Спаси или убей

      Хэнк идёт к лифту: выяснять отношения в подъезде — последнее дело, стать достоянием домового чата никогда не было его целью. Отец стоит истуканом — только смотрит вслед взглядом, полным праведного гнева. — Пап, пошли вниз. Не нужно тут концерт по заявкам устраивать.       Хенкин-старший нервно поджимает губы. С места даже не двигается. — В квартиру собственного сына мне теперь, то есть, нельзя?       Боря устало закатывает глаза. Вот только идиотских обид ему не хватало для полного набора. — Давай не драматизируй только. Я поговорить с тобой хочу, а не Ваню от тебя по дому прятать и драку разнимать.       Хэнк порывисто жмёт на кнопку и нетерпеливо переминается у лифта с ноги на ногу. Тот, как назло, не едет. — Боря, ты что, блять, несёшь? Ты нахрена этого торчка в свою квартиру притащил?! — орёт отец, отчего эхо разносится по всему подъезду. — Папа, я же попросил: на улице, пожалуйста! — также на повышенных тонах отвечает Хэнк и ждёт, пока отец зайдёт в лифт и за ними закроются двери.       Конечно, Боря прекрасно понимал, что рано или поздно ему придётся рассказать о Кисе, но он надеялся, что подходящий момент ещё обязательно наступит. Как минимум для начала он хотел наладить отношения с Ваней, а уже потом — посвящать отца в подробности своей жизни. И уж тем более он не планировал, чтобы отец узнал всю правду. Папе хватило бы информации об их дружбе и о желании помочь — Хэнк знает, отец бы и этого не принял, но то, что он увидел, не оставляло никаких путей к отступлению. Теперь нужно говорить начистоту.       Ближе к Новому году в городе наступила настоящая весна, что Боре только на руку с учётом малого количества одежды, которую он успел на себя натянуть. И на этом, как говорится, спасибо. Эпичней было бы, только если бы батя его голым застал.       Отец каменной статуей замирает напротив, смотрит не моргая — в какой-то момент Хэнку даже кажется, что новость о трупах на дне моря он воспринял спокойнее, чем это. — Пап, Ваня будет жить со мной, — первое, что Хэнк говорит, как только они выходят на улицу. — Ты больной? — сначала ровным тоном спрашивает Хенкин-старший. — Сам не понимаешь, кого домой притащил? Так я тебе объясню, Борь! Наркомана и уголовника! Это уже ни хрена не ваши подростковые игрушки в крутых парней, это по-настоящему! Он взрослый уже, и, если его в твоём доме с наркотой поймают, тебя как соучастника закроют! Ты этого хочешь? Или, может, просто ждёшь, пока он квартиру твою обнесёт?!       Отца явно прорывает, он орёт и не может остановиться. И поток мысли вообще не контролирует. — Но тебе же и этого мало оказалось! То, что я там видел, Боря… Ты что, ты спишь с ним? — он брезгливо морщится.       Вселенная видит: Хэнк не хотел скандала, но отца реально несёт, а Боря совсем не железный. И нервы у него, если честно, в последние годы вообще ни к чёрту. Особенно если дело касается Кисы. — Да! — кричит он в ответ. — Всё ты правильно понял! Он живёт со мной, и я с ним сплю. Достаточно информации? А про игрушки наши подростковые ты, видимо, всё забыл. В отличие от меня, Ваня никого не убивал!       Отец едва ли не плачет — до того у него обречённый вид. Он переминается с ноги но ногу и трёт глаза. — Не ори! — шикает он. — Зачем ты так, Борь? Мы же с матерью всё самое лучшее для тебя! Я ведь всё понимаю: с девками сложно сейчас, им айфоны всякие подавай, поездки по заграницам, но есть же нормальные, хорошие девчонки. Сын, ну зачем тебе это, для чего?       Хэнку кажется, что он попал в сраный театр абсурда. Как вообще до такой чуши дойти можно было? — Пап, ты что несёшь? Ты реально думаешь, что я типа от безысходности, что ли?       Хенкин-старший смеётся невесело. Смех жуткий какой-то получается. — А как, Борь? Скажи ещё, что любишь его.       