Злодей в шёлковых перчатках.

Чон Чонгук в своей привычной свободной манере сидел за круглым столом небольшой квартирки и пил с особым для себя удовольствием чай. Состав напитка, как особенно любил хозяин дома, был весьма разнообразен. Окно с легкостью поддалось, когда рука альфы, вставшего из-за стола, дабы проветрить комнату, потянулась открывать ставни. Утро было морозно-солнечным, и казалось, что ничто не способно омрачить создавшееся прекрасное настроение. В этот самый час альфа думал о том, что день приносит ему приятные сюрпризы. Такие дни в человеческой жизни по пальцам считают. Вот и эта зима занесла в квартиру перемены, которые совсем скоро настигнут Чонгука. Запах этих перемен витал в воздухе, и мужчина пока не понимал его значения, воспринимая, как снизошедшее с небес вдохновение. Вновь вернувшись к столу, он с особым удовольствием осмотрел его поверхность. Довольно хмыкнув, отодвинул стул и вновь сел. Любовь его к аккуратно сервированному столу порой доходила до безумия в буквальном смысле слова. Чонгук мог спокойно опрокинуть неопрятный стол с едой, в гостях же вовсе выходил из комнаты, морща от отвращения нос. Кто-то называл его невоспитанным, но сам альфа считал, что ничего такого в нем нет. Внешний вид, ярких и аппетитных разнообразий цвет, внимание к деталям, с какой повар подходит к оформлению — все имело большое значение для него. Вообще, эта трепетность к красоте и к искусству проявилась уже давно, в далёком и уже будто несуществующем детстве, которое сейчас лишь легкими отголосками напоминает о себе в особые моменты. Стол был накрыт слугой. Еда, как всегда, подана согласно вкусам хозяина квартиры. Эту с виду простую, а на деле скурпулезную работу мальчишка для своих юных лет делал очень умело. Чонгук нанял этого услужливого юношу, когда тот едва достиг возраста, в котором бы мог исполнять какие-то поручения. Можно сказать, взял с улицы, и теперь из него вырос долговязый молодой юноша, что ухаживал за господином Чоном со своей укоренившейся в голове ребенка преданностью и благоговением, обитая в небольшой комнатке рядом со спальней хозяина; и всегда был предан, молчалив и, самое главное, под рукой. Они идеально дополняли друг друга. Дом Чонгука любил тишину и покой. И мальчик, что укоренил в себе это правило, установленное молодым господином, научился делать всё быстро, тихо и качественно, чем не раз заслуживал одобрительные кивки, добрую улыбку и даже получал поощрения в виде звонких монет. Тишина распространялась и на все вещи, которые слуга мог услышать и о которых не следовало говорить. И Чонгук знал о том, что, какую бы тайну он не выдал, она не выйдет из стены этого дома. Чернявый Джим и правда был хорошим слугой. А еще довольно сообразительным компаньоном. Его интеллект не раз помогал Чонгуку, а его способность быть внимательным часто выручала. Да что говорить, Джим был альфе почти как сын. Часть его семьи, часть его жизни. Этот дуэт олицетворяет одиночество. Ведь ни один, ни второй не имели серьезных отношений. И всё из-за своей работы. Куча фруктов, овсянка, знаменитые круассаны с маслом и горячий чай, пар которого поднимался вверх, где и растворялся в лучах света, что проникли в комнату. Улыбку на красивом лице Чона вызывало и недавнее событие. Это событие заставило его задуматься, и он не сразу увидел, как слуга подошел к нему с кипой писем. — От кого это? — Не знаю, мсье. Пришел почтальон, передал письма и новый выпуск газеты, — поклонился мальчишка