Спаси или убей

      Когда утром Хэнк просыпается, Кисы рядом уже нет. Отчего-то он почти уверен, что и в других комнатах его нет тоже.       Стакан с водой пустой, обёртки от таблеток небольшой кучкой свалены на тумбочке, подушка пахнет Кисой, а где-то в районе грудной клетки всё жжётся неприятно и тянет. Как будто кусок мяса без анестезии отрезали.       Хэнк встаёт с кровати. Всё тело болит, что, конечно, вполне ожидаемо с учётом того, как Ваня его вчера отпинал.       Боря на всякий случай заглядывает на кухню: там находятся кружка с недопитым кофе и пустая коробка от пиццы. Что ж, хотя бы поел.       Хэнк приоткрывает окно, вытягивает из пачки единственную сигарету, заботливо не спизженную Кисой, — тот никогда не берёт последнюю, — курит, наблюдая, как дождь поливает ещё не высохшие с ночи лужи, а после ставит на плиту чайник: кофе ему тоже не помешает.       В какой-то момент Боре ведь, и правда, показалось, что Киса хоть немного да подостыл. А на деле тот съебался, даже не попрощавшись. Обидно, конечно.       Хэнк делает себе кофе, закрывает окно и возвращается в кровать. Подгребает Ванину подушку поближе и лезет в телефон, планируя целый день бесцельно залипать в рилсы или тупые сериалы, а ещё — лелеять своё разбитое сердечко. Вот такой вот грустный, влюблённый педик. От самого себя тошно.       Ехать пасти Кису под подъездом снова стало бы верхом идиотизма, хотя мысли, если честно, такие были. Но выставлять себя маньяком Боря не хочет. Ничего ведь с Ваней не случится за один день?       Он лезет в «телегу» и уже скорее по привычке нажимает на знакомый профиль, после чего едва не давится кофе. Пользователь в сети, и отправка сообщений больше не ограничена.       Это что, подарок такой — типа сейчас, но как бы на Новый год? У Бори руки трясутся, когда он набирает сообщение.

Хинкалина

Уходишь по-английски?

      Сообщение отправлено. Хэнк не думал даже, что когда-то будет настолько рад такой вот ерунде.       Он несколько минут, не отрываясь, смотрит в телефон, нервно дёргая ногой, прежде чем Ваня начинает писать ответ. Киса Надо было по-русски, с мордобоем и балалайкой?       Боря чувствует, как по лицу сама собой расползается глупая улыбка.

Хинкалина

Ну что-то типа «пока, Хэнк» было бы хорошим жестом доброй воли.

      Лучше, конечно, если бы Ваня вообще никуда не уходил, но об этом Хэнк, само собой, ему не говорит. Киса Ты выглядел жалким и побитым, поэтому решил тебя не будить.       Чьими же стараниями, интересно? Сам ведь к этому руку приложил.

Хинкалина

Какое благородство.

