местный бар в Питере.

Антон выздоравливает спустя эти два дня; ему уже лучше, кашель потихоньку уходит, да каждая затяжка сигаретой ощущается легче, не вызывая тошноты в горле. И выдыхая дым, Петров прикрывает глаза; он снова проснулся в пять часов утра, но сонливости не ощущает. Холодный, утренний ветер из окна бодрит, словно крепкая чашка кофе. — Тош, иди спать,— слышится сзади, а младший неслыханно усмехается, оборачиваясь. — Не хочу,— звучит, как вызов, на что Роман игриво приподнимает уголки губ, — Заставишь?— и видит, как фигура высокорослая приближается к нему, а после и вовсе нежно прижимает к краю подоконника. Пятифанов плавными движениями цепляет сигарету с чужих пальцев, делая затяжку, тем самым заполнив тишину звуком тлеющей бумаги. Возвращает её обратно в холодные руки, выдыхая остатки дыма прямо в лицо возлюбленному. — И почему ты её не забрал?— улыбаясь, спрашивает, глазками играя. — Ты выздоровел,— отвечает кратко, а после приближается к чужому лицу. Чмокающие звуки полнят собою ледяной балкон. Антон сначала ёжился от холода, но руки на талии согревали, будто камин. Языки парней сливались в единое, скользили друг по другу, ласкали, и где-то томно, эхом, и словно мираж, послышался треск хрусталя, а после ещё один хруст фарфора. Антон не чувствует, как ломается его хрустальный мир, который заставляет его строить из себя недоступного и ни разу не отдаваться Роману в плане близости. Этот мир не рушится благодаря короткому сроку отношений. А ещё благодаря тому, что младший умеет противостоять собственным желаниям. — Прогуляемся?— отстраняясь, интересуется Петров, делая затяжку. — В пять утра? — Ну да. — Пошли,— усмехается, а блондин успевает выбросить окурок в окно до того, как его руку нежно прихватывают и тянут к порогу балкона. *** — Хорошо на улице ранним утром,— с наигранно-шутливым выражением произносит Антон, выдыхая и оглядываясь; шагают парни по проспекту давно знакомому, кажется особо не вдумываясь, куда идут. Идут туда, где более-менее знакомо, а запоминают лишь дорогу домой. — Согласен,— отвечает Роман, шмыгая носом, — Только мне через два часа топать на работу. — Мы до шести погуляем, Ром,— успокаивающе тянет блондин, вдыхая свежий воздух, — Успеешь поспать. — Надеюсь,— вздыхает, ещё раз окидывая полу-пустой проспект взглядом. И заходя в какую-то подворотню, дабы перейти на другую часть города, оба ёжатся, ведь тут холодно. А потом останавливаются, потому что младший хочет покурить. — Держи, паровоз,— протягивает возлюбленному сигарету, — С такими темпами ты у меня вообще курить скоро перестанешь. — Не перестану,— с вызовом произносит Антон, — И что тогда? — Уж придётся, Тош,— делает затяжку, приподнимая уголки губ. — То есть я должен буду бросить, а ты будешь безнаказанно продолжать?— вскидывает брови, приближаясь к чужому лицу; сверлит кислотной ухмылкой, пока клыки отдают блеском при свете едва вставшего за горизонтом солнца. — Безнаказанно?— вопросом на вопрос, — А как я должен быть наказан? — Хочешь узнать? — Да,— твёрдо кивает, ухмыляясь в ответ. И Антон видит, как глаза напротив сверкнули ярко, а румянец разлился по холодным щекам. И младший тут же меняется в лице, слегка ударяя ладошкоц по чужой груди. — Извращенец, блядь,— воркует, пока шатен посмеивается, ведь когда блондин злится, то это уж слишком мило выглядит, — Я ведь не об этом!— и сам понимает, что пиздит; он ведь об этом и подумал, на самом деле. — А о чём тогда? — Не знаю, но точно не об этом,— жестикулирует активно, тоже заливаясь краской, — И вообще, «безнаказанно» было сказано к слову! Я не виноват, что у тебя все мысли тольк...— слова перетекают в мычание, ведь Антон и договорить не успевает из-за чужих губ, резко впившихся в его замёрзшие. А после и сам отдаётся, кладя руки на плечи Романа и слегка приподнимая уголки губ, сплетая свой язык с чужим. — Ты слишком много говоришь, сладость,— отрываясь от уст напротив, томно лепетает старший. — Ты хочешь заткнуть меня?