и оставил Чонгука вновь наедине со своими мыслями. Решив разобраться с бумажной волокитой позже, альфа вновь вдохнул ароматный запах еды и приступил к завтраку. Чонгук периодически жмурился, пробуя на вкус ту или иную закуску. Это была его старая привычка, говорившая о том, что парень оценил готовку. Когда очень дошла до круассана, то места в желудке было слишком мало, но Чонгук не смог отказаться от этого удовольствия, потому откусил, прикрывая глаза от изобилия приятного на языке вкуса. Когда же наконец он расправился с завтраком, на смену еде пришли письма. Перебрав их в руках, Чонгук увидел, что ничего криминального не произошло. Это были письма от старых знакомых. Одно от его давнего приятеля из деревни, другое от младшего брата, который теперь постоянно находился в путешествии по миру и появлялся у Чонгука дома очень редко, и лишь тогда, когда его сбережения подходили к концу. Но это не было обузой для альфы, потому как своего младшенького он любил и лелеял, как собственного сына, и виной тому были злополучные обстоятельства прошлой жизни, когда Чонгуку в раннем возрасте пришлось взять на себя ответственность не только за свою жизнь, но и за жизнь брата. А вот газета по содержанию была намного интереснее. Везде все заголовки просто кричали о новости, потрясшей город. Сын самого Кима, Намджун, был убит. И Чонгук бы и дальше продолжил скалиться и улыбаться, пока тепло от услышанной новости разливалось по телу, если бы глазами не наткнулся на свое имя в одной строчке статьи, где на него вешали подозрение в убийстве этого человека. Разумеется, это были всего лишь предположения газетных писак, и полиция еще не находилась у дверей его квартиры, но сердце на миг подпрыгнуло. Утро мгновенно приобрело новые краски. Это была ярость, непонимание. Как можно было обвинить Чонгука в подобном? И ведь самое худшее в том, что парень имел плохую репутацию в городе, и засадить его можно было по щелчку пальца. Хотя, если признаться себе, альфа с удовольствием насадил бы младшего Кима на свой острый нож и глазом не моргнув. — Джи-и-им! — рявкнул альфа на всю квартиру. — Сэр? — испуганно, но привычно учтиво выглянул из-за двери Джим. — Позови ко мне Хосока и Юнги! И побыстрее. Дело не требует отлагательства! — прогремел тот и вскочил со стула, бросая салфетку в тарелку. Чонгук заметался по комнате. Ярость кипела в крови, и парень просто недоумевал, каким образом он, тот, кого вообще не должны были упомянуть, стал подозреваемым. Конечно, он предполагал, откуда растут ноги, но окончательных выводов пока не делал. Ходьба из стороны в сторону чуть остудила пыл, потому спустя полчаса, когда покорный Джим вернулся с двумя его старыми друзьями, Чонгук уже не выглядел таким свирепым. — Чонгук. Я спал. Если там не что-то серьезное, то я… — не успел договорить Юнги, как тут же был перебит. — Серьезное? Да вы знаете, что меня и мою компанию, то есть ВАС, подозревают в убийстве Ким Намджуна? — Так он что, сдох наконец? — не выбирая выражений, радостно спросил Хосок. — И при чем тут мы? — недоумевал Юнги: его выдернули из сна, привели сюда, чтобы гадать ответы на загадки, когда мозг ещё не настроился на работу. — Это я и хочу выяснить. Вы двое. Что вы знаете об этом? Оба лишь покачали головами в знак того, что не в курсе событий. Юнги посмотрел по сторонам и, заметив дверной косяк, облокотился на него, закрывая глаза, скрестил при этом руки. — Мы только проснулись, моя голова почти не соображает, потому