местный бар в Питере.

Антон выдыхает дым, обводя взглядом всё, что с окна видно. Наслаждается ветром, сладко обдувающим кожу, а ещё вечерней атмосферой, потому что на часах уже девятнадцать тридцать пять. Парень слышит сзади шаги, но не считывает это на приступообразное нападение слуховых галлюцинаций, потому что звуки, которых в реальности нет, он слышит по другому, и эти размеренные шаги звучат уж слишком реально. А потом вздрагивает, когда его талию сзади обвивают тёплые ладони. Чувствует дыхание на шее, и даже слышит биение чужого сердца. А потом ощущает, как по телу бегут мурашки, ведь сладкий шёпот вещает томное: — Сладость, ты болеешь, тебе нельзя курить. Антон чуть сигарету не роняет, но, даже не оборачиваясь, прикрывает глаза. Чувствует, как чужие руки блуждают по его талии, обводят ладонями живот, а после ощущает мягкий поцелуй на шее. И продолжения он, если честно, хочет, даже ожидает, но Ромка просто по хитрому отбирает у него сигарету, затягиваясь и облокачиваясь о подоконник. — Эй,— буркает Антон, — Отдай,— пытается забрать, но не получается, ведь старший вытягивает руку вверх. — Не отдам,— ехидничает Ромка в ответ, слабо улыбаясь, — Курить вредно. — Не следить за языком тоже вредно,— в ответ вскидывает брови, глазами выпрашивая эту дымящуюся сладость. Вскоре всё равно руки опускает, хмурясь по детски и складывая руки на груди. — А то что?— ещё сильнее улыбается парень, — Ударишь?— и опускает руку, показательно затягиваясь дымом. — А может и ударю! — Не ударишь,— размеренно мотает головой из стороны в сторону, — Не сможешь,— и это правда. Ударить Ромку, для Антона, — это как сломать собственные моральные принципы, которые он строил на протяжении двадцати одного года. А вот ударить Антон, для Ромки, — это как преступление, за которое надо расплачиваться жизнью. — Ну ладно, не ударю,— закатывает глаза блондин, цокая языком, — Но сигарету то ты отдай! — Ты сможешь затянуться и без сигареты, Тош,— вещает Роман, приподнимая уголки губ. — Как это?— насупив брови, Петров и сам не замечает, что заинтригован. — Хочешь проверить? — Хочу. Роман подносит край фильтра к губам, втягиваясь. Не позволяет дыму проникнуть внутрь, охватить собою лёгкие, а лишь во рту его держит; и берёт побольше дыма, чтобы точно получилось. Поддаётся вперёд, обхватывая эту давно полюбившуюся талию обеими руками и притягивает ничего не понимающего Антона к себе, пока тот ладонями упирается в его грудную клетку. Целует, сомкая их губы; игриво, ласково и до жути приятно. Антон с непривычки открывает приоткрывает рот, а старший выдыхает, впустив клуб дыма в уста напротив. Только сейчас Петров понимает, что к чему, и покорно вдыхает серые облака, пока на языке стянет гадкий привкус табака, а в нос попадает сладкий аромат Пятифанова. Но на этом ласки не заканчиваются; парни целуются, сминая губы друг-друга и блуждая ладонями по телу. Ромка обводит языком чужую ротовую полость, а Антон тихо выстанывает, будто задели его хрустальный мир, состоящий из фарфора; фарфора, где не было ничего живого. И среди них был Петров, тоже не живой; живой снаружи, но не живой внутри. С работающими конечностями, но не работающим сердцем. Роман заставляет его жить одним лишь взглядом; взглядом, прикосновением и словом о любви. Пятифанов украдкой выбрасывает окурок в окно; сам не видит, куда выбрасывает, потому что всё внимание у него на Антоне, и он не может просто так оторваться от его губ. Блондин почти вскрикивает, когда старший подхватывает его на руки, держа на бёдра; за упругие, неистово желанные бёдра. И когда садит на край подоконника, заставляя спиной облокотиться о стекло сзади, красный оттенок разливается по лицу светлому, подчёркивая щёки и нос. Губы отрываются друг от друга, но Рома всё равно блуждает руками по гладким бёдрам, обводя узоры. Над обоими нависает желание, но пока шатен сгорает до тла в похоти, Антон обещает себе не отдаваться таким выходкам ещё ближайшие три месяца. — Рома, стопэ,— нервно усмехается Антон, — Что ты де...