. — Тош, ты болеешь,— начинает бариста, опуская глаза, — Но при этом ты куришь,— загибает палец, перечисляя, — Скорее всего, не пьёшь таблетки,— загибает второй палец, — Ходишь по улицам,— и третий также опускает, — Может ещё и бухать начнёшь? — Хорошая идея,— вскидывая брови, саркастично бросает блондин, делая вид, что собирается уходить. — Так, ну-ка, стоять,— тихо хлопает ладонью по столу, заставляя негодяя остановиться и снова сложить руки на стойку, опуская на них подбородок, — Может, закажешь чего? — У меня денег нет,— выставляя руки в защитном жесте, и улыбается иронично, — Я бомж,— и хихикает, замечая, как старший закатывает глаза. — Впервые вижу бомжей, которые похожи на моделей с обложки,— заигрывающим тоном произносит Ромка, даже не глядя в глаза напротив. Антон моментально краснеет, чувствуя, как пульс слегка учащается, а щёки теплеют; сука, хотел подъебать он, а в неловкое положение поставили его самого. — Не пизди, ромашка,— строя полный вид безразличия, говорит парень; да, до сих пор хочет сделать вид, что его кровь, текущая по венам, до одури холодна, хоть шатен итак уже знает, что нет, — У меня реально ничё с собой нет. — Я сам заплачу. — Всмысле?— почти наезжающим тоном, вскидывая брови. — В прямом. Давай я тебе кофе сделаю?— и берёт стаканчик, поставив его на стойку. — Так, стопэ,— выпрямив ладонь, останавливает его Антон, — А можно не надо? — Нет, не можно. И вдруг невесомые шаги слышатся с другой стороны; Мария выходит из небольшой подсобки, останавливаясь возле шатена. — Так, что я уже пропустила?— игриво спрашивает девчонка, смотря то на Петрова, то на напарника. — Этот аболтус болеет и смеет ходить по улицам!— указывая на товарища, почти жалуется парень. Рыжая охает, переводит ошарашенный взгляд на Петрова, явно с иронией цокая. — Ай-ай-ай,— вертит медленно головой, — Как тебе не стыдно, Антон...— прикладывает руку к груди, словно ошеломлённая чем-то бабушка. Оба парня хихикают; Снегирёва умеет развеселить. — Ну тут тепло, ничё со мной не случится,— словно какой-то пятнадцатилетний подросток, отмахивается младший. — А потом дома, как старый дед кашлять будешь,— фыркает старший, начиная варить кофе; он прекрасно знает, какой кофе любит Антон. — Ром, я не буду платить, мне нечем. — Я уже сказал — сам заплачу! — Да плачь, сколько хочешь, но варить мне ничего не надо,— отмахивается рукой младший, на что напарница старшего прикрывает рот рукой, зажмуриваясь и тихо смеясь. — Заплачу́!— делая акцент на «у», уточняет Ромка, — Ударение слышишь? — Не глухой, слышу,— указывая на одно из ушей пальцем, говорит Петров, — Но и плакать тоже не стоит. — Тоша, твою мать!— не шумно бесится Роман, на что Антон снова хохочет, опуская голову. *** — Ладно, это вкусно,— отпивая чуть горячего кофе из стакана, признаёт блондин; запах сладкого напитка приятно врезается в нос. — Ну, а я же говорил,— самодовольно задирая подбородок, приподнимает уголки губ Пятифанов. — Ой, Ром, не выебывайся,— оглядывает старшего с ног до головы, — Тебе идёт эта рубашка с фартуком, кстати. — Спасибо,— слегка почесав затылок, неловко всхлипывает Роман. — Давно в кафе работаешь, кстати?— делает ещё один глоток напитка, чувствуя, как горячая жидкость спускается по пищеводу. — С лет восемнадцати,— пожимает плечами, — Точно не помню, если честно. — Боюсь за посетителей, которые сюда приходили четыре года назад,— усмехается блондин, поставив опустошенный стакан на стойку, — Ты же в восемнадцать тем ещё гопарем был, скорее всего несколько людей были посланы нахуй. — Да не говори,— резко выпаливает Мария, — Он тут такой кипиш разводил, что я уже хотела веру принять и пойти в церковь, креститься, блядь. — Ой, кто бы говорил,— разворачиваясь к подруге, начинает возмущаться старший, — Я до сих пор помню, как ты после вписки плохо проспалась, а на следующий день на смену вышла!— вскидывает руками, — Тут перегарищем таким несло, что я каждое окно нараспашку ходил открывал! — Так, без споров тут,— хозяйским тоном цедит Антон, — Я болею, и от вашего шума у меня будет болеть голова. — А от сигарет у тебя ничего не заболит, простуженный ты мой?