местный бар в Питере.

Pov: Дима.

— Блядь, Катя!— почти кричит Стас, пытаясь выйти за порог; Екатерина, улыбаясь, закрывает дверь. Я протягиваю руку с ухмылкой, обвивая ею талию парня. Он так мил, что я готов трахнуть его прямо здесь и сейчас… — Дима,— он скулит, прижимаясь к закрытой двери и отстраняясь от меня, — Не надо! Я вижу в его глазах стра, а возбуждение как рукой снимает. Мысли о том, что я его напугаю, не было. Хотя, я мог бы и подумать об этом, раз подумал о том, чтобы купить презервативы и смазку заранее. — Котёнок, ну, ты чего?— я подхожу ближе, почти вплотную; без намерения спугнуть, потому что Стас уже почти плачет, — Я же… я же не собирался тебя напугать. — Отпусти меня! Я не хочу этим заниматься с тобой… Я ему противен? Неужели? Ладно, это довольно неприятно было слышать от него. В подсобке он вёл себя иначе. — Тебе противно от меня? — Что? Нет,— он сглатывает, выдыхая, — Я просто не хочу этим заниматься! Теперь я вообще ничего не понимаю. — Стас, блядь, объясни мне нормально,— почти рычу, а он вздрагивает от резкой смены тона, — Если-бы на моём месте был другой парень, ты бы согласился? Или ты вообще не гей? Я путаюсь. — Я уже сказал — боюсь! Боюсь этим заниматься. И я вздыхаю, понимая, что всё зря. Зря тратился. Хотя, может, ещё не всё потеряно? Подойдя ближе, притягиваю его к себе. Совсем нежно, будто он хрустальный. Обвиваю руками талию, слегка поглаживая кончиками пальцев. Обвожу круги на спине, выжидая, пока он расслабиться. — Что ты делаешь?— его голос дрожит, как и руки. Он и вправду боится. Меня или секса — это уже не имеет значения. — Пытаюсь расслабить тебя. Может, это как-то поможет…— говорю тихо, спокойно, думая, что хоть это заставит его ощутить себя «дома». Хотя-бы на миллисекунду. Хотя-бы сейчас. И чувствую, что он обнимает меня в ответ. Радуюсь до такой степени, что сердце ускоряет ритм. — Это всё было спланировано?— дрожь в его голосе не пропала, скорее стала гореть менее сильно, словно свеча, что вот-вот погаснет. — Нет, котёнок, не спланировано,— и сам не замечаю, что зову его ласково. Для меня это, почему-то, уже входит в привычку, — Ты же знаешь Катю… она если двух парней видит, то ей и в голову не придёт, что они просто друзья. — Думаешь, она решила уйти и оставить нас наедине, дабы мы поебались? — Может и не поебались, может просто поцеловались и…— не могу подобрать глагола, прикусывая губу. И Стас отстраняется, поднимая на меня томный взгляд. Его болотные глаза манят, и это единственное болото, в котором утонуть, кажется, совсем не стыдно. — Тогда может и мы просто поцелуемся? И я, скрывая мимолётного удивления, киваю. Хотя-бы так, котёнок. Хотя-бы поцелуемся. Вижу, как он приближается, и сам прижимаюсь, в надежде быть ближе. Душевно или физически — не имеет значения, хотя взглянуть на его душу я бы тоже был не против. Всё-таки, тело — это не так важно, да? Когда он меня целует, обвивая ладонями плечи, то я готов сказать, что да. Это странно, и вообще, в любовь с первого взгляда я не верю, но сейчас, кажется, поверил. И эта темноволосая милота, что только восемь месяцев назад выпустилась со школы, вряд-ли вообще готова к серьёзным отношениям. И я подготовлю. Проникая языком в рот, медленно проскальзываю по внутренним сторонам щёк и языку. Улыбаюсь в чужие губы, полностью отдавая себя этому моменту. Стас льнётся ближе, совсем робко отвечая. Слышу, как бьётся его сердце. Видимо, поцелуя в засос у него ещё тоже не было. И, отстраняясь, сглатываю, а послевкусие поцелуя — сладкое, как сахарная вата, и липнет на языке. — Понравилось?