— и тут же ахает от неожиданности, когда влажные от языка губы сомкают себя с его шеей, покрывая мокрыми, но столь нежными поцелуями. Кладёт руки на широкие плечи, сжимая до неприличия жёстко; не контролирует силу, потому что Рома твёрд и крепок — выдержит, ведь ему важнее сделать Антону приятно. И не важно, как сам шатен чувствует себя в этот момент, потому что тело итак охвачено желаниями, а в голове лишь запыхавшееся лицо Петрова, которое он видел в своих самых грязных фантазиях. Но он руку в бельё блондина не сунет, если тот скажет «нет», потому что за время научился отличать отказ от согласия. — Тебе нравится?— в попыхах шепчет, не переставая целовать. — Да,— глаза голубые тоже туманны, а тело тоже возбуждено, но в первый день отношений таким не занимаются, — Очень,— и старший ещё не знает, как порой Антон во снах громко, жалобно выстанывает его имя, с мольбами ускориться. Но когда рука чужая оказывается под футболкой, то Петров смущённо отталкивает Романа от себя, округляя глаза. — Рома!— возмущается Петров, — Не так быстро!— и слезает с подоконника, пытаясь скрыть чрезмерную стеснительность и красное лицо. — Извини, Тош,— улыбается, держа себя в руках, — Я не хотел. — Раз не хотел, то почему сделал?— вполне логичный вопрос, на который у старшего нет такого-же логичного ответа. Он ведь хотел, — Извращенец. — Чего это я извращенец?— возмущается Ромка, вскидывая брови, — Если я хочу своего парня, то это не значит, что я извращенец,— и получает лёгкий подзатыльник, потому что Антон смущается вдвое от таких слов. — Тебе ещё год ждать до того, как я соглашусь на это, понял? — Понял, Тош, понял,— с лёгкой улыбкой выдаёт, опуская глаза. — И вообще, уже скоро магазины закроются,— уточняет парень; намекает, и старший понимает намёк. — А ты не обалдел столько шоколадок есть? — Блядь, Ром,— выдыхает Антон, закатывая глаза; старший понял намёк, но не совсем так, как ему бы хотелось, — Ты тупой? — Не обижай меня,— надувает губы, оскорблённо опуская голову. — Я не обижаю. Иди купи сигарет, у нас кончаются. — Кончаются?— и тут же начинает улыбаться; похотливо улыбаться, но явно в шутку. — А говорил, что не извращенец,— и бьёт его по руке не сильно; также в шутку, — Иди за сигаретами. — А тебе они зачем? Ты всё равно курить не будешь. — Ром, давай без лишних вопросов, тебя ебать не должно, что я делаю,— и снова холод. Но старший не обижается, ведь видит, что за холодом спрятан жар и смущение; осталось немного, и младший растает, словно сахар в кипятке. — Хорошо,— кивает услужливо, — Сейчас схожу. *** В квартире запах алкоголя стынет, витает в воздухе, а три выпившие тушки сидят на кухне, пока среди них одна пьяная тушка закатывает глаза устало. — Как хорошо, что мы с вами собрались,— Дима обводит пьяными глазами Стаса, Серёжу и Катю. — Да, реально,— подтверждает официант - Сергей, — Только Стас у нас трезвинник какой-то,— и толкает бармена-младшего в плечо, на что тот хмурится. — В натуре,— вещает Дмитрий, — Стас, может попробуешь, м? — Говорю-же, не хочу,— отделывается брюнет, сглатывая. — М-да уж,— закатывает глаза Екатерина, выдыхая дым, — Странный ты, Стас. — И вправду,— подтверждает Новосёлов, а после встаёт со стула; на пошатывающихся ногах пытается дойти до комнаты, но в итоге чуть не падает, вовремя хватаясь за край стола. — Дима!— резко встаёт Токаров, пробегая к бармену-старшему,— Сколько ты выпил, вообще?— и, помогая Дмитрию идти, Стас снова сглатывает, ведь одна рука Новосёлова лежит на его талии. И Станислав укладывает старшего на кровать, но в итоге захвачен в крепкие объятия, назван «котёнком» и цокает языком, пока Новосёлов пьяно целует его шею, потому что на большее в этом состоянии не способен. А по комнате под названием «кухня», расходятся громкие причмокивающие звуки и усмешки молодых людей, ведь Екатерина и Серёжа нашлись общий язык на столько, что руки девушки давно на его плечах, а его ладонь нежно прихватывает её талию. Наверное, просто пьяны, и ничего более. *** — Ебать он ублюдок,— шипит младший, внимательно наблюдая за документальным фильмом, показанным на экране телевизора, — Столько бедных детей убил... — Убил и изнасиловал,— уточняет Роман, что, как-бы, тоже внимательно смотрит и слушает то, что в телевизоре. А Антон лишь покрепче прижимается к крепкой груди, вздыхая и не отрывая глаз от документалки. Слушает каждое слово, а ещё слегка поглаживает Дину, лежающую на животе Ромки и сладко мурлыкающую. — Тош,— вдруг начинает парень, — Я тебя люблю. — Я тебя тоже,— с непонятнкой выпаливает в ответ младший, — К чему это? — Чтобы ты вдруг не забыл,— усмехается Ромка, прикрывая сонные глаза. — Я, по твоему, настолько идиот?