Хэнка от этого тона совсем срывает. От того, насколько отец его чувства обесценивает, получается, насколько не воспринимает всерьёз. — Да ты, похоже, реально дальше собственного носа не видел никогда, раз не замечал. Строишь из себя хорошего папашу, а сам! — кричит Боря. — Люблю! С восьмого класса, блять, люблю. И больше его никогда не оставлю.       Хэнк сам удивляется тому, как легко ему даются эти слова. Положа руку на сердце, он никогда не планировал признаваться — родители его большой толерантностью не отличались, впрочем, как и практически все в их городке. Но получилось как получилось. Значит, так нужно. Может быть, и к лучшему оно. — Какой же ты тупой, Борь. Ну неужели сам не видишь, в какое дерьмо вляпался? Он же тебе всю жизнь похерит. Хочешь гомосеком быть — ну так хрен с тобой, ебись с мужиками, но забудь уже наконец-то этого Кислова!       Своими криками они с отцом собирают вокруг уже нескольких любопытных зевак. По ходу, в домовом чате он займёт почётное первое место в рейтинге обсуждений на ближайшую неделю. — И ты ещё мне говоришь, что я тупой, — усмехается Хэнк. — Я Ваню люблю, понимаешь? Не потому, что он мужик, и не потому, что бабы не нашлось, а потому, что это он. Короче, Ваня остаётся, нравится тебе это или нет!       Этот разговор Борю уже порядком утомил. Всё, что скажет ему отец, он уже и так знает, а вот за Кису волнительно — накрутил ведь себя за это время. — Сука, говорил ведь этому долбоёбу отвалить от тебя нахрен, думал, хоть у него мозги есть, так нет же, оба безмозглые, — нервно бросает старший Хенкин. — Хотя его-то понять как раз можно: почему бы тебе, дебилу, на шею не сесть, раз уж ты рад стараться.       Своим признанием отец выбивает у Хэнка землю из-под ног окончательно.       Отец ему за всю жизнь голову проклевал, он просил и запрещал общаться с Ваней, но, что он там Кисе наедине вещал, Боря не знает — тот никогда нормально не рассказывал. Но что-то подсказывает Хэнку, что какой-то из этих разговоров на Ваню как раз очень повлиял.       Киса ведь реально нуждался в помощи, а он даже не написал. Только сейчас до Бори доходит, что дело тут не в обиде было, Киса по натуре своей пусть и вспыльчивый, но всё же отходчивый. Особенно если дело касалось Хэнка. Они никогда не обижались друг на друга больше недели. — Ты что ему наговорил?! — кричит Боря. — Ты хоть понимаешь, как ему выживать приходилось? Он ведь рос на твоих глазах, ты, сука, мать его трахал, и, когда ему нужна была хоть какая-то помощь, ты просто смотрел и ничего не сделал! Хотя подожди: сделал, получается, дерьма ему всякого наплёл, что он мне даже пару слов написать побоялся!       Хэнка колотит. У него, кажется, сейчас начнётся самая настоящая истерика. Он едва себя сдерживает, чтобы не наброситься на своего родного отца с кулаками. — Будут свои дети — поймёшь. Ты — мой сын, и я сделаю всё для того, чтобы ты был счастлив. И не позволю всяким торчкам тебе жизнь испортить.       Боря не будет бить отца. Хочется, но он не сможет, потому что, какой бы тот ни был, он его папа, и, возможно, Хэнк действительно просто не в силах его понять. Боря надеется лишь на то, что отец хоть когда-нибудь сможет понять его. Ставить Хэнка перед выбором — затея глупая, он всегда выбирает одно и то же, и Боре странно, почему тот решил, что что-то для него с годами изменилось. — Не приезжай сюда больше. Не хочешь видеть Ваню — значит, и меня тоже, — цедит Хэнк и разворачивается обратно к подъезду, быстрыми шагами убегая подальше. — Детский сад, Борь. Повзрослей! — кидает отец ему вслед, но Хэнк не оборачивается.       Пусть считает, как считает нужным. Это его правда. Переспорить друг друга у них всё равно никогда не получалось. Так пусть всё идёт своим чередом. Может быть, однажды папа сможет принять Борин выбор, но, даже если нет, Хэнк своё решение не изменит.       