a white demon love song/Песнь любви белого демона

Мобиус вздыхает, открывая новую книгу, что лежит перед ним на столе. Трет глаза от напряжения, отдающегося в висках. Время уже давно перевалило за полночь. За окном снегопад нещадно засыпает улицы, пока стены Лондонской библиотеки, полной шкафов, заставленных бесчисленными томами старинных фолиантов, служат Мобиусу надежным убежищем. Библиотекарь, добрый пожилой джентльмен, разрешил ему оставаться даже после закрытия, так что в последние несколько недель он едва ли не поселился здесь, просиживая часы при свете лампы и часами перечитывая одни и те же трактаты, пытаясь отогнать неуклонно нарастающую внутри тревогу. «Он не будет вечно щадить твою жизнь», — серьезно убеждал его Мердок в темноте своих личных покоев, где они могли спокойно поговорить без лишних глаз и ушей. «Но ведь до сих пор он делал это, — возражал Мобиус. — Я должен выяснить почему». Священник предложил защиту в великом соборе, но Мобиус отказался, чувство страха противоречиво смешалось в опасной смеси с врожденным любопытством, которое всегда им двигало, а сейчас могло привести к смерти. Вспышка зеленых глаз из полумрака балкона в театре, это незабываемое бледное лицо... Если церковь не принесла ему необходимого утешения, значит у судьбы были на него иные планы. Казалось, некое таинственное провидение само несло его по какому-то невидимому пути, с целью привести к L’ange du mal, чтобы положить его измученную душу к ногам падшего ангела. Внезапно его живот сводит от чего-то более тревожного, не от страха, но нечто даже более пугающего, чем монстры, рыскающие по улицам в ночи. Лицо, с острыми скулами, будто высеченное из камня, являлось ему повсюду, куда бы он ни посмотрел. Разбросанное по истории, возникающее снова и снова на каждой картине во французских салонах, на изображениях солдат, проигравших разные войны. Тщеславие этого вампира только сыграло на руку Мобиусу. Ему удалось проследить всю его жизнь, протекающую в веках — он был, пожалуй, самым хорошо задокументированным вампиром, на которого Мобиусу когда-либо приходилось охотиться. В книге о норвежской знати Мобиус нашел карандашный набросок его в детстве. Он был уверен, что это он, узнав лишь по глазам. Он стоял рядом с другим мальчиком со светлыми волосами, что жизнерадостно улыбался, их отец почти грозно нависал над ними, положив тяжелые руки им на плечи, его жена была рядом, мягко положив ладонь мужу на плечо. Одинсоны, гласила подпись. Мобиус проводит большим пальцем по рисунку — нормально ли зацикливаться на цели столь сильно? Весь этот поиск информации не слишком помогал делу, только поселял в голове новые вопросы, ответы на которые он намеревался найти, представляя свою встречу с вампиром. Ему было необходимо узнать больше о том, откуда взялись эти существа и каковы были их мотивы. Если этот вампир был настолько самолюбив, что осмелился позировать для всех величайших скульпторов, когда-либо живущих, несомненно, его можно было убедить ответить всего на пару вопросов. Мобиус мотает головой и закрывает тяжёлую книгу. Беседовать с вампиром — можно ли вообще такое представить? Они безжалостные убийцы, эгоистичные демоны, звери, жаждущие крови и почти чуждые всего человеческого. Этот вампир не смилостивился бы, чтобы сохранить ему жизнь, если бы их пути пересеклись напрямую, а значит и не стоит тешить себя фантазиями о проявлении такой щедрости. Он устало откидывается на спинку жесткого деревянного стула, на котором сидел чаще, чем спал в собственной кровати. Он не спал нормально с того вечера в театре, мучаясь от беспокойного сна, полного кошмарных видений. Ситуация только ухудшилась с момента его визита к Мердоку. Несколько раз он просыпался с таким же непоколебимым ощущением, что за ним наблюдают, но все, что обнаруживал: приоткрытое окно своей спальни, через которое декабрьский воздух вползал в комнату, кусая морозным холодом. Мобиус отодвигает книгу в сторону и тянется к своему вечному спутнику — кожаному блокноту — чтобы пролистать