местный бар в Питере.

Смотря на леса, деревья и поля, мимо которых проезжает электричка, Антон прикрывает глаза, потому что уставший. Уставший до такой степени, что хочется убиться. Сегодня рабочий день отменили, и счастье было недолгим, потому что Ромка сказал, что поедет к младшей сестре. А Петров без него один сидеть не хочет. Точнее, не сможет. — Тош, поспи,— шатен гладит младшего по предплечью, — Нам ехать ещё минут сорок. И Антон кивает, даже не отвечая; голову кладёт на мягкое плечо старшего, закрывая глаза полностью и сглатывая. И в сон он проваливается не так быстро, как хотелось бы, но всё равно засыпает. *** — О, Боже…— выгибаясь, закатывает глаза; с губ срывается громкий стон. Роман целует молочную шею сзади, осматривая спину, покрытую багровыми следами. Держит младшего за талию, толкаясь глубже, пока тот, стоя к старшему спиной, прикусывает губу, в попытке подавить стоны. — Рома, блядь…— хнычет, дрожа от удовольствия, — Быстрее! И Пятифанов делает четыре последних толчка, кончая с возьуждённым рыком. А Антон сжимает дверной косяк до побеления костяшек, зажмуриваясь и пытаясь подавить стон, потому что и сам содрогается в блаженстве и ощущении оргазма. *** — Тоша,— Роман толкает парня в плечо, — Просыпайся. Блондин глаза резко распахивает, почти подрываясь с места; оглядывается, а щёки разливаются красным оттенком. Блядь. И снова эти сны. Не то, чтобы Антон думал, что если начнёт отношения с Ромкой, то сны прекратятся, но они ебут мозг каждую блядскую ночь. И это, по правде говоря, надоедает, хоть и возбуждает в какой-то мере. — Я не сплю,— протирая глаза костяшками пальцев, зевает Антон, — Чё, уже приехали? — Да,— кивает, вставая с места; смотрит на возлюбленного, что явно еле понимает, что к чему, — Вставай, выходим… И Антон на расслабленных ногах поднимается с сиденья, сунув руки в карманы и вальяжными шагами направившись к выходу. Ну… как «вальяжными»? Скорее походкой не выспавшейся тридцатипятилетней проститутки. — А нам далеко идти?— тянет устало, вздохнул, пока Ромка, не оборачиваясь, отвечает. — Не совсем. Они живут рядом с вокзалом,— покусывает губу, явно нервничая. Потому, что не хочется увидеть маму. Потому, что не хочется слушать, какой он хуёвый и неблагодарный сын. *** Роман приближает кулак к двери; стучит; стучит несколько раз, да погромче, чтобы слышно было. Антон ёрзается, наслаждаясь прохладным ветерком и вздыхая каждый раз, потому что спать охота. И едва слышатся по ту сторону двери шаги. — Надеюсь, что не мать,— бормочет шатен, поджимая губы и опуская голову. — Не нервничай так. — Говорит человек, который нервничает почти каждую секунду. И Антон закатывает глаза, цокая языком. Дверь распахивается, а на пороге девочка стоит; она с щеки смахивает каштановую прядь волос, стриженных по подбородок. На пастельно-красной толстовке едва заметны белые разводы от пепла — курит, видимо. И губы её растягиваются в улыбке, когда она старшего брата видит. Петров щурится, оглядывая её с ног до головы и задерживая взгляд. Он будто видит Ромку, только ростом пониже и в женском обличии, и не может не улыбнуться. — Привет,— Пятифанов улыбается, раскрывая руки для объятия, а Вероника тут же обхватывает его спину, прижимаясь ближе. — Привет,— она отстраняется слегка, — Ты так изменился. — Ты тоже,— гладит сестру по голове, — Подросла, смотрю. — Ага,— кивает, заходя обратно за порог и приглашая парней в дом, — Ты с другом? — Да…— вздыхает, переводя взгляд на Антона, — С другом. И блондин едва сдерживает смех, потому что их «дружба» слишком близка для обычной дружбы. — Меня Вероника зовут,— шатенка протягивает Антону руку, — Можно просто Ника. — Антон,— кивает, пожимая хрупкую ладонь; едва принюхивается, а от девчонки так и несёт табаком. — Курила, что-ли?