Киса А то. Цени!.       Практически полдня они перекидываются сообщениями. Как в старые добрые. Болтают ни о чём. Шлют друг другу смешные видосы и мемы.       Хэнк уже и не помнит, когда в последний раз так долго не отлипал от телефона. Он даже поесть забывает.       Ближе к пяти вечера всё же приходится вытащить себя за сигаретами. Ваня его рвение полностью разделяет — ему тоже нужно. Он записывает Боре идиотский кружочек из магазина, Боря в ответ шлёт фото какого-то алкаша, уснувшего на лавке.       Настроение у Хэнка на удивление отличное, пока их переписку с Ваней не прерывает звонок отца.       Боря уже почти подходит к дому. Очень хочется не брать трубку, но это было бы глупо — в конце концов, если начать игнорировать, тот может и приехать. Между ними не такое уж и большое расстояние. А в своём желании высказаться отец бывает порой крайне настойчив. — Да, пап, — произносит Боря, озябшими пальцами прикладывая смартфон к уху. — Боря, скажи мне, пожалуйста, что мать неправильно расслышала и ты не влип в очередную историю с Кисловым.       Оперативно. Конечно, Хэнк понимал, что мама пожалуется. И тему разговора знал ещё до того, как звонок принял. Поэтому, собственно, и не хотел говорить. — Никаких историй. Просто Ваня, — стараясь не срываться сразу же в гнев, спокойно отвечает Хэнк. — Просто Ваня, блять! Он и есть история, Боря, и по опыту хуёвая! Ты где этого торчка вообще нашёл? Что ему от тебя опять нужно?       Отец Кису никогда не жаловал. Разумеется, Хэнк это знал. В какой-то степени даже мог понять почему. Нелюбовь друг к другу у них с Кисой, кстати, всегда была обоюдная. Боря с годами просто научился пропускать это мимо ушей, но сейчас у него конкретно так подгорает. После всего, что он вчера узнал. — Ничего ему от меня не нужно. И давай я сам как-то разберусь.       Отец пыхтит, как чайник на плите. Весь диапазон его недовольства Хэнк чувствует даже через телефон. Тут и экстрасенсом быть не нужно. — Ты уже разобрался один раз. Боря, не будь идиотом, не лезь ты опять в это говно. Такие друзья тебе точно не нужны. Он сам на дне и других за собой тащит. Мать свою в могилу свёл. Тебе уже не шестнадцать лет, в конце концов, научись думать!       Слушать это дерьмо дальше Хэнк не хочет. — Я не хочу с тобой говорить, — о чём спешит сообщить и сбрасывает вызов.       Он старается держать себя в руках, хотя хочется крушить всё вокруг. Хэнк реально понимает: ещё немного — и он бы реально наговорил отцу всякого. За Кису он привык морды бить без слов — сначала в драку, а уже потом разбираться. С отцом так, конечно, бы не хотелось. Но и позволять тому говорить такое да и в целом лезть в его жизнь Боря не собирается. В одном батя прав: ему уже давным-давно не шестнадцать. Он достаточно взрослый, чтобы принимать решения самостоятельно. Даже если это хуёвые решения. Ему ведь с этим жить.       Сигарета немного помогает успокоить нервы, равно как и сообщения от Вани, которых к концу разговора с отцом копится уже около пяти.       Боря доедает остатки роллов, заваривает ещё одну кружку кофе и снова ложится в кровать.

Хинкалина

Кис?

Киса Хуис       Боря улыбается и снова подгребает под себя подушку. Киса Чё?

Хинкалина

Пошли завтра потусим.

Можем к морю сгонять.

В Ялту там.

Я у моря четыре года не был.

      С морем, правда, ассоциации у Бори, так-то, не особенно хорошие должны бы остаться. Но он вырос в прибрежном городке, и душа всё равно тянулась.       Они по пол-лета проводили на дикарях, пили пиво, жарили сосиски на костре. К августу Ваня был загоревший — загар у него всегда ложился красивым, ровным тоном, тогда как Боря постоянно только обгорал и был похож на печëнного на костре поросёнка. Киса обдирал облезающую кожу с его плеч и смеялся над веснушками на носу, которые появлялись стабильно в мае и держались по сентябрь. Это было так давно, как будто в прошлой жизни. Ещё до «Чёрной весны». До того, как их дружба стремительно началась скатываться в яму. Киса Ну го.       Хэнк несколько раз перечитывает сообщение. Вот так вот просто взял и согласился? Боря уже успел в своей голове целый монолог расписать о том, как он Ваню будет уговаривать.

Хинкалина

Я тогда заеду за тобой к десяти?

