Новая звезда

5810

— Неужто вы так мало знаете о принце? — Прерывая диалог друзей спрашивает Ханна. — Мне казалось, слухи о нем настолько распространены, что известны даже в отдаленных уголках королевства. — Мы уверены лишь в том, что никто не видел его лица. С самой его коронации и по сей день. — Задумчиво заключает Чонин. Остальные одаривают его немым согласием и только коротко кивают. — О его внешности ходят легенды даже при дворе! — Девушка усмехается и оглядывает ребят. — Говорят, из всех подчиненных видеть принца без вуали и ширмы дозволено лишь единицам. А если кто увидит по неосторожности, будет вечно хранить молчание под наблюдением советника. — И как же советник контролирует таких? — Хенджин интересуется не скрывая усмешки. — Садит в темницу? Или еще чего похуже? Ханна на секунду замолкает. В ее памяти не отложилось абсолютно ничего об исходе подобных случаев. В самом деле никто о таком не знал, а если и знал, то не распространялся то ли от страха, то ли от банальности ситуации. — Вероятно, их просто изгоняют из дворца. — Совершенно неуверенно говорит дама. — Не припомню рассказов об этом. Кто знает методы этого мужчины? Он довольно влиятельный человек. — Неужели наравне с наследником? — Чанбин в отличие от остальных ребят звучит куда более скептично. Словно он всем рассказам Ханны не верил до конца, и думал, что она что-то скрывала. — Ты так восторженно говоришь о принце, будто обычная горожанка, разве ты не из дворца? — Оу… — Девушка немного замедляет шаг. — Ты прав, я оттуда. Просто, пожалуй, среди придворных вся эта тайна куда более обсуждаема, чем в городе. Вероятно, люди уже привыкли, они и без того редко видят правителя. Со не отвечает. Для него ситуация остается недосказанной, но подходя ко дворцу он уже не желает продолжать беседу. Город постепенно оживляется, со всех сторон объятый шумом и гулом весёлой толпы. Зданий больше, а людей и подавно. Некоторые косо поглядывают на ребят, но в ответ, даже если и было такое желание, не встречают того же. Друзья слишком сильно увлечены собственной скромной беседой, потому вовсе не замечают окружающих. Одновременно завораживает, но кажется обычным то резкий взмах рукой, то пылкое бормотание. Дворец приближается, а вместе с этим кажется все больше и больше. В глазах пестрило от ярких одежд, а теперь и от больших гобеленов с флагом, по дурости похожим на вывеску в обычной таверне. Наконец перед группой предстает массивная каменная стена, от времени немного заросшая плющом, который даже самые упорные подданные не смогли до конца искоренить. Видно, что ухода немного, если даже приглядеться, то за вычурными торшерами, с навеки застывшими разводами от догоревших факелов, виднеются жуткие для глаз трещины из-за чего восхищение в груди немного утихает. На входе двое стражников в весьма красивой и идеально выглаженной форме, их совсем не беспокоит вид стен, вряд ли что-то может тронуть их души, кроме лишних грошей в кармане и восхищенных взглядов со стороны юных барышень. Ханна подходит к ним первая, и в качестве приветствия делает короткий реверанс, на что мужчины легко кивают головой. Ребята следуют примеру девушки и слабо кланяются, чем заставляют ту тихо засмеяться. — Вам не обязательно было это делать. Это лишь наш местный этикет. — Парни неловко переглядываются, а затем усмехаются и сами. — У вас сегодня прием с наследником, да? Боюсь вас огорчить… — В чем дело? — Феликс озадаченно склоняет голову и взглядом мечется от охраны к девушке. — Боюсь, наследник не сможет вас принять. Не сейчас. Видите ли, все придворные и сам принц очень заняты подготовкой к балу, который пройдет вечером. — Дама делает несколько шагов ко входу. — Однако, вы можете пройти в качестве гостей. Я отведу вас к покоям. Приглашение на бал и подходящая одежда также будут для вас доступны, если вы не возражаете. Не сказав более ни слова Ханна удаляется. С неловким, почти невинным молчанием ребята медлят и неуверенно переглядываются, как бы дожидаясь, когда хоть кто-нибудь из них пойдет следом за девушкой. Первым из этой разнородной кучи выходит Чанбин, вовсе не робея. За ним робко подтягиваются остальные и вскоре догоняют Ханну. Она, идя по длинному коридору рассказывает что-то о картинах на стенах, о том, как проходит подготовка к торжеству и прочих дворцовых мелочах. Каждый в ее словах находит что-то интересное для себя и не скрывая любопытства даже задает вопросы, перерастающие в невежливое бормотание, которое пресекала только совесть, но не надолго. Незнакомые пути так и норовят запутать парней и, оказавшись там без знающего человека, они бы определенно заблудились, часами рассматривая одни и те же