— смотрю на него, обводя взглядом совсем красные щёки. Ухмыляюсь, ведь мы целуемся не в первый раз. — Да… наверное. — Наверное? — Дим, я стесняюсь,— он скован, чем заставляет меня поджать виновато губы, — Не дави на меня. — Извини, не хотел,— притягиваю его ближе, — Отдохнёшь? Уже темно на улице, опасно одному ходить по потёмкам,— и глажу по щеке, будто ожидая, что этот комочек замурчит. Он и выглядит так, будто замурчит. Котёнок, одним словом. — А Кате не опасно там ходить будет? — Она более боевая, чем ты,— и получаю шуточный удар по плечу, на что тихо хихикаю. — Иди ты! — Куда? — Нахуй. Мой мозг — отныне генератор самых тупорылых и древних шуток — заставляет меня выдать: — На твой? И вижу, как Стас закатывает глаза. — Это самое тупое, что я слышал в мире. — Ну, ладно уж, прости,— чешу затылок, улыбаясь, — Так, может отдохнёшь? — Ты меня не изнасилуешь, пока я спать буду? Выкупаю сарказм, хмыкая и отвечая: — Конечно, мне только это от тебя и надо, пупсик,— а после и сам сыплюсь, потому что последнее слово звучит для меня слишком смешно. Для Стаса, видимо, тоже, поэтому он хохочет вместе со мной. И я готов поспорить, что это не самый лучший день в моей жизни. *** Я глажу чужую талию, слушая сопение, похожее на мурлыканье. Утыкаюсь лицом в тёмную макушку, закрывая глаза, и прижимаю Стаса ближе к себе. Слышу сонное: — Доброе утро. А после вижу, как брюнет трёт глаза и падает головой обратно на подушку, вздыхая. — Ты так долго спать,— бормочу томным голосом на ухо Токарову, — Я чуть сам не уснул. — Иди ты,— шикает на меня парень, приподнимаясь на локтях. — Ахреневший,— треплю его за волосы, заставляя их распушиститься, — Проявляй уважение к старшим! — Старшим? — Когда тебе было четырнадцать, мне было уже восемнадцать. — И что?— закатывает глаза, выдыхая и стягивая с себя одеяло. Не отвечаю, засматриваясь на его светлые бёдра. Я бы расцеловал их до покраснения, клянусь. — Куда пялишься?— с возмущением отзывается младшим, взглянув заспанными глазами на меня. Я, приподняв уголки губ, лишь игриво отвечаю: — На ножки твои,— и получая шуточный удар по плечу, продолжаю, — А что, нельзя? — Нельзя! — А кто мне запретит?— приближаюсь ближе, на локтях приподнимаясь. — Я. — Головка от хуя, котёнок,— и тянусь за поцелуем, но Стас носом воротит, с примесью иронии шлёпая меня ладонью по груди. — Научись разговаривать,— и корчит недовольную моську, чем влечёт ещё сильнее. Взгляну я на твоё личико, когда буду трахать у зеркала в подсобке. — Я умею говорить, все буквы выговариваю. — Я не об этом, придурок. — Какой ты вредный!— слегка толкаю его плечом. — А каким я ещё должен быть в твоих предпочтениях? — Ты весь в моих предпочтениях, но иногда можно быть хоть немножко помягче,— вожу ладонью по его плоскому животу, тот час касаясь нежной кожи через тонкой ткани футболку. — Я не тряпка. — А я не уборщик. И спускаюсь ладонью ниже, обводя ею мягкое бедро. Слышу со стороны Стаса вздох тихий, и ухмылаюсь. — Убери руку, блядь, Дима,— он мои руку с себя стаскивает, а я поражаюсь его румянцу на лице, — Я уже говорил, что не хочу. — Ну я же не с такими намерениями тебя трогаю,— подвигаюсь ближе, сглатывая, — Я просто люблю тебя, поэтому и трогаю. Я вижу его округлённые зелёные глаза, и не понимаю, почему он удивлён. Разве, это было неожиданно услышать от меня? — Дима, твою мать, мы знакомы от силы неделю, может даже меньше, и ты уже такое говоришь?— он кривится, а я думаю, что ему мерзко. Хотя, в его девятнадцать лет вообще вряд-ли хотят заводить серьёзные отношения. — Мы разве не в отношениях? — В отношениях, но…— он замолкает, кажется, подбирая слова, — Но говорить такие громкие слова, как «я тебя люблю» — это слишком рано! Я опускаю взгляд, отодвигаясь от него. Меняюсь в лице, потому что мне обидно. Потому что, раз он такое говорит, то, скорее всего, ко мне чувств не испытывает. Тем более, в его-то годы. — Может, тогда и для отношений рано?— произношу тихо, вздыхая. Мне даже больно становится, и я не понимаю, почему. По факту, влюбиться по-настоящему за такой короткий срок — это странно. Но почему мне так обидно? — Дим, ты чего?