— симулируя возмущение, сводит брови к переносице, — Ну, понятно всё с тобой. — Не смей даже так думать,— смеётся Пятифанов, выдыхая; их взгляды сталкиваются, они ещё долго смотрят друг на друга, пока уголки их губ невольно приподнимаются, — Я тебя люблю, Тош. — Я тебя тоже,— поддаётся вперёд, чмокая парня в губы; выбрасывает окурок, а после снова долго смотрит на него. Резко выхватывает его тлеющую сигарету, тут же побежав дальше со смехом. — Эй!— вскидывая брови, тоже смеётся, начиная погоню за возлюбленным, — Ты чё, обалдел что-ли?!— и ускоряется, чувствуя, как невыносимо дрожат коленки, а внутри, в области живота, порхают бабочки. У Антон тоже в животе бабочки; не кошки, оставляющие кровоточащие раны когтями; не добрые кошки, зализывающие и питающиеся кровью. Просто невинные бабочки, порхающие и машущие крыльями невпопад, да иногда врезающиейся в мягкие стенки. *** Солнце уже освещает улицы сильнее, ярче; Антон разглядывает горизонт, чуть прищуриваясь. Облегчённо выдыхает, сглатывая свежий воздух. — Знакомое место,— хмыкает, пряча руки в карманах куртки и подходя к забору, огарадивающему площадь моста и небольшую реку. — Помню-помню,— усмехается старший, облокачиваясь о перегородку, — Мы тут вроде уже были, не? — Были,— кивает, — Месяц назад, может, меньше. И блондин всматривается, поправляя очки. Вспоминает тёплую олимпийку у себя на плечах, заботливый голос Ромки и запах тяжкого одеколона, смешанного со смрадом дыма сигарет. И воспоминания отдают болью в груди. Антон бы слезу пустил, но его не столь сильно ностальгируют эти моменты; главное, что сейчас ему хорошо, и хорошо именно с Ромкой. — Ты бы знал, как я хотел тебя поцеловать в тот момент,— вздыхает шатен, шмыгая носом. — Ты бы знал, насколько сильно ты был похож на влюблённого шестнадцатилетнего подростка, когда ходил ко мне под окна. — Но тебе ведь нравилось. А Антону нравилось. И нравилось сильно. Нравилось не всегда, но по большей части и вправду сердечко постукивало. — И тот стих...— вспоминает Роман, — Надеюсь, ты его выкинул? — Почему «надеюсь»? — Это позор, Тош,— стыдливо посмеивается Пятифанов, — У меня просто порыв чувств был пиздец, вот я эту муть и написал. — Почему муть, Ром?— не смеясь в ответ, вполне серьезно произносит Антон, сводя брови к переносице; заставляет Романа чувствовать себя неловко и отвести взгляд, — Я совсем недавно перечитывал, пока ты на работе был. Мне это не кажется мутью. Очень даже...— тянет последнюю букву, прикусывая губу, — Мило, что-ли? — Правда?— Роман усмехается, кажется, не совсем до конца воспринимая слова возлюбленного всерьез. — Да. Не стоит думать, что твои чувства — это стыд,— кажется, разговоры с Ромкой неплохо влияют на младшего, — Чувства — это не стыдно. — Поэтому ты поцелуешь меня первым? И Антон усмехается тихо, опуская глаза; улыбается, поддаваясь вперёд и снова прикасаясь к чужим губам своими. Петров вздыхает, отстраняясь, а потом снова целуя, а потом ещё раз отстанняясь, пока Роман называет его сладостью и шепчет, как сильно любит. И это хорошо. *** А потом они спокойно идут домой, доходя до подъезда и заходя внутрь; у Петрова на душе осадок, воспоминания с того позднего вечера и те горящие фонари на столбах. А потом он снова готов рыдать, ведь лестница на третий этаж — его заклятый враг. — Опять?— жалобно тянет, обводя взглядом лестничную площадку. — Опять,— кивает Роман с улыбкой, — Но, я думаю, я могу облегчить тебе эту задачу. — И как? Вызовешь вертолет?— вскидывая брови, разводит руками, фыркая. — Нет,— со смешком отвечает старший, — Я про другое. — Ром, говори конкретно, заеба..!— и Антона резко подхватывают на руки, снова не дав договорить, — Блядь, Рома!— эхом раздаётся по подъезду, — Что ты делаешь? — Я тебя кучу раз просил об этом,— начиная подниматься вверх и держать младшего на руках, говорит парень, — Но ты, зараза, не соглашался. Так что, будь добр, согласись хотя-бы сейчас. А у Антона выбора нет, да и удобно на руках у возлюбленного сидеть, однако. Он вздыхает, прижимаясь к чужой груди и обвивая крепкую шею. — Я тебя люблю,— шепчет ласково на чужое ухо, пока Роман сходит с ума, закатывая глаза от столь тёплого ощущения, разливающегося по телу. Он любит, очевидно потому-что Ромка это заслужил. А Ромка любит потому, что не может по другому.