Домой он поднимается выжатым, как лимон. Скандал с отцом словно все силы из него вытянул. Так всегда было. Боре, на самом деле, становится жутко от неведенья, в котором он прожил эти четыре года. Что ещё от него скрывали? От чего ещё пытались уберечь? Да, возможно, ему не так много лет и богатого житейского опыта он ещё не нажил, но, сука, Хэнк ведь давно уже не ребёнок и имеет право принимать решения самостоятельно. Жаль, что семья его, по ходу, этого действительно не понимает.       Боря открывает дверь и замирает, прислушиваясь к тишине. — Кис! — зовёт он, вылезая из кроссовок и скидывая на пол куртку.       Убежать незамеченным Ваня в любом случае не смог бы — они с отцом ведь практически возле самого подъезда стояли. Но какое-то дурацкое волнение всё равно холодком расползается по спине. У Кисы, так-то, много скрытых талантов.       Ваня, к счастью, находится в гостиной. Сидит на диване, нервно обгрызая заусенец и уставившись в одну точку прямо перед собой. — Кис, всё нормально. Он домой поехал.       Ваня поднимает испуганный взгляд. Глаза чёрные, как смоль, зрачок практически всю радужку затапливает. — Я должен уйти, — заявляет он. — Папаша твой видел всё, не идиот ведь, догадался.       Хэнк, на самом деле, пиздец как устал, и очередная истерика ему сейчас вот вообще некстати. Отец из него будто всю энергию, как вампир, высосал. — Не начинай вот только, — недовольно выдыхает Хэнк. — Да, он видел. Да, всё понял. Но это не конец света. Это мой дом, и только я решаю, как и с кем мне тут жить.       Киса мгновенно взрывается эмоциями — подлетает на ноги, взглядом прожигает. — Ты тупой совсем, да? Твой папашка за своего ментёныша меня со свету сживёт! Думаешь, он это просто так оставит? Ты, может, не в курсе, но батя твой мне очень популярно объяснил, чтобы я от Бореньки его ненаглядного держался как можно дальше!       Хорошо, что всё это Хэнк уже узнал от отца, иначе сейчас контролировать собственный гнев было бы в разы сложнее. Знать, что за его спиной такая херня происходила, пиздец как обидно. — А ты взял и послушал! Всегда класть хотел на его мнение, а тут в послушного решил поиграть!       Киса рычит и толкает со всей силы так, что Боря едва на пол не валится. — Да пошёл ты нахуй, Хенкин! Ты ни хрена не знаешь! Уехал на свой сраный материк, сбежал, как крыса последняя, и жил там, кайфовал от собственной крутости! А у меня тут никого не было, сука, ни-ко-го! И, может быть, это даже к лучшему! Пиздеть-то ты красиво умеешь, но, как только папашка прижмёт, сбежишь обратно в свою правильную жизнь!       Хэнку охренеть как больно: каждое слово бьёт сильнее кулаков. Всё было совершенно не так, но в Ванином мире выглядело именно таким. И в чём-то он, конечно же, прав. Боря сбежал. Как трус. Хотя должен был бороться, найти правильные слова. Не оставлять Кису одного. — Ты прав, Вань, — отвечает Хэнк. — Я поступил как ссыкло последнее, и да, мне было страшно. Но если бы я знал, если бы мог хоть что-то изменить, то никогда не уехал бы — по крайней мере, без тебя. Верить мне у тебя повода нет, но ты можешь попробовать, потому что теперь всё по-другому. Ничего мой отец не сделает, я не позволю. И я правда хочу, чтобы ты остался, и ему придётся с этим смириться!       Киса на месте замирает, взгляд безумный, дышит тяжело, кулаки сжимает. Хэнк осторожно подходит ближе, шаг за шагом, как к дикому зверю, лишь бы не спугнуть. Аккуратно кладёт на плечи руки и к себе прижимает — крепко, чтобы почувствовал, как нужен на самом деле, — целует в висок, в мокрые после душа волосы носом зарывается. Ваня тычется лицом в шею, руки несмело поднимает, как будто думает, прежде чем тоже в объятиях Борю сжать.       И становится так тепло-тепло. Так правильно. Идеально. — Прав твой батя во всём, и не за что его винить. Любит ведь тебя, придурка. Всё для тебя сделает. Тут только позавидовать можно. И то, что от меня оградить пытается, — это тоже правильно. Ни один нормальный отец не захотел бы, ну, чтобы с таким, как я. — Кис, замолчи, — шикает Хэнк и закрывает его рот поцелуем.       