что кто-то вчера очень настаивал на том, чтобы допить эту злосчастную бутылку бурбона, — кинул Юнги взгляд на позади стоявшего Хосока, — Что ты хочешь, чтобы мы знали? Мин в своей обычной манере терпеливо уставился на полного претензий друга и ожидал, пока тот соберется с мыслями и остудит свой пыл. Темперамент приятеля был знаком Мину, и потому, приспособившись к его особенностям, он всегда в таких моментах давал тому время. Хосок лишь посмотрел сначала на одного друга, потом на второго и продолжил стоять. В такие моменты он предпочитал молчать, ибо разжигать костёр, который может перейти в пожар, желания еще не появилось, хотя он и сам часто любил устраивать словесные перепалки с Чонгуком. Чонгук закрыл на несколько секунд глаза, и, сделав глубокий вдох и выдох, снова сказал, только уже более спокойным тоном: — Очень надеюсь, что вы правда не в курсе, иначе у нас серьезные проблемы, — опустились на стул, Чон коснулся пальцами переносицы. Меж бровей залегла складка. Чонгук был напряжен. Он понимал, что обвинить его и засадить за решетку — плевое дело. С Намджуном у него отношения всегда были за пределами адекватности, и многие знали об этом факте. — Уж не бывший ли твой любовник на нас донос написал? — Хосок опёрся о стол руками и посмотрел внимательно по сторонам. — Заткнись, — прошипел тот в ответ. Юнги, что почувствовал надвигающуюся ссору, тихо усмехнулся. Вмешиваться в разборки этих двоих он не намеревался — то был не первый раз. Даже наоборот, уже хотел подлить масла в огонь, и едва открыл рот, как увидел предупреждающий взгляд Чонгука и задавил свой порыв на корню. Дружба двух Чонов всегда была за гранью. С вечным желанием удавить друг друга рука об руку шло и желание защитить. Чонгук без сомнения убил бы любого, посмевшего поднять руку на друга, а Хосок был таким же, но чуть более шебутным, языкастым и дерзким. Что общего у Юнги с этими ненормальными? Да он и сам не знает, как затесался в эту компанию. Как эти двое «ненормальных» людей стали чуть ли не самыми близкими. Закатив глаза, Юнги отодвинул стул и уселся за стол, осматривая его содержимое. Он не собирался терять время просто так. Раз уж его разбудили в такую рань (и все равно, что уже полдень), то хотя бы должны накормить. — И чего стесняешься, Чонгук? Мы ли не знаем, как томно ты вздыхал по этой… Чонгука аж передергивает от чужих слов. Сжав кулаки, он прошипел: — Произнесешь, что хотел, и ты труп. Без шуток, друг. Ситуация быстро достигла придела, Хосок тут же с хитрой улыбкой поднял руки в немом жесте «сдаюсь». До рукоприкладства в этот прекрасный солнечно-морозный день доходить нет хотелось. Чонгук фыркнул и начал массировать переносицу. Этот конфликт, как бы смешно не звучало, помог успокоиться от прочитанной новости в газете. И сейчас, как бы то не было, он благодарен Хосоку. Что же касается самого Хосока, то понять его поведение было весьма не просто. Парень был с довольно скверным характером. Шутки, потасовки, в которых он превращался в самого настоящего дикого зверя. Также бесконечные гулянки с доступными омегами, но это не делает его плохим человеком. Юнги, который присел на стульчик и намазывал себе на хлеб масло, не успел моргнуть глазом, как перед ним возник уже одетый в пальто Чонгук. —Чего расселись? Сейчас нет времени на это. Альфа схватил друга за запястье и потащил за собой. Юнги едва успел всунуть в зубы хлеб и недовольно сверкнул глазами в сторону блаженно предвещающего будущие проблемы Хосока.