— это «мой» врезается в уши, от чего блондин на пару секунд теряется. — Не заболит,— приходит резко в себя, стараясь сохранять уверенность. — Это мы ещё посмотрим. *** После работы шатена, оба парня идут домой; на улице горят фонари, освещают дорогу, иногда режут глаза, если точно на них глянуть, но это не капли не мешает товарищам идти. — Угораздило же тебе по улице ходить во время бронхита,— вздыхает Ромка, взглядом очерчивая улицу, — Чего ты вообще попёрся? — А ты что, был не рад меня видеть? — Рад, конечно. Но я переживаю за тебя, Тош,— эти слова звучат настолько тепло, что приятные ощущения разливаются красным оттенком по лицу. — Я понимаю,— сглатывает ком в горле, сдерживая кашель, — Но я уже взрослый, со мной ничего не случится. — Взрослый, а ведёшь себя, как будто тебе лет пятнадцать,— закатывает глаза старший, ёрзая ладонями в карманах штанов. А далее, они спокойно заходят в подъезд; Антон уже не ноет на боль в ногах, ибо Ромка итак давно понял, каковы проценты ненависти Петрова к этой лестнице. Но какова ненависть блондина к самому себе, он пока ещё не смог разобраться, но догадывается, что младший довольно сильно себя не принимает. — Дина!— довольно громко выпаливает Антон, как только заходит в квартиру и разбувается. Кошечка выходит изо угла, подходя к парням; льнётся то к одному, то ко второму, головой обтираясь о ноги хозяев. — Моя лапочка,— опускаясь на корточки, сквозь зубы говорит Петров, — Соскучилась?— и гладит Дину по спине; её шерсть на ощупь такая же, как и волосы Ромки; ну, почти такая-же... Не прям, чтобы точь в точь. Скорее чем-то схожа, а может Антон просто убедил себя в том, что Пятифанов — это котёнок в облике человека. — Тош, таблетки выпей,— и эти слова эхом раздаются в голове младшего; «таблетки»? Воспоминания накатывают волною, а в голове голос матери, строго заявляющий двенадцатилетнему сыну — «Антон, таблетки выпей». — Да, хорошо,— кивает, пытаясь не показать растерянности; он никогда её не показывает, потому что уверенность — признак настоящего мужчины. Но Антон до сих пор чувствует, как его дыхание стирает, ведь Роман не строг совершенно, он лишь ласковым тоном попросит Петрова укрываться сильнее ночью, а если тот не послушается, то укроет сам, а на протяжении получаса не даст скинуть с себя одеяло; именно получаса, ведь младший заснёт через минут двадцать. И сидя на постели, Антон воротит носом, пока Ромка пытается его накормить. — Ешь давай,— совсем не строго говорит шатен, ложку с супом пытаясь поднести к губам младшего, — Чего ты как маленький? — Не хочу,— отрицательно мотает головою, посильнее укутываясь в одеяло и обнимая собственные коленки. — Нет, хочешь,— ставит перед фактом, — Давай, открывай рот, не строй тут из себя. — Почему я сам не поем? Я что, маленький по твоему? — Так ты и не хочешь сам есть, всё возмущаешься, видите-ли, есть ему лень,— вскидывает брови Ромка; всё таки подносит край ложки с супом к устам чужим, — Давай, кушай. И Антон обиженно выпячивает губы, сводя брови к переносице, а после раскрывает рот; шатен проникает ложкой в ротовую полость, а блондин пробует суп — он вкусный, аппетитный; Петров готовит не умеет, ведь настоящие мужики не должны этого делать, но перед едой Ромки ему устоять сложно. — Вкусно?— нежным тоном произносит, наблюдая за тем, как Антон пережёвывает пищу. — Да,— уверенно кивает, — Ещё хочу. — Тебя с ложечки кормить? — Ну...