В попиздеть у них всегда хуёво, а вот с такими вот объятиями, поцелуями, прикосновениями, как оказалось, всё очень даже хорошо у них получается. С разговорами они тоже что-то порешают. Обязательно. Потому что подобную херню слушать Боря больше не хочет.       Он, конечно, понимает, что Ваня через полнейший пиздец прошёл и что это его самооценку, равно как и собственную значимость, нехреново так пошатнуло, но с этим они тоже справятся. Тут бы, конечно, к психологу его, но Киса за такое точно отпиздит. Так что помогут, наверное, только время и внимание, а уж с этим Хэнк как-нибудь справится.       Новый год наступает, как обычно, внезапно. Утром тридцать первого они с Кисой лазят по «Ашану», закидывая в тележку самое необходимое. Люди носятся между стеллажами, едва ли не сбивая друг друга с ног. Борю всеобщая суматоха обходит стороной — с Ваней они, скорее, просто гуляют, рофлят с людей, дерущихся за банку горошка, и болтают ни о чём. Киса улыбается довольно, весело щурит глаза, лениво виснет на тележке. Хэнк практически счастлив.       Он покупает мандарины и шампанское, прихватывает с полки детский подарок для Вани, на что тот тычет средний палец и обещает со своей первой зарплаты купить ему подписку на «Порнхаб», чтобы тот учился у лучших. Но Боря, так-то, учиться предпочитает у Кисы. О чём спешит ему сообщить.       Вечером Хэнк начинает готовить оливье, ну, чтобы всё по классике жанра. Желает он это, к слову, впервые. Ваня участие в этой самодеятельности принимать отказывается — только комментирует и подъёбывает без перерыва. Оливье получается так себе, но на стол всё равно ставят. Чтобы прям по красоте.       В двенадцать выпивают по бокалу шампанского. Ваня, разомлевший, валяется на диване и жуёт мандарин. По телику идёт какая-то новогодняя херня. — Вообще, что-то в этом, наверное, есть. Слишком давно этот день стал просто днём, ощущение праздника пропало, — говорит Киса.       Боря улыбается. Спорить тут не о чем: для него праздник потерял свою праздничность с началом взрослой жизни. Но в целом Хэнк, конечно, понимает, что дело, как оказалось, совсем не в дне и вовсе не в дате, — ведь любой день становится особенным, если рядом особенный человек. Как бы банально и глупо это ни звучало. — У меня для тебя подарок.       Ваня возмущённо хмурится, откладывает недоеденный мандарин в сторону и бросает на Хэнка осуждающий взгляд. — Просил ведь без этой херни.       Боря доказывать ничего не собирается. Да, Киса не хотел, и причины его нежелания понятны, но Хэнку это было важно — тем более, почему бы и нет, если сейчас есть такая возможность. Он уходит в комнату и лезет в шкаф, где прятал всё это время свой небольшой сюрприз. — Тут, вообще-то, подарок не только для тебя, он общий, так что, по факту, просьбу твою я выполнил.       Боря кладёт на стол два билета на поезд. Киса хоть и старается выглядеть безучастным, но всё же любопытно поглядывает из-под чёлки. — У меня отпуск весной. Давай к Мелу на недельку в Питер сгоняем?       Ваня хватает билеты со стола, смотрит несколько секунд, всё так же нахмурив брови, вздыхает тяжело и кладёт обратно. — До весны ещё очень долго, всё может поменяться. Зря купил.       Хэнку не нравится ни тон этот, ни взгляд потухший. Как и сказанное в целом. — Всё поменяется обязательно, — отвечает Боря. — Но только к лучшему.       Ваня невесело усмехается. Снова вздыхает. — У тебя.       Хэнк раздражённо мотает головой, устало трёт глаза и пересаживается к Ване на диван, утягивая его в крепкие объятия. Тот сопротивляется, но скорее для вида. Упирается руками несильно и лениво уворачивается от поцелуев. — Как же ты заебал, Кис. Иногда так и хочется тебе чем-то рот заткнуть.       