сделанные ранее заметки, хотя и знает, что не найдёт в них ничего нового. А тем временем полночь приближалась, не оставляя другого выбора, кроме как выйти в город и приступить к расследованию на улицах ночного заснеженного Лондона. Это все еще его работа. Людей убивали, и народ требовал справедливости. Вначале он предположил, что имеет дело с новорожденным вампиром — характер убийств предположительно указывал на безумного монстра, лишенного всякого самоконтроля и отчаянно жаждущего крови. Жертвами становились, казалось бы, случайные люди, и их смерти были слишком жестокими, чтобы быть чем-то другим, чем беспорядочными убийствами. Но было нечто еще более странное. Тела прокладывали путь в район, где жил Мобиус. Этот вампир явно был достаточно смел, чтобы покинуть окраину города, и достаточно умен, чтобы ускользнуть от властей. Мобиус знал, что догадки о том, что убитые были жертвами нападений животных или так называемого «Джека-Потрошителя», которого до сих пор не удалось вычислить, имели место быть, но вероятнее всего были ошибочны. Несмотря на то, что Мобиуса при взгляде на всех этих несчастных пробирало ужасом, от него не ускользнуло, что этот вампир не полностью выпивает кровь из своих жертв. В какой-то момент стиль его «работы» изменился: тела бросали истекать кровью, сочащейся из вены на шеях, а окровавленные сердца, вырванные из груди, оставляли на снегу рядом с убиенными телами с огромными полостями в груди. Он никогда раньше не видел ничего подобного. Это казалось… расточительством. Для вампира. Он не знал, как это расценивать. Каждый его шаг, обычно приближающий к цели, теперь только отдалял от нее. Прошли недели — слишком долго для обычной охоты. Он знает правду — действительно знает. Вампир подбирается к нему все ближе, наблюдает за ним. Возможно, играет, оставляя тела намеренно, чтобы он нашел их. Угроза нависла над головой Мобиуса, как занесенный блестящий нож, который вот-вот вонзится. Посмотри, что он с нами сделал, казалось, говорили жертвы своими неподвижными губами. Что он сделает с тобой. Мобиус снова устало потирает лицо руками, после чего встает, собирает свои бумаги и убирает книги на место. Утренняя газета известила, что несколько изуродованных тел было найдено менее чем в трех улицах от его собственного дома. Все ближе и ближе. Снегопад не закончился, пока он сидел здесь, и когда Мобиус выходит из библиотеки, его встречает покрытый свежим снегом мир, но странно безмолвный. Горожане давно спят в своих постелях. На улицах так тихо, что Мобиусу кажется, что он слышит, как снежинки мягко опадают на землю и на его ладонь, когда он поднимает ее к небу. Его дыхание затуманивает воздух, и он шмыгает носом, чувствуя, как начинает подмерзать кончик носа, сильнее закутывается в пальто и отправляется в паб, в который всегда ходит, чтобы неизменно сесть за столик в дальнем углу. Если он кому-то понадобится, нужно лишь спросить кого-нибудь в баре и этому человеку подскажут. Инстинктивно Мобиус держится ближе к уличным фонарям, ботинки его проваливаются в снег на несколько дюймов. На ходу он невольно оглядывается через плечо — привычка, приобретенная с тех пор, как его глаза пересеклись с теми глазами на балконе. На улицах нет никаких следов, кроме его собственных, и падающий снег спешит скрыть их. Мир почти устрашающе тих, пока единственный одинокий мужчина прогуливается по Лондону в половине первого ночи. Мобиус раздумывает, не пропустил ли Рождество, не в этом ли причина тишины — все жители города дома, в своих постелях, никто не работает, а Лондон обычно всегда пустеет на праздники. Приглушенная боль стесняет его грудь при мысли об этом: он обречен жить так, в вечном отчуждении, одиночестве, держа друзей и любимых дальше от себя, чтобы уберечь. Он уже совершил одну ошибку однажды. Он ходячая мишень. И он знает это. Совершенно точно знает. Он не оглядывается, но бросает быстрые взгляды на крыши. На них никого нет, но инстинктивно он ускоряет шаг, чувствуя покалывание в затылке, ледяную