— мнётся, краснея, — В этом случае можно и так. И шатен усмехается по доброму, опуская ложку в тарелку и набирая туда ещё немного ароматного супа. Петров сдерживает улыбку, пока ест. Ему приятно до безумия, что о нём заботятся, да вот, иногда тяжко осознавать, что влюбляешься всё сильнее и сильнее, и ощутить реальную любовь от этого человека хочется всё скорее и скорее. *** Ромка моет тарелку за Антоном, а в голове лишь та милая улыбка и челюсть, что трепетно пережёвывает еду. И он только что кормил болеющего Петрова с ложечки, о чём может идти речь? Конечно сердце билось быстро, а отрывать взгляд от младшего не хотелось совершенно. И поговорить об отношениях надо, ведь в прошлый раз он просто ушёл спать, не сказав Антону ни слова, хотя так хотелось. В глазах голубых он видел страх, скрывающийся под маской суровости и агрессии; защитная реакция видна сразу. И приходя в комнату, он садится на кровать, кладя руку на коленку блондина, но тут же отдёргиваясь, ведь укололся, потому что Антон — как ёжик — колючий и шипящий. — Ты чего?— спрашивает Петров, приоткрывая глаза. — Я поговорить хотел с тобой,— голос предательски дрожит, звучит неуверенно до жути, — Если ты не против. — Не против,— приподнимается на локтях, принимая сидячее положение, — А о чём? — Ну, ты ведь знаешь, что...— тянет последнюю букву, отводя взгляд в сторону, — Я люблю тебя. У Антона дыхание спёрло на мгновение; да, пора бы уже принять себя и вообще всю обстановку, но это так сложно, что коленки дрожать начинают, а глаза блестят в присвете луны. — Знаю,— выпаливает, стараясь сохранять спокойствие. — Хорошо,— кивает; прекрасно понимает, что поставил в неловкое положение не только себя, но и младшего, но уверенный тон Петрова его немного успокаивает, — И... Это ведь взаимно, так?.. — Да, взаимно,— тихо говорит, словно надеясь, что старший не услышит. Но Ромка не глухой. — Тош, я бы хотел поговорить об отношениях и твоём страхе. Антон сжимается, сковывается. И страх охватывает его тело ещё сильнее, прикрываясь за сведёнными к переносице бровями и суровым взглядом. Но он признавать страха своего не хочет. Он ведь не знает, что такое страх. По крайней мере — не хочет знать, и думает, что не знает. Ему так жить легче. — Страхе?— усмехается, скрывая настоящие эмоции, — Я не знаю, что это такое,— и отводит взгляд. — Знаешь,— в порыве доказать младшему обратное, Пятифанов кладёт ладонь на коленку парня, — Просто не признаешь этого. — Давай не будем об этом говорить. — Хорошо,— соглашается, протянув вздох, — А что по поводу... отношений?— Роман и сам мнётся, когда это слово из девяти букв складывает. И слышит шатен в ответ напряжённое молчание. Над парнями нависает слабая тревожность, и в тишине слышно лишь телевизор и, кажется, биение их пульса, что сливалось в унисон, в обезумевшем ритме. — Тош, не молчи, мне от этого не легче,— решая нарушить тишину первым, полу-шепотом проговаривает Ромка. — Мне тоже от этого не легко, но я... я.. это ведь неправильно...— чувствует, как глаза снова слезятся, а к горлу льнётся ком. — Я понимаю, тебя так воспитали,— кивает, мелькая взглядом по полу, — Но всё, что тебе навязали, и ухудшило твоё состояние. — Всмысле? — Если бы тебе не промыли мозги, то ты бы сейчас был счастлив,— делает паузу, поднимая глаза, — И тебя бы не хуёвило из-за непринятия себя. Антон молчит, тихо вдыхая и выдыхая приоткрытым ртом. Ромка не открывает взгляду от глаз слезящихся, но то, что те блестят всё сильнее и сильнее, заставляет его напрячься; и он видит, как нижняя губа Петрова начинает подрагивать, а при свете лунном видно, как по щеке мягкой катится влажная дорожка, оставляющая мокрый след. — Тош, сладенький, ты чего?..— Роман беспардонно поддаётся вперёд, до безумия нежно обнимая Антона. На удивление, тот не отстраняется, а наоборот — притягивается в ответ, ближе, утыкаясь лицом в плечо крепкое. Футболка старшего намокает от солёных рек блондина, но его это ни капли не интересует, ему важно лишь унюхать аромат яблочного шампуня и утешить Петрова. «Сладенький» — проносится эхом в голове младшего; его только что назвали сладеньким? Это, правда, не утешает слёзы и не заставляет сердце биться размереннее, но тепло разливается по венам, а Антон льнётся ещё ближе. — Тише, сладость моя, не плачь,— проходясь ладонью по мягким волосам, шепчет Роман, — Я рядом, я не сделаю тебе больно,— хочется поцеловать, потискать, но шатен сдерживается, — Никогда. *** В пять утра телефон младшего