— шуточно ударяя своего парня ладонью по животу, хмурится блондин. — Нет,— и смеётся слабо, притягивая Антона ещё ближе и целуя его в лоб, — Просто я о-о-очень сильно тебя люблю,— показательно тянет букву «О», будто тем самым подтверждая свои слова. И Антон, честное слово, тает в его мирных объятиях, тает от каждых таких тёплых словечек, и уж точно готов прожить с ним всю жизнь; но всё равно старается строить из себя недоступного и быть более отдалённым, потому что его хрустальный мир постепенно ломается, и перед тем, как он с дребезгом лопнет, разлетаясь на мелкие осколки, нужно успеть побывать в нём; и Антон знает, что фарфор точно разобьётся, ведь Ромка сделает его более открытым и восприимчивым, вытянет из оков этого не живого мира. *** Последние два дня проходят до жути приятно; они точно отпечатаются в памяти. Антон иногда кашляет, всё ещё на балконе стоит, выкуривая сигарету до половины, а потом сидя на подоконнике и постанывая, когда крепкие руки нежно раздвигают его ноги, а мягкие губы впиваются в шею с огромным энтузиазмом. И дальше ещё ни разу не заходило, и не скоро зайдет. Ромка пить таблетки Антона заставляет, потому что тому надо выздоравливать и вскоре выходить на работу. Бегает ещё в магазин за шоколадками, приносит по штуки две-три, а потом, укутавшись тёплым одеялом в обнимку с Антоном, ест их вместе с возлюбленным, запивая горячим чаем и смотря ужастик. Пятифанов любит обнимать сзади, и это Антон понял уже давно. Каждый раз младший вздрагивает, когда Роман обвивает его талию со спины, опаляет затылок горячим дыханием и шепчет, как сильно любит и как сильно желает. И Антон уже слышит хруст фарфора и хрусталя, что постепенно покрываются трещинами. А ещё слышит биение чужого и своего сердца. Также каждый раз тело возбуждается, когда Ромка садит его куда-то и начинает покрывать сладостными ласками. Пятифанов любит это делать, и при любой лишь возможности подхватывает блондина за бёдра и садит то на подоконник, то на столешницу, то на край стола, то на тумбочку. Куда-то, где тот смог бы обхватить ногами его поясницу и откинуть голову назад, предоставляя свою шею. И у них ещё не было секса, хотя кожа младшего полна следов от слабых укусов и багровых засосов. И когда Антон приходит в норму, то отправляет старшего в магазин за тональным кремом, ведь ему надо замазывать эти следы, особенно на работе; многие могут знать об их отношениях, но никому уж точно нельзя видеть эти засосы и укусы. — Ну что мне теперь с этим делать то, а?!— с абсолютно красным лицом смотрит в зеркало, показывая на свою шею; та разукрашена, будто гуашью, ведь некоторые засосы обрели полу-фиолетовый оттенок, перемешанный с алым. — Скажешь, что побили!— на ходу придумывает старший, что тоже суетится ненароком. — Нет, Рома,— ещё сильнее злиться блондин, — Это ужасный вариант! — Ну я не знаю, как это исправить,— разводит руками шатен, — Попробуй что-нибудь с этим сделать! — Иди за тональником, идиот,— складывает руки на груди парень, и кажется, краснеет ещё сильнее, вспоминая, как постанывал и закатывал глаза, пока его "разукрашивали" умелые губы, язык и зубы старшего. — Ладно, хорошо,— гортанно вздыхает, прихватив деньги и поспеша в прихожую. А потом приносит тональный крем, что за четыреста пятьдесят пять рублей в местном магазине косметики стоял, и Антон обнимает его, целуя в губы и выпрашивая прощение за то, что назвал идиотом и накричал. Но старший не злится и не обижается, а просто притягивает его к себе поближе, мягко называя сладостью и говоря, что просить прощения было необязательно. И Антон снова слышит хруст фарфора.