дрожь, пробирающую до самого низа позвоночника. Быть может, если этот вампир действительно преследовал его, будет поджидать его в пабе. Он поворачивает направо, хотя обычно завернул бы налево, надеясь найти какой-нибудь другой паб, возможно, даже гостиницу, или, может… церковь, где отец Мердок чудесным образом ждал бы его. Ему кажется, что он слышит легкие шаги где-то позади себя, но не оглядывается, зная, что это выдаст его, потому что внезапно оказывается в незнакомой части города с нарастающей тревогой, затуманивающей рассудок. Он продолжает уверенно идти, словно знает, куда идет, но подавляет навязчивое желание схватиться за деревянный кол, прикрепленный к внутренней стороне его пальто, готовясь защищаться от неизбежно грядущего, что наступит совсем скоро. Он снова сворачивает направо, ошибочно принимая переулок за улицу, в котором фонарный столб освещает лишь тупик между двумя многоквартирными домами, заваленный снегом. Он удивленно моргает, когда его со всех сторон встречают кирпичные стены, и тихо выругивается. — Что ж, — Мобиус вздыхает, его плечи опускаются в знак поражения. — Ты поймал меня. Он оборачивается, чтобы подтвердить свою догадку, и обнаруживает мужчину, стоящего у входа в переулок. Нет, не просто мужчину. L’ange du mal. Желтый свет уличного фонаря позади окружает его темную высокую фигуру, одетую в длинное черное пальто: волнистые черные волосы ниспадают на плечи, забранные за уши и подчеркивающие острые скулы и точеную челюсть, белесая кожа ослепительна, как луна в небе. Он — точная скульптура в церкви, но каким-то невероятным образом более прекрасная, чем Мобиус представлял. Мобиус чувствует себя околдованным, дыхание его учащается, сердце лихорадочно колотится, только если бы не… Вампир обнажает клыки, и, прежде чем Мобиус успевает моргнуть, существо набрасывается на него, мчась к нему во тьме, как множество летучих мышей. Мобиус врезается спиной в стену дома в тот самый момент, когда ему удается достать из-под рубашки свои четки с висящим на них крестом и вовремя выставить перед своим лицом, затаив дыхание. Вампир громко и возмущенно вскрикивает, его бледная кожа покрывается испариной от крестного знамения, и он отступает так же быстро, как и появился, невероятно быстро взлетая на крышу и приседая на карнизе, шипя на охотника, стоящего на снегу внизу. — Будь ты проклят, — рычит существо. — Брось свою защиту, чтобы я мог положить конец этой глупой игре. Мобиус моргает, глядя на вампира, потревоженные снежинки кружатся вокруг него и вновь опадают на землю, пока сердцебиение Мобиуса постепенно замедляется, но пальцы все еще твердо сжимают церковные четки. — Я надеялся, что вместо этого мы могли бы поговорить, — говорит он, повышая голос ровно настолько, чтобы вампир ясно расслышал. Тон Мобиуса спокойный и уверенный и не выдает ни малейшего страха, застрявшего в горле, пока его левая рука осторожно откидывает подол пальто назад и ложится на острие деревянного кола у пояса. Вампир лишь оскорблённо шипит, встает на ноги и начинает нервно расхаживать взад-вперед по краю крыши, как по канату. Если бы не угроза остаться с прокушенной шеей, Мобиусу не удалось бы спрятать своего восторга от вида вампира: освещенного полной луной и окруженного мягким снегопадом, в черном пальто, развевающемся на холодном ветру, открывающим обзор на его стройное тело, одетое в еще более черные, щегольские и элегантные одежды, пуговицы его рубашки были фривольно расстёгнуты разве что за исключением нескольких последних внизу, обнажая грудь. — Поговорить? — выплевывает он. — Не о чем нам говорить. Мы враги. Я пришел сюда, чтобы убить тебя. Мобиус в замешательстве пожимает плечами. На самом деле, все это даже немного забавляет. — Я просто пытаюсь выполнять свою работу. Вампир насмешливо фыркает. — Ну, выходит у тебя весьма скверно, скажу я тебе. Все твои усилия более чем напрасны. Тебе никогда не одолеть меня. Он, конечно, прав. Без креста и деревянных кольев Мобиус наверняка был бы уже мертв. Ему приходится быстро