разрывается от звонков; от звонков Виктории Алексеевны — администратора бара. Протирая глаза костяшками пальцев, Антон первым делом глядит в сторону; видит спящего Рому рядом с собой и видит окно, за которым видно рассвет. «Блядь, и обязательно в такую рань звонить?» — думается блондину, что поднимает телефон и берёт трубку. — Ало, да, что хотели? — Ало, здравствуйте, Антон Борисович,— вежливо приветствуется женщина, — Я хотела уточнить по поводу работы. Мы меняем расписание смен. — Да, понял,— сонно, устало бормочет Петров, — И какое теперь расписание? — Теперь работаем два через три,— перечисляет Виктория, — И так, как расписание поменялось, выйти на работу надо именно сегодня. И теперь Антону ясно, почему администратор именно в пять утра позвонила. — Виктория Алексеевна, у меня не получится сегодня,— вздыхает блондин, — Болею сильно, тело ломит и кашель. — Мгм,— кивает женщина, — Значит, ты на больничном. — Ага,— скрывает удивления; он ожидал услышать кучу возмущений, но тут даже как-то сильно мягко оказалось. — Ну, хорошо. Как выздоровишь — иди на работу! — Хорошо, Виктория Алексеевна. И вскоре звонок обрывается, а Антон устало вздыхает, кладя телефон обратно на тумбу. «Покурить бы пойти» — думается парню — «Еще чтобы Ромка не спалил, блядь». Взяв сигареты, Петров сглатывает ком в горле; снова сдерживает кашель, чтобы случайно не разбудить шатена; тот ведь разъебёт его, если увидит курящего, потому что курить во время болезни — хуёво, да и в принципе курить — это хуёво . И затягиваясь, Антон смотрит в окно. Прохладный, утренний ветер опаляет собою его кожу сухую, а с третьего этажа довольно красочно смотреть на то, что снизу происходит; вон, где-то машины ездеют, где-то люди ходят. «И какой еблан в пять утра будет с постели вставать?» — закатывает глаза, выдыхая дым, но тут же застывает, вспоминая, что и сам встал в пять утра, и находит отговорку у себя в голове — «Ну.. мне простительно». А после вздрагивает, когда слышит шаги сзади; тело само по себе в ступор входит. — И что это мы тут делаем?— раздаётся голос старшего сзади; он опирается локтём о подоконник, как только подходит, и глядит в полные неожиданности глаза. — Ебать ты ниндзя,— чуть не закашливаясь, произносит Антон, — Я тебя еле как услышал. — Грация кошки, пластика картошки, научись ходить просто тихо, а не как гиппопотам,— не шумно смеётся Ромка, а после уходит. «Ему чё, вообще откровенно поебать?» Но, не тут то было. Возвращается он с таблетками и стаканом воды в руках; спокойно отнимает сигарету у блондина и вручает ему лекарства. — Э, я не докурил! — Я сделаю это за тебя,— и затягивается со спокойной душой, — Выпей таблетки, сладость. Крайнее слово заставляет младшего покраснеть, ощутить на себе весь серый взор, а тот будто раздевает, развращает, играется и соблазняет, блуждая по телу. — Щас выпью,— и покорно выполняет просьбу; правда, не совсем покорно, ведь ещё пару минут жаловался, мол “таблетка горькая, как крокодильи слёзы„ — Ну, не дуйся,— тихо бросает Пятифанов, — Я не виноват, что бромгексин — хуйня не вкусная. — Да я твой этот бромгексин в рот ебал,— отвечает агрессивно, морщась. И Роман вспоминает вчерашний разговор, а ещё слова Анфисы про первые шаги; может, и вправду стоит подавать какую-никакую инициативу? — Тош,— выбрасывая окурок, начинает старший, — Можно тебя приобнять? Антон застывает на пару секунд с растерянным взглядом, будто обдумывая то, что сказал шатен. — Чего-чего?— переспрашивает, сводя брови к переносице. — Обнять тебя можно?— молчит, тихо добавляя «За талию..» — Ну... Можно, наверное?— ответ с вопросом, но для старшего это зелёный блик на светофоре. Старший кивает, кладя руки на тонкую талию Антона; сквозь ткань его футболки чувствует слабую дрожь и то, насколько у Петрова хрупкая фигура. — У тебя очень приятная талия, сладость,— полу-шепотом, на ухо бормочет. Антон выдыхает еле слышно, красный оттенок разливается по лицу, но он не сопротивляется, переступая через себя и отвечая тихое «Спасибо».