Ваня усмехается и многозначительно вскидывает брови. — Так ты заткни, — он резво поднимается и тянет Борю за руку в сторону спальни. — Пойдём, у меня тоже для тебя подарок будет. Не билеты в Питер, конечно, но тебе понравится.       Хэнку уже всё нравится.       Киса толкает Борю на кровать, седлает его бёдра, прогибается, шарит рукой под подушкой, довольно тянет губы в улыбке и демонстративно кладёт рядом с Хэнком смазку и презервативы. — Надеюсь, что с этим делать, ты в курсе?       Боря смотрит в тёмные, затуманенные возбуждением глаза, пытаясь отыскать там все необходимые сейчас для себя ответы. Он не хочет делать что-то, в чём Киса не будет уверен наверняка. Но Ваня, как обычно, читает Хэнка, как открытую книгу, смешливо закатывает глаза и несильно лупит его ладошкой по лбу. — Ну что у тебя морда такая озадаченная, Хинкалина? Нормально всё. И так запрягаешь долго, хрен дождёшься.       Этого оказывается более чем достаточно — Боря вплетает пальцы в растрёпанные волосы на затылке и таки затыкает Ваню поцелуем.       Киса шумно выдыхает, до боли вгрызается в нижнюю губу и лезет к Бориной ширинке, после чего с решимостью дёргает пуговицу и вжикает молнией. Ладонь бесцеремонно проникает под резинку белья, и пальцы грубо сжимаются вокруг члена, от чего Хэнк стонет прямо в чужой рот. Бёдра сами по себе подаются навстречу, толкаясь в сжатый кулак, Киса цепляется пальцами в волосы, тянет ближе и буквально вылизывает раскрасневшиеся от поцелуев губы Хэнка. — Сука, обожаю твои губы, — довольно лыбится Ваня и снова целует.       Боря плавится от этих прикосновений и действует на инстинктах: припустить с Вани спортивки и бельё и сжать ладонь на крепко стоящем члене. Он очерчивает пальцем головку, размазывая выступившую смазку, широким движением проходится вверх-вниз, после чего Киса издаёт охуительный полустон-полурык. Ваня выгибается весь, Хэнк жадно оглаживает взглядом жилистые мускулы шеи, спускаясь к выпирающим острым ключицам, и мажет поцелуями-укусами от подбородка до яремной впадины. Кожа у Кисы горит буквально, обжигает.       Боря руками прижимает ближе к себе, Ваня срывает с него футболку, короткими ногтями скребёт вниз от лопаток и жадно толкается в чужой кулак. Всего кажется слишком много: эмоций, чувств, касаний. Хэнк утыкается носом между плечом и шеей и жадно втягивает до дрожи родной запах любимого, желанного человека. Губами мажет по раскалённой коже, а собственный стояк болезненно пульсирует от каждого Ваниного прикосновения и током прошибает.       Боря мечется, рывком буквально подминает Ваню под себя и цепляется за резинку спортивок сразу вместе с бельём, резко дёргая их вниз до самого конца. Смотрит, как оголяются острые косточки таза, крепко стоящий член, длинные ноги, и едва ли не воет от переполняющих всё его существо чувств. Киса тянет с Хэнка футболку, джинсы тот стягивает сам — так правильней, кожа к коже, чувствовать, ощущать его целиком и полностью. Ваня двигает бёдрами навстречу, трётся мокрым от смазки членом о Борин, а после разводит ноги, позволяя быть ещё ближе.       Хэнк торопится — стаскивает с Кисы скатавшуюся и помятую футболку, последней преградой разделяющую их, и подхватывает за бёдра, тянет на себя. Бока сжимает до боли, понимая, что, скорей всего, останутся следы, но Ваня не возражает — он вообще растекается в руках Хэнка податливой лужей.       Рукой он нащупывает смазку и смотрит на Борю поплывшим взглядом. — Я могу сам, — тихо проговаривает Киса — как будто в очередной постыдной тайне признаётся.       Хэнк с такой расстановкой вещей категорически не согласен. Он Ваню так долго ждал и всегда хотел с ним от начала и до конца. Боря, конечно, на практике ни черта не умеет, но большого ума тут не нужно, разберётся. Потому он забирает смазку, наносит на пальцы и указательным ведёт вниз по члену, чтобы потом прижаться к кольцу мышц в пробном касании. — Борь, — скулит Ваня и жмётся к Хэнку искусанными губами.       