Киса Кофе возьми, если собираешься меня в десять утра разбудить.       Понятие раннего утра у Кисы нисколько не изменилось.       Они болтают вплоть до того момента, пока Боря просто не отрубается с телефоном в руках. Утром его будит будильник.       Хэнк принимает душ, кидает в рюкзак повербанк, тёплый свитер на всякий случай и остальную мелочёвку. По пути заезжает за кофе, прихватив вдобавок пару эклеров, — раньше они Кисе вроде как нравились. В десять ноль две Боря паркуется у подъезда и пишет Ване, что ждёт.       На улице, на удивление, сегодня ни ветра, ни дождя — прогноз погоды показывает пятнадцать градусов, хотя вчера было пять, но для Крыма это нормально. Возможно, за перевалом вообще пойдёт снег, ожидать можно чего угодно. Погода на полуострове всегда непредсказуемая.       Киса появляется через десять минут. На нём всё та же дутая куртка и заляпанный соусом худак — видно, что пытался отстирать, но не вышло. Он достаточно бодро запрыгивает на пассажирское, хватает свой кофе и с улыбкой загребает к себе поближе эклеры. — Охренеть, Хэнк! Кофеин и сахар — как раз то, что нужно!       Не «ментёныш» и не «крыса» — нихуя себе какой у Бори успех! Он готов Ваню каждое утро этими эклерами кормить, если это реально его хоть немного порадует.       Киса довольно жуёт свои эклеры и запивает тёплым кофе. Потом вдруг тянется убрать мешающие волосы — и в этот момент Хэнк случайно замечает у него на лице пару ссадин, которых ещё позавчера там совершенно точно не было. — Это чë? — стараясь звучать непринуждённо, спрашивает Боря.       Ваня непонимающе вздёргивает брови вверх. Хэнк взглядом цепляет синяк чуть левее виска. — Подрался, забей, — отмахивается Киса, но Боря мгновенно замечает, как тот напрягается.       Пиздит. — Когда ты успел? — Блять, Хенкин, ты чё доебался-то до меня? Тебя ебёт вообще? Ты мне папочка, что ли? Если планируешь меня целый день тупыми вопросами заёбывать, то я лучше сразу домой!       Даже порывается из машины вылезти. Опять, сука, пылит с пол-оборота. Что, к слову, лишний раз доказывает, что врёт. И кидается, потому что правду говорить не хочет. Ладно, это Хэнк отложит на потом. — Всё хорошо, не бесись.       Киса бросает полный недоверия взгляд, но сбежать не пытается — откидывается поудобнее в кресле и лезет без спроса в телефон Хэнка. — Музыку включу, — поясняет Ваня на его вопросительный взгляд.       Против музыки Хэнк не возражает.       В воскресенье дорога на Ялту практически пустая, да и в целом сейчас не сезон. Боря позволяет себе немного нарушать, потому что шестьдесят по трассе — ну камон, кому это вообще в голову пришло?       Ваня курит в приоткрытое окно и тихо подпевает очередному треку, ветер забавно треплет его кудрявую чёлку, он щурится и едва заметно тянет губы в улыбке. Такого Кису Хэнк пиздец как любит. Редкие моменты спокойствия. — Мы в эту сторону ездили в последний раз классе в пятом, на какую-то экскурсию конченую. Жирного ещё стошнило в автобусе, — внезапно вспоминает Киса.       Боря улыбается — он тоже это помнит. Не саму экскурсию, конечно, там не было ничего интересного — но некоторые моменты в памяти сохранились до сих пор. Киса тогда учил его курить, пока их классная пыталась привести Жирного в чувство. Хуёвая была затея, конечно, их спалили.       Пизды получили оба. Отец тогда впервые завёл свою любимую тему о том, что Ваня Кислов на Борю плохо влияет. Уже тогда Хэнку было глубоко наплевать. Да, у Вани хреновые идеи, но Боре они пиздец как нравились. — Локон с пирса наебнулся, — смеётся Хэнк.       Киса подхватывает его смех.       До Ялты добираются за два часа. Можно было бы быстрее, но Киса несколько раз требует остановиться поссать. Ещё минут двадцать Боря кружит по городу в поисках парковки — с этим тут всегда проблемы. И когда они наконец-то выходят из машины, Хэнк с удовольствием вдыхает уже позабытый морской воздух. — Блять, всю задницу себе отсидел, — жалуется Киса, хоть и недовольным не выглядит. — Хорош ныть! И так из-за тебя останавливались постоянно, все кусты от Перевального до Алушты зассал.       