***

Джин стоит посреди парка и нервно теребит в руках шарф, который минуту назад сорвал с него порывистый ветер, хлынувший внезапно и так же быстро прекратившийся. Омега не планировал сегодня выходить из дома. Страх быть убитым после смерти Намджуна словно завладел его телом, и он ничего не мог поделать с собой. Размашистые буквы заставили преодолеть нежелание. Эта манера написания была хорошо знакома Джину, и он понимал то, что чувствовал Чонгук, когда тот своим размашистым почерком вдавливал перо, пуская чернила в бумагу. Это подтверждали линии, которые, всегда тонкие, сейчас стали неожиданно жирными. Кое-где присутствовали и кляксы. — Прошу прощения, — раздался рядом мужской голос, а плечо сжали в крепкой хватке, разворачивая к себе. Джин, которого так сильно дернули, вытаскивая из прежнего оцепенения, почувствовал резкую волну страха, а в глазах защипало. Знакомые глаза альфы рассматривают с тревогой и скрытой привычной злостью, что пугает донельзя. Джин много раз видел эти морщинки между бровей, плотно сжатые губы и играющие желваки на скулах. Это всё ему было слишком знакомо. И иногда омега просто мечтал забыть об этом и никогда не видеть. Страсть, которая не покидала этого затуманенного взгляда острых карих глаз, все еще выворачивала внутренности омеги, дурманя проясненный рассудок, а бабочки в животе нервно вытанцовывали чечетку, напоминая о чувствах былых и далеких. Чонгук был для него не просто альфой. Это был его первый и единственный на данный момент любовник. С ним связь была крепче, чем с кем-либо другим. Они и расстались лишь потому, что родители Джина нашли омеге новую, более подходящую партию. Чертового Ким Намджуна, к которому у Джина возникло некое подобие на самые настоящие чувства. Но даже эти чувства меркли, когда рядом появлялся он. Чон Чонгук. Его личный дьявол и мучитель, что следовал по пятам. На Чонгука смотреть можно только как на победителя, а Джин перед ним всего лишь ягненок. А ведь в тихом омуте водилась чернота, до которой даже Чонгук бы не докопался. Сейчас альфа был слишком взволнованным. Это пугало. — Что? — прошипел Джин, дергая плечом, попутно скидывая чужую руку с себя и демонстрируя всему миру клокотавшую в нем ярость, которая вместе с тем мешалась и с неверием. — Зачем ты распускаешь обо мне слухи, Джин? Ты же знаешь, что я тут ни при чем. Я и пальцем бы не тронул твоего Намджуна. Они уже давно отошли ото всех формальностей в общении, так что перешли с официального обращения на простое «ты». Поэтому ни Чонгук, ни Джин не собирались возвращаться к званиям. — Потому что это и правда можешь быть ты, — тихо, но с некой уверенностью в своих словах говорит Джин, чем вызывает ответную реакцию. И хоть обвинение сильно действует на альфу, он все же видит нерешительность в красных от подступающих слёз глазах и подрагивающих губах. И он отдает себе отчет в том, что сейчас эти слезы выглядят не такими естественными, какими казались раньше, но значения этому обстоятельству особого не придает. — Это не я, милый. Поверь. Я бы не смог причинить тебе столько боли, — Чонгук двигается к Джину ближе, пока тот инстинктивно пытается уйти от преследования. Безжалостные руки обнимают внезапно, а клетка для птички вновь захлопывается. По лицу омеги текут слезы. Вот только для альфы они всего лишь влага. Чонгук нежно прижимает к себе омегу, утыкаясь носом в его макушку, заставляя ощутить своё теплое дыхание в волосах, свободной рукой нежно гладит голову, пытаясь выразить мнимую поддержку. В такие моменты Чонгук не тратит время на разговоры. Да и не любит он пустозвонства, считая, что может дать гораздо больше прикосновениями. Однако, не всегда он прав. Слезы становятся хлынувшим потоком, и мокрое лицо омеги вызывает умиление и раздражение одновременно. Это похоже на своего рода игру, в которой стальная выдержка альфы не проигрывает, а вот раздражение увеличивается. Он помнит Джина соблазнительным омегой, который до жути любит демонстрировать себя. Таким Чонгук Джина и любит. С улыбкой на лице и откровенной одеждой, вызывающей возбуждение. Видеть его