холсты, лица на которых начинали бы медленно, с томным извращением раздражать замыленные глаза. Ах, страшно даже задуматься о том, как начали бы болеть ноги от бесконечного хождения по кругу. И, оглядываясь назад нельзя сказать, что эта мысль далека от правды. Чего стоит только необычайно длинный, во весь коридор, ковер, который просто не заканчивался весь путь. Но смущало даже не это, совсем нет. Для королевских особ вполне свойственны такие интерьеры. Друзей удивляло то, как прочая прислуга, пересекаясь с Ханной, кланятся ей. Она, мешкаясь, отвечает тем же и идет дальше, как ни в чем не бывало. Словно она среди них особенная, хотя и выглядит совершенно также и единственным отличием был, разве что, платок на ее плечах. — Вот, все комнаты дальше предназначены для приглашенных гостей. Если не ошибаюсь, они все свободны, так что можете выбирать и располагаться так, как вам будет удобно. За пару часов до бала к вам направят тех, кто поможет с костюмами. — Девушка вновь делает реверанс Отдохните хорошенько, а у меня еще есть работа. Не успевают ребята моргнуть, как ее и след простыл. Ничего не оставалось кроме как последовать совету дамы и пройти в покои. Докучные и громкие разговоры на улицах; сосредоточенность на малейших деталях, если услышалось знакомое имя; долгие, хотя и неплохие прогулки по длинным коридорам дворца — все это утомило так, что со стыдом приходилось рукой прикрывать рот, невольно задумываясь о чем-то своём. Потому уже через несколько минут коридор опустел и каждый из парней удобно расположился в своей комнате. Со не стал исключением. Он сразу оказался на кровати, совершенно обессиленный и истощенный давеча произошедшим. Не из-за физической усталости, она ему была чужда. Звон тихий, но не сходящий напоминал об одном, напоминая ни то стук пивных кружек, ни то робкий, обычно незаметный звук колокольчиков, как на входе в таверну. Все утро он не мог перестать думать о том, что произошло ночью. Ох, а что же было! Голова проседает и капризно отдаёт пинком в самые виски, заставляя вздрагивать, противно сводя брови. Хочется сейчас же, не спрашивая у других из уважения, убежать, спрятаться, чтобы только не слышать собственные мысли. Хочется запереться в полной тишине, но не такой, где мысли поедают сердце, а сердце томно кусает от мысли по кусочку, создавая бесконечный неприятный круг, где голодаешь только ты. Нет, совсем не то. Хочется запереться именно в той тишине, где много-много людей, где есть и птицы, и шум, и пиво в бочке. Есть всё и все, но нет глупых и назойливых мыслей, в соглашении с которыми прийти было совершенно невозможно. А был ли там Чан? Если был, то зачем и как? Почему пришёл, с кем был? Как подошёл и почему смог завести разговор? А если и не был вовсе, то почему руки что-то помнят, отдавая в самую грудь теплом, заставляя нижнюю губу задрожать? И с ними все тоже очень сложно. Почему же те в маленьких ранках, тянут и как пуговицы на старой рубашке резко дают трещину? О ужас, как мерзко теперь чувствовать кровь кончиком языка. Он бормочет как сумасшедший, кряхтит тихо и недовольно, говоря, что молит богов о: «Ошибке мыслей спутанных». Молит плохо, Чанбин клянется, что не хочет думать об этом, не хочет верить, что принять сухие губы станет тяжелее, если это действительно последствия просто ветра, а не чего то, что теплее, физически ярче, напоминающее, к примеру, такие же губы как и у него. Клянется, но продолжает думать-думать-думать, потому что тоска сжирает изнутри, потому что в животе начинает наматываться перевозбуждение и неутолённый тактильный голод, которые жадно требуют одного. Его одного. И как бы он не пытался заглушить грусть, презренье, трепет. Как бы не пытался перекрыть, все тщетно. Не выходит. Не получается. Никак. Бьётся только сильнее, пальцы дергаются, как будто схватят что-то, как будто нельзя держать руки пустыми, но брать что-то ужасно отвратно! Он закрывает уши подушкой, но это тем более не придает никакого смысла. Поднимается, садится обратно, ходит, падает от головной боли и по новой, пока не додумает до чего-то, что не понравится, но покажется очень правильным. Чанбин сжимает ладони перед лицом, защищается от чего-то, защищается перед стеной, подушкой, изголовьем и кем-то, кого видеть хочется ужасно, но стоит ему появиться, как подушка полетит в него без смеха. Он кусает костяшки пальцев, впивается до белых полос, но отпускает раньше, чем те порвут его кожу. Пытаясь перекрыть душевную боль физической, он точно сходит с ума. Хочет позвать кого-то, но чтобы тот не заходил, хотя был рядом, не слышал его, но слушал. И мало этого. Ничего недостаточно, чтобы забыть о нем. Его недостаточно.