— Роман сводит брови к переносице, поджимая губы и кривясь. — Я не курю,— и слегка краснеет, потому что врёт, — Кстати, мама снова на блядках. — Вероника! Петров прыскает в кулак, жмурясь. — Да что такого?— Пятифанова расставляет руки в стороны, — Я же по факту говорю. — Могла бы и по приличней это сказать. — Вспомни себя в шестнадцать лет. — Тебе двенадцать. — Какая разница?— она закатывает глаза, — Тут дело в том, что ты, в свои шестнадцать, был худше меня! — Чем это?— складывает руки на груди, задирая подбородок. — Тебе про Тихонова и мусарню напомнить? И шатен, понимая, что проиграл этот спор, отвёл взгляд, пробормотав лишь: — Не надо. — Эх, Рома-Рома,— Антон качает головой, — А я не знал, что ты таким хулиганом был. — Да она всё пиздит! — Я ей верю больше, чем тебе,— усмехается, разбуваясь и стягивая с себя кофту. — Почему? — У неё глаза добрые. — У нас одинаковые глаза, придурок. — Какая нахуй разница? Ромка не отвечает, а Антон, складывая руки на груди, добавляет с ухмылкой: — У неё добрее. — Да пошёл ты…— закатывая глаза, отворачивается. — Я пока пойду чая сделаю,— вещает Вероника, указывая большим пальцем назад, в сторону кухни, — Вы можете в комнату идти, ты, Рома, знаешь, где она. — Ага,— уже более хмуро вбросил парень, вздыхая. — Ром,— как только шатенка отходит, начинает Антон, — Ты что, обиделся? — На что?— в интонации, мол, «отъебись», говорит старший. — Ну, Ром…— Антон подходит ближе, притягивая парня к себе, — Я же не со зла. Тебя так задевает твоя подростковая жизнь, что-ли? И Пятифанов молчит, прикусывая губу, а после выдаёт лишь тихое: — Есть такое… И блондин пожимает губы, опуская взгляд; появляется небольшое чувство вины. И, облизнувшись, он притягивает Ромку к себе, обхватив его талию. Старший упёрся ладонями в грудь Антона, но поддался, обхватив его шею. Он в этот раз стал более робок, будто Петров решил испробовать немного другую роль на себе и подчинить Пятифанова. И их языки нежно скользили друг по другу, пока слева не послышалось ошарашенное: — А вы точно друзья?… Парни тут же отстраняются друг от друга, прерывисто дыша от испуга и смотря на Веронику. — Ника!— прорычал Ромка, — Ты могла не выходить? — Не могла,— пожимает плечами, закатывая глаза, — Ой, ладно, делайте уже, что хотите,— и цокает языком, складывая руки на груди, — Чай сами себе сделаете. — Да за что? — За то, что не сказали мне раньше. И шатен прикусывает внутреннюю сторону щеки, вздыхая. *** — Можно было документалку врубить, а не эту хуйню,— шипит Петров, отпивая чуть из кружки чая. — Документалки в шесть часов вечера не идут. — Что значит «не идут»?!— возмущается, вскидывая руками, — Инвалиды, что-ли?! — Шутить про инвалидов — это не самая лучшая идея. — Мне похуй! — Вообще-то,— пережёвывая печеньку, начинает Вероника, — Документалки — тема! И почему их не показывают в такое время? — Во, наш человек,— Антон выпрямляется, сглатывая; обводит взглядом девчонку, добавляя: — А почему их так рано не показывают, ваще хуй знает! — Наверное потому, что там в основном про маньяков, и утром крутить такой мрак — не вариант?— вскидывая брови, Роман укладывается на Петрова, положив голову на его плечо. — Наверное,— хмыкает, — Не знаю. *** И до вечера весь день проходит не скучно ни капли; Антон как обычно жалуется на то, что Рома не разрешает ему выкурить пачку сигарет в день, а ещё на то, что Дина слишком громко мурчит при сне, и Пятифанов лишь улыбается, слушая, когда под столом незаметно водит пальцами по чужому бедру. И блондин при таком раскладе каждый раз вздрагивает, пытаясь не поддаться чарам этого придурка. Своего любимого придурка. — А как вы познакомились вообще?— Пятифанова отпивает чуть из кружки налитого чая, сглатывая и глядя то на Романа, то на Антона. — Ну…— тянет Петров, — Местный бар в Питере. И Ромка кивает, вспоминая их самую первую встречу. Пожалуй, она запомниться ему ещё надолго.