Ваня строит возмущённое лицо и шутливо пихает Борю в плечо.       На побережье, к счастью, оказывается так же тепло, как и в столице, — возможно, даже на пару градусов выше. Небольшие волны с плеском разбиваются о пирсы, чайки деловито прогуливаются по набережной, отбирая еду у голубей.       Прибрежные города в несезон пусть и выглядят унылыми, но зато тут можно поймать особый вайб. Нет толпы туристов, снующих туда-сюда, кричащих детей и наглых аниматоров.       Они прогуливаются по набережной, спускаются к морю, Ваня запускает камешки в воду, вспоминают свою прошлую поездку сюда — общаются непринуждённо, будто и не было этих лет порознь. Боре тепло и спокойно на душе.       После они обедают шавермой. Ваня запивает пивом, а Боря за рулём, поэтому пьёт энергетик. — Ты с Мелом общаешься? — спрашивает Киса, слизывая с пальцев соус. — Да, созваниваемся иногда. Он в Питере сейчас.       Киса едва заметно улыбается. — Я почему-то так и думал.       Хэнк решается спросить: — А ты из-за чего отморозил всех? Ну, со мной понятно, но Мел почему?       Ване эта тема явно неприятна. И Боря даже жалеет, что заговорил, — не хватало опять посраться на ровном месте. — Мне гордиться нечем, я в дерьме, Хэнк. Думаешь, по кайфу мне, чтобы меня таким вот видели? Я бы и с тобой не хотел ничего, но ты ж, сука, прицепился, хрен отвяжешься.       Не отвяжется. И хорошо, что Киса это понимает. — Мы же твои друзья, Вань. По-твоему, кто-то стал бы осуждать?       Они ведь через такое дерьмо вместе прошли! Трупы в море топить — это то, что с собой до конца жизни пронесёшь. Захочешь забыть — всё равно не сможешь. — Ты давай вот не лечи меня сейчас, — недовольно бросает Киса. — У вас свои жизни, у меня своя. Пусть хуёвая, но мне её жить. Но ты, Хинкалина, не думай: я, может, пизжу много, но за вас реально рад. Что всё хорошо сложилось у всех, что у Мела так, надеюсь, и у Гендоса тоже. Ты, конечно, в мусора подался, но хули там уже, работа ведь. Оно ведь ещё тогда понятно было: погоны, жёнушка, детишки. Короче, не разочаровал.       Хэнку хочется закричать. Казалось бы, каким идиотом нужно быть, чтобы не замечать очевидного? Ваней Кисловым, по ходу. Он вообще такой один, в единственном экземпляре. Боря ведь всю жизнь за ним, как долбоёб последний, и, даже когда всё портиться начало, когда собачились чуть ли не по тридцать раз на день, когда Ваня с кулаками бросался по поводу и без, Боря всё равно рядом был.       Он, блять, башку свою под дуло пистолета подставил, жизнь свою ему доверил — любой бы его конченым за это окрестил! Потому что Ваню оплотом спокойствия уж точно назвать бы ни у кого язык не повернулся.       Но для Хэнка Киса всегда был важней: его желания, потребности, его проблемы, всё, что связано с ним. — Ты в глаза, Кис, долбишься, или что? Какие жёны, дети? Я вроде тут, с тобой, сижу. И гордиться мне ровным счётом нечем, как и тебе. И слить меня у тебя не получится, если что, не старайся. На меня вот эти вот пафосные речи не действуют, наслушался. А так же круто, как у Мела, философию всякую вещать у тебя всё равно не выйдет.       Ваня смеётся в ответ. Не орёт, не кидается с кулаками — только лезет волосы растрепать грязными от соуса руками. Настроение у Кисы, видимо, сегодня хорошее. Луна там в Сатурне, или ещё чего. Почаще бы так.       Они ещё немного бесцельно бродят по вечерней Ялте. Скоро должны нарядить город к Новому году. Будет красиво. Поэтому было бы неплохо вернуться сюда ближе к концу декабря.       Ваня выпивает ещё пару бутылок и, довольно развалившись на холодной гальке, курит, наблюдая за Хэнком из-под длинной чёлки. В какой-то момент их взгляды встречаются, и Боря откровенно залипает, из-за чего не успевает отойти от воды, и волна заливает его ноги практически по щиколотку. Кроссовки все в воде. Ваня ржёт всю дорогу до машины, пока Хэнк хлюпает насквозь мокрой обувью и оставляет за собой следы. — Блять, босиком за руль, конечно, хуйня, — жалуется Хэнк, стягивая с себя кроссовки и мокрые носки. — Ну, кто же тебе виноват, что ты еблан, Хенкин, — смеётся Киса. — Хочешь, мои возьми.       