— он подвигается ближе, а в голосе нет той нотки вредности, — Я же… ну… — Что? Не любишь меня?— повышаю голос, не замечая, что он вздрогнул, — Тогда нахуй надо было целоваться со мной вчера в прихожей? Или тебе, малолетке, делать нехуй, ходить и сосаться со всеми направо-налево? А потом, сменяю тон гневный, когда вижу в глазах парня удивление и едва заметную нотку страха. Зато не едва заметную нотку испуга. Даже не нотку, а целую струну. — Дима…— он отодвигается, сглатывая, — Может, мне лучше уйти? — Не уходи,— я виновато опускаю глаза снова. Я всегда гневлюсь, если обижаюсь. И я ненавижу эту черту в своём характере. Она просто отвратительна. — Почему ты так обозлился? — Мне просто стало обидно,— прикусывая губу нижнюю, в попытке подобрать пару нужных слов, — И я немного разозлился. — Больше так не говори, а то я тоже могу обидеться,— он ложится обратно, затылком на подушку, — И я, если обижусь, то не буду на тебя кричать и предъявлять тебе что-то. — А что ты будешь делать? — Да так, просто не буду с тобой месяцок разговаривать и отталкивать каждый раз, когда ты будешь пытаться меня поцеловать или обнять, понимаешь?— Стас приподнимает уголки губ, а я громко, нервно сглатываю, мешкаясь. — Ладно, я не буду тебя обижать. — Вот и хорошо,— и он поднимается с постели, — Я пойду, зубы почищу. — Хорошо. И доходя до двери, Стас открывает её, не взглянув на меня и совсем тихо сказав: — Люблю тебя. А я пытаюсь понять, точно-ли это он сказал, потому что не всегда доверяю слуху. *** — Дима, не трогай…— он скулит, убирая мою руку из под своей футболкой. Блядь, как же он, сука, мил. Моё сердце сейчас лопнет на пару со стояком. — Ну дай я тебя приласкаю чуть-чуть, вредина,— ладонь не убираю, проскальзываю ею по коже гладкой, заставляя Стаса слегка извиваться. Интересно, он бы точно также извивался, например, от отсоса? — Д-Дима… — Да что тут такого?— я слегка округляю глаза, приподнимаясь на локтях, — Что тут такого, когда я трогаю твой живот? Как можно так реагировать на обычное поглаживание живота? — У меня это всегда было слишком… чувствительным местом… я сам не знаю, почему,— он убирает мою руку оттуда, а я недовольно шмыгаю носом, — Не трогай меня там. — Но тебе же приятно. — Да, но всё равно, не стоит,— и прикусывает губу, смотря слезящимися глазами на телевизор. — А я хочу,— не унимаясь, кладу руку обратно. Раз чувствительное место, то значит, что чем сильнее трогать — тем приятнее, так? — Ах!— от неожиданности он вздрагивает, выстанывая, — Дима, блядь!— и ударяет по руке. — Не дерись, котёнок,— я чувствую, что мой стояк начинает почти выглядывать из под резинки штанов. Блядь, стоит, как у волка на морозе. Я приближаюсь лицом вплотную к его личику, целуя в губы. Продолжаю гладить его плоский животик, пока он сжимает мои плечи и едва лишь постанывает. Опускаюсь губами ниже, оставляя на его шее влажные следы и дорожки от кончика языка. Наслаждаюсь, потому что его хныканье звучит, как самая в мире приятная музыка. — Помнишь, как ты меня называл в подсобке?— томно бормочу, не отрываясь от сладкой кожи. — Как?— всхлипывая, он на меня глядит, а я усмехаюсь. — «Димочкой»,— скользя ладонью ниже, касаюсь его паха. Чувствуя, что тот твердеет под моими прикосновениями. Хах, возбуждён, а делает вид, что нет. Хотя, там и по глазам всё видно. — И что? — Советую тебе так называть меня по-чаще,— растягиваю губы в слабой ухмылке, — Меня это очень возбуждает,— и пальцами под резинку его шорт пролезаю. Он вздрагивает, пытаясь мою руку убрать. — Дима, стой, не сейчас,— отбивается, в попытках меня остановить, — Нет! — Котёнок, прекрати, расслабься,— утешаю его я, поглаживая по спине, — Сначала успокойся и послушай меня. Я ведь не трахать тебя буду,— провожу подушечкой большого пальца поперёк его животика, на что он сглатывает, — Дай я просто сделаю кое-что. — Что? Что ты хочешь сделать? — Ты когда-нибудь делал кому-то минет? Вижу, как он заливается краской. — Нет… и не буду! — А я делал,— улыбаюсь и вижу, как его глаза округляются ещё сильнее. Наверное, от меня он этого не ожидал, — И могу сделать тебе. — Что?