Это финалочка. Борю так выносит от услышанного! Просто имя, набор звуков, но это как будто превращает всё происходящее в реальность. Киса с ним, отдаёт всего себя, его гордый, дерзкий, резкий и непостоянный Ваня доверяется, позволяет себе быть слабым, и это лучшее, что могло произойти с Хэнком за всю его жизнь. — Я здесь, Кис, — шепчет Боря и пальцем толкается внутрь на одну только фалангу, а другой рукой надрачивает истекающий член, чтобы отвлечь от любых неприятных ощущений.       Внутри узко, горячо так, невыносимо просто. Ваня стонет жалобно, просяще — дать больше, всё вообще отдать. И Хэнк отдаёт.       Один палец сменяется двумя, они оглаживают внутри, разводят немного. Сильно затягивать нельзя — оба и так уже на пределе, но и сделать больно Кисе Боря себе ни за что не позволит. Он вытаскивает пальцы, добавляет лубриканта, смазывает себя, головкой члена прижимается к растянутому входу, губами — к чужим губам, грудью чувствуя, как бешено колотится Ванино сердце. Его заходится в таком же сумасшедшем темпе. — Можно? — шепчет он в зацелованные губы.       Ваня почти что бессознательно согласно машет головой. И Хэнк больше не думает — он толкается внутрь плавным и медленным движением и запечатывает чужой рот развязным, глубоким поцелуем, языком ведёт по кромке зубов, вылизывает бесстыдно. Входит до конца, упирается бёдрами в бедра и стонет несдержанно. На выдохе — самое любимое имя.       Ваня скулит, взгляд у него совсем одуревший, словно он вообще куда-то из реальности выпадает. Глаза распахивает широко, ногтями скребёт по и без того исцарапанным лопаткам. Чувства все будто на максимум выкрутили, до того охуенно.       Они действуют на инстинктах: Боря двигается, вбивается в чужое тело, Киса голову закидывает, подставляя тонкую шею под кусачие поцелуи, двигает бёдрами навстречу, до боли сжимает светлые волосы на затылке в кулаке, чтобы ещё ближе, чтобы ни миллиметра между ними. Но предел этому уже близко.       Хэнк обхватывает рукой текущий член, почти что выходит из растраханного отверстия под Ванин недовольный стон и так же резко входит обратно, выжимая новые стоны и подстраивая движение бёдер и кулака воедино. Ритм получается практически бешеный, он чувствует, как яйца начинают поджиматься, осознавая, что осталось совсем немного. Всё тело стягивается пружиной, ещё несколько хаотичных движений — и мир вокруг словно взрывается фейерверком. Ваню выкручивает, как будто в судорогах, и Боря чувствует, как между их телами становится мокро, и обмякает в его руках.       В голове как будто белый шум, внизу мокро и липко. Хэнк не может пошевелиться, тычется носом в Ванины влажные от пота волосы. Ему настолько хорошо — он даже не думал, что так вообще бывает. Киса лениво поглаживает Борю по исцарапанной спине, дыхание потихоньку приходит в норму.       Хэнк немного приподнимается, смотрит на разомлевшего, затраханного Ваню и ясно осознаёт, что никогда больше и ни за что его не отпустит. Не после того, что произошло. Все эти четыре года были каким-то суррогатом жизни, а реальная жизнь — она тут, рядом с ним. — Кис, — зовёт Боря, пальцами зачёсывая мокрую чёлку со лба.       Тот приоткрывает глаза, смотрит внимательно из-под пушистых ресниц. Такой красивый, родной. — М-м-м? — полувопросительно тянет Ваня, растягивая губы в расслабленной улыбке.       Хэнк взгляда не может оторвать. Хочет смотреть изо дня в день, и чтобы вот так вот, рядом, в своей постели. — Давай встречаться, — просит он. — Ну, по-нормальному, в смысле.       Киса замирает. Улыбка постепенно сходит на нет, он хлопает ресницами и молчит, каждой секундой этой тишины забивая в Борин гроб очередной гвоздь.