Боря смотрит в ответ, а в уголках глаз уже собираются смешливые морщинки. — Да ты ж мелкий, Кис, мне твои кроссы даже на носок не налезут.       Ваня от возмущения на секунду теряется. — Ну ты сука, Хэнк, — без злости — скорее, с наигранным недовольством. — Езжай босиком, значит, раз выёбываешься.       Хорошо, что коробка — автомат, с механикой было бы гораздо сложнее.       В машине тепло. Киса вылезает из своей куртки, забрасывая её на заднее, откидывается в кресле, включает музыку и большую часть дороги залипает, находясь в полудрёме. Долгие поездки его, по ходу, реально усыпляют.       Когда за окном мелькает водохранилище, Боря находит в себе силы спросить: — Может, ко мне поедем?       Звучит, конечно, максимально убого. И неоднозначно, естественно. Киса приоткрывает один глаз и смотрит со всем возможным скептицизмом. — Что за пидорский подкат, Хинкалина?       Ладно, возможно, формулировка неудачная, но Боре реально неспокойно. Потому что он понятия не имеет, где и как Ваня сейчас живёт. А если сопоставить все наблюдения, то в том, что живётся ему не очень здорово, Боря уверен почти на сто процентов. Ещё и эти синяки к тому же. Ну, не верит Хэнк в эту историю с пиздиловками. Киса, конечно, — любитель кулаками помахать, но тут явно что-то другое. Боря чувствует. — Я серьёзно, Кис. У меня достаточно места. Ты можешь остаться.       Хэнк чувствовал бы себя намного спокойнее, будь Ваня рядом. — Иди нахуй со своей жалостью, понял?! — зло кричит в ответ Кислов.       Ну что за пиздец? Хоть один долбаный раз этот идиот может воспринимать информацию адекватно? Без ебанутых выводов, которые с реальностью не имеют ничего общего! — Да при чём тут это вообще! Мы же, блять, друзья, я помочь тебе хочу!       Киса в ответ смотрит как на врага заклятого и губы поджимает. Не был бы Боря за рулём — въебал бы, честное слово. — И как же я, блять, жил все эти годы без святого Бориса Хенкина! Ты, если так хочешь в спасители записаться, иди лучше бомжей на центральном рынке покорми. Я в чужих подачках не нуждаюсь. Машину останови!       Боря хочет головой о руль побиться. Почему с Кисой всегда так сложно? И дело тут даже не в его проблемах с агрессией или наркотой. А в целом в его, сука, блядском характере.       Быть его другом — пиздец как сложно, но ещё сложней — его любить. Боря, по ходу, мазохист. — Кис, прекращай. Я довезу, — пытаясь говорить максимально спокойно, просит Хэнк.       Ваня недовольно шипит, дёргает ручку, но дверь, естественно, не поддаётся. Киса злится. Лезет через Хэнка, чтобы нажать на разблокировку, — Боря едва успевает его оттолкнуть. — Да что ты, блять, творишь, ебанутый! Разобьёмся сейчас! — рычит Хэнк в ответ.       Кисе похуй. Лезет ещё раз, брыкается. И в этот момент Боря замечает ещё один синяк. Чуть выше запястья — отчётливый след от чужих пальцев. Хэнк взрывается окончательно. — Это, что, блять, такое?!       Он сворачивает на обочину, потому что все эти толкания уже становятся опасными, но дверь, естественно, не открывает. — Тебя ебать не должно! — кричит в ответ Кислов и снова безуспешно дёргает ручку. — Открой, сука, иначе выбью!       Боря тоже в бешенстве. Какого хуя этот мудак упирается, если очевидно, что помощь ему нужна? — А меня ебëт, прикинь?! — также орёт в ответ Хэнк. — Выбивай, если силёнок хватит!       Ваня рычит, как пёс бешеный, пару раз прикладывается плечом к двери, но понимает, что безуспешно. Боря победно усмехается. Но Киса подло бьёт его в лицо, отчего Хэнк на несколько секунд выпадает из реальности. Этого Ване хватает, чтобы разблокировать двери и выбежать из салона машины — прямо так, даже без куртки. — Блять, — цедит Хэнк, хватаясь за разбитый нос. — Киса, сука, стой!       Но кто его там будет слушать. Кислова уже и след простыл.       Боря находит в бардачке салфетки и пытается остановить кровь. Завтра на работе, конечно, все охуеют от его живописно разукрашенной морды. Но это потом. Сейчас он лезет в карман за телефоном.