слезы, зная их причину, в какой-то степени угнетение для Чона. Через какое то время альфа поддевает пальцами острый подбородок Джина и смотрит в заплаканное, покрасневшее от холода и слёз лицо, проводит большим пальцем по щеке, после аккуратно целует, подавляя в себе все плохое и вкладывая в поцелуй жалость, которой доселе не испытывал. Чувства гаснут со временем, и именно сейчас Чонгук, сходивший с ума по этому омеге, ясно понимает, что больше не чувствует той любви и помешательств. Джин научил его жизни без себя, грубо разорвал связь, которая была достаточно крепкой, и сейчас рядом с альфой лишь отголоски бушуют, заставляя в этот миг проявлять хотя бы толику понимания ситуации. Даже тот факт, что его бывший любимый омега страдает по своему умершему жениху, больше не вызывает каких-либо острых эмоций. Как всегда, Джин отвечает на поцелуй со страстью и желанием, но сейчас все иначе. — Это неправильно. Целовать тебя, когда мой жених только покинул этот мир, — шепчет Джин. — Не думай об этом. Тебе надо успокоиться. Пойдём. И омега слушается. Он бредет по дороге парка, цепляясь за спасательную руку Чонгука. На волосах его оседают маленькие снежинки, а тело одолевает мелкая дрожь, вызванная морозом. Но он продолжает идти нога в ногу с альфой. Головой Джин понимает, что ведет себя неправильно. Он идет рядом с диким, необузданным зверем, зная, что в любой момент тот может сделать все, что угодно. Но будучи уверенным в своей неотразимости, омега продолжает себя вести так, будто Чонгук его личный подчиненный, только в делах любовных. Разрыв — его инициатива. Но и после него Джин Чонгука не отпускает. Держит при себе, как цепного пса. А Чонгук не сопротивляется. Точнее, не сопротивлялся до сегодняшнего дня. До этого гребаного момента чужой слабости, принимать которую оказалось непосильным грузом. — Если это сделал ты, то зря, Чонгук, — тихо шепчет, снова останавливаясь, — Не будет Намджуна — родители найдут мне следующего. — Да не я это! — рыкает альфа в ответ, — Но если бы ты выбрал меня, то, можешь не сомневаться, я убил бы любого, кто посмел бы на тебя посягнуть. И все его слова — правда. Чонгук и правда мог стать убийцей. Но не стал. Он уважал выбор омеги, о котором грезил добрую половину своей жизни. Чонгук был помешан на Джине. Но влюблен ли? Этот вопрос его сейчас и мучал сильнее, чем когда-либо.

***

Тем временем два друга стояли за углом здания полиции и потягивали сигары. Несмотря на ясность дня, мороз был крепким и вызывал легкий озноб по телу. Парням не хватало алкоголя в крови, и оба не отказались бы выпить сейчас бокальчик-другой, лишь бы избавиться от обуревавшего их холода. — Как думаешь, кто грохнул этого, как его там? — задал вопрос Хосок, делая затяжку и выдыхая в сторону Юнги. — Хотелось бы знать. Но я бы пожал ему руку. — Тоже не любил этого графа? — И сейчас особой радости не испытываю, когда ты говоришь о нем. Хосок понимающе кивнул и сделал новую затяжку. Лишь в без одиннадцати минут четыре возле здания появилось некое движение. Из здания вывалилось несколько офицеров. Они шутили насчет нового дела, а две пары внимательных глаз и острых на слух ушей внимательно усваивали информацию. Как оказалось, полиция всерьез занялась удобной им версией о том, что в убийстве замешан никто иной, как их друг Чонгук. — Твари, — сплюнул вязкую слюну в сугроб Хосок, — Они же несерьезно? — О нет, друг. Они-то как раз таки серьезно. — И что нам делать? — Искать убийцу, — пожал Юнги плечами в ответ. Внутренний голос Хосока вопил о том, насколько глупа эта затея. Другой же его голос вопил от счастья, ожидая и предвкушая новые приключения. Приятная истома медленно разливалась по телу, а душа просто требовала ввязаться в новые проблемы. — Значит, мы найдем его. И я пожму ему руку. — Удивительно, как с такой жаждой жизни ты все еще не за решеткой, — иронично заметил Юнги, бросая окурок сигары и, развернувшись, пошел по тропинке, по которой он вместе с другом несколькими часами ранее крался сюда. — Сам в шоке, — отвечает Хосок в никуда и плетется вслед за своим острым на язык другом.