…— его голос дрожит, а сам он мнётся, смягчаясь, — Дим, может, не стоит? Это же так… противно. — Лично мне не противно, а в рот берёшь не ты,— опускаюсь ниже, тот час лицом на равне с выпуклостью на его штанах останавливаясь. — А… а проникновений не будет? — Без проникновений, котёнок,— глажу его бедро, поднимая глаза, — В жопу тебя долбить не буду,— и усмехаюсь, пока он нервно сглатывает, — Так что? Ты согласен? Вижу, как он кусает нижнюю губу, бегая глазами по стенам и потолку. Его грудь вздымается, выдавая прерывистое дыхание, а я покорно жду ответа, ведь мне он жизненно необходим. — Хорошо, я согласен…— кивает, а я готов закричать от радости, — Но только пообещай, что ты остановишься по любой моей просьбе!— слегка заикается в самых неудобных моментах, заставляя меня сдержать добрую усмешку. — Обещаю, котёнок,— киваю, вздыхая и стягивая с него шорты. Вижу, как он прикрывает глаза, и вижу румянец совсем ярко-выраженный. Чувствую, что он напряжён, и довольно сильно. — Расслабься,— проводу пальцами по тыльной стороне его ладони, — Я не причиню тебе боли. — Возьми меня за руку,— умоляюще скулит Стас в ответ, — Я стесняюсь и нервничаю… — Как скажешь,— томно произношу каждое слово, совсем нежно накрывая его ладонь своей. Он выдыхает, приоткрывая глазки. Я глажу его выпуклость на нижнем белье, заставляя того вздрогнуть. Недолго думая, начинаю облизывать совсем затвердевший пах возлюбленного через плотную ткань. Чувствую, как тот выгибается, от неожиданности обронив тихий стон. — Блядь,— сжимает мою руку сильнее, складывая брови домиком и закатывая глаза, — Дима! Ты… извращенец! А я, не отрываясь от дела, продолжаю работу. У меня в этом опыт есть, а потому я умело вожу круги языком, облизывая полностью и обхватывая ртом плоть сквозь нижнее бельё. — Почему ты не снял с меня трусы, идиот?— почти крича, одной рукой сжимает простынь, а второй — мою ладошку. — Потому, что я, как ты говоришь, извращенец,— и продолжаю, наслаждаясь чужими всхлипами. Чувствую, что плоть чужая твердеет в разы сильнее, и восхищаюсь тем, как сильно Стас способен возбудиться. Блядство, его член действительно каменный. Отрываюсь ртом от паха младшего и стягиваю с него нижнее бельё до конца, открывая для себя взор на его набухший член. — У тебя он не маленький,— приподнимаю уголки губ, замечая смущение в зелёных глазах, — Знаешь, я такой только с радостью в рот возьму. А Стас снова в шутку ударяет меня по плечу, запрокидывая голову и едва кривясь. — Заткнись! — Ну ладно, ладно, не смущайся ты так. А после, облизываю губы, переводя взгляд на чужой член. Беру его в руку, сначала проводя по всей длине. Слежу за ощущениями Стаса, замечая, как тот местами вздрагивает и закатывает глаза. И думая, что пришло время, беру каменную плоть в рот, погружая совсем глубоко. Рвотных рефлексов нет, что довольно удивительно, ведь я не делал это давненько. И, проскользив языком по плоти, начиная постепенно двигать головой, настраивая темп. Стас стонет, выгибаясь и сжимая мою руку в своей. — Димочка…— звучит между стонами, а я ненароком ускоряюсь, прикрывая глаза. Потому что это, блядь, меня до жути заводит. Заводит, когда моё имя выстанывают в столь ласковой форме. И я готов поспорить, что сам чуть не кончил в этот момент. Особенно, когда брюнет начал поглаживать мои волосы, запутываясь в них пальцами. Он не держал и не хватал, а лишь поглаживал, в прочем, наверное потому, что он и не особо руководил процессом.