Хинкалина

Кис, вернись, пожалуйста, давай нормально поговорим.

      Сообщение прочитано практически сразу. Ответа никакого.

Хинкалина

Я не из жалости. Ты ведь мне реально не чужой.

Хинкалина

Кис, ну хорош уже.

Хинкалина

Кис

Пользователь заблокирован. — Сука! — в порыве гнева Боря кидает телефон — тот валится куда-то под кресло.       Конечно, а чего он вообще ожидал от этого долбоёба? Казалось бы, забей хуй! Не хочет он помощи — так пусть сам ебётся со своими проблемами. Но Боря же ебанутый. Ему же, сука, больше всех надо.       Хэнк решает, что идти сейчас за Кисой — значит только всё усугубить. Пусть перебесится. Остынет. А завтра Боря обязательно что-то придумает. Сейчас лучше домой, привести себя хоть в какое-то подобие человеческого вида. Работу никто не отменял.       В участке каждый второй считает своим священным долгом подъебать Борю относительно его побитой физиономии. Рофлы, конечно, на уровне, один хуже другого, но Хэнк только вынужденно улыбается этому импровизированному стендапу, подключая всё своё терпение, чтобы никого нахрен не послать. Нервы у него и так на пределе.       Он практически не спал всю ночь. Переживал. Пришёл к выводу, что всё-таки нужно выяснить, где конкретно и с кем Киса вообще живёт.       В «телеграме» он у Вани всё так же заблокирован, но это ничего — Боря его из-под земли достанет, если понадобится.       День, как назло, тянется просто пиздец как долго, поэтому как только на часах Хэнк видит долгожданные пять вечера, то едва ли не убегает из участка.       Он решает заехать домой переодеться. Пасти Кису в форме он не хочет — слишком много лишнего внимания.       На улице вовсю херачит ненавистный снегодождь. Боре хватает пройти несколько метров до машины, чтобы промокнуть. Вот такое подобие снега — даже хуже, чем обычный дождь.       Город начинают потихоньку украшать к празднику, но на фоне серого неба, грязи и луж выглядит всё это совершенно не радостно. За новогодним настроением разве что в горы ехать — там хотя бы снег лежит. Но Хэнку в целом на Новый год абсолютно наплевать. Отмечать ему всё равно не с кем.       Родители, разумеется, просили приехать, но Боря переться в Коктебель не хочет от слова совсем — к тому же после последнего разговора с отцом. Выслушать его нотации — это точно не предел мечтаний. Уж лучше в дежурке на смене отсидеть.       Домой Хэнк, как обычно, тянется по пробкам где-то час, а по дороге от машины до подъезда промокает во второй раз. На улице ко всему имеющемуся убожеству добавляется противный холодный ветер, пронизывающий до костей.       Настроение у Бори отвратительное. А день ведь ещё даже не закончился! Ещё предстоит Кису найти. И, сколько это займёт времени, он не знает.       Но Ваня, как обычно, удивляет.       Хэнк выходит из лифта, и первое, что он видит, — это Киса. Куртки на нём нет — только всё тот же грязный худак. Волосы у него мокрые, равно как и одежда, с длинной чёлки капли падают прямо на джинсы, но оно и неудивительно с такой-то погодой. Но это, на самом деле, мелочи, потому что у Вани по лицу размазана кровь. Кто-то охренеть как сильно его отпиздил, и отчего-то Боря уверен, что это связано с теми синяками, что он видел вчера.       Волна гнева поднимается в нём ровно за секунду. А у него же, сука, табельное при себе — не сдал, спешил. А с оружием, так-то, у Хэнка отношения сложились крайне неоднозначные.       Киса смотрит прямо в глаза — чувства раскаянья или вины никакого. Он пришёл не потому, что посчитал, что Хэнк был прав, — он пришёл потому, что ему больше некуда пойти, и это Боря очень хорошо понимает. — Можно, у тебя пару дней перекантуюсь?       И голос у Кисы хриплый, совершенно безэмоциональный. Словно лампочка у него внутри перегорела, и в глазах карих как будто пустота.       Хэнк убьёт того, кто с ним это сделал.