соображать, понимая, что один из них не выйдет из этого переулка живым, и шансы были явно не в его пользу. Он наблюдает, как вампир продолжает разгуливать взад-вперед, как будто это он загнан в угол, а не Мобиус. Вампир мог уйти. Убежать. Но он этого до сих пор не сделал. Мобиус оценивает все шансы и решает рискнуть. — Я никогда и не говорил, что смогу, Локи, — наконец произносит он. Вампир замирает, останавливаясь как вкопанный, зеленые глаза его сверкают. — Что ты сказал? — шепчет он. Мобиус улыбается, как будто вампир — Локи — не тот, кто может прикончить его в два счета. — О, прошу прощения, я, кажется, позабыл о хороших манерах. Вы бы предпочли, чтобы я называл вас мистер Одинсон? Локи шипит, слетая с крыши с вытянутыми руками и растопыренными пальцами, напоминающими смертоносные когти, но верно стиснутые в кулаке Мобиуса четки с распятием покачиваются, надежно защищая охотника и снова удерживая Локи на расстоянии. — Как смеешь ты заявлять, что знаешь меня, — бушует Локи с безопасного расстояния, наклоняясь вперед так близко, как только может, пока болезненное жжение на коже можно перетерпеть. Мобиус твердо стоит на месте, пытаясь скрыть, насколько потрясен внезапной нападкой Локи, упрямо стискивает зубы, выдыхает через нос. Он знает, что его время на исходе, знает, что был дураком, наивно ожидая какой-либо другой реакции от вампира. Лед под их ногами тонок, в его плане появляются трещины, и все, что у него остается — это надежда продлить этот разговор достаточно долго, чтобы отвлечь вампира, или, может быть… — Я знаю, что ты родился где-то в первой четверти века, — решается рассказать Мобиус, бусинки четок позвякивают, зажатые в его вытянутом кулаке. — Примерно в 1200 году в Норвегии, твоими родителями были Один и Фригга. — Заткнись, — цедит Локи, затем шипит, когда его кожа обжигается из-за креста, болтающегося на четках, который случайно преломил свет луны и бросил на его лицо. Вампир вынужденно отступает в тень с разочарованным рычанием. — Я бы сказал, что тебе перевалило за тридцать, — продолжает Мобиус, изучая взглядом Локи, его оскаленные клыки, скривленную нижнюю губу, эти красивые черты, искаженные гневом. — Но на самом деле ты старше на пару сотен лет. Это действительно впечатляет. — Ты ничего обо мне не знаешь, — огрызается Локи, но в этот раз голос его звучит слабо, а в тоне проскальзывает удивление, его плечи слегка расслабляются, руки опускаются. Кое-что из сказанного Мобиусом, похоже, немного заинтересовало его. Мобиус замечает небольшое изменение в поведении вампира, но не убирает четки, продолжая направлять их в его сторону. Возможно, у них получится поговорить, даже вежливо. Локи чего-то хочет от него, определенно, иначе вампир уже давно бы убил его. — Но может хотел бы узнать, — просто отвечает Мобиус. Ангел зла моргает на него из тени, черное пальто запорошено снегом, глаза широко раскрыты и ужасно выразительны, внезапно такие отличающиеся от голодных, которые пригвоздили его к земле, глядя на него с балкона в театре. — Мы враги, — повторяет он, похоже, больше для себя, чем для Мобиуса. — Я монстр. Мобиус хмурится. Что за странное слово для такого существа. Он сглатывает от неясного ощущения в груди, похожего на пережитое в соборе, когда он глядел на мраморную статую создания, что сейчас стоит прямо перед ним во плоти — потрясение от сочувствия к нему, сочувствия, что в эту минуту со щелчком открыло нечто, спрятанное за тяжелым замком в ледяном сердце Локи, но пока лишь только слегка приоткрыв дверь. — Я так не думаю, — выдыхает Мобиус, вспоминая о мальчике на том карандашном наброске, держащем свою мать за руку. — Ты глупец, — бросает мальчик на века старше и без души, обнажая клыки. — Я должен убить тебя. И убью. — Видишь, это как раз то, что я хочу выяснить, — не отступает Мобиус, наклоняя голову, его глаза сужаются от любопытства. — Я полагаю, у тебя было много возможностей сделать это, и все же ты не решился. — Почему?

***

Локи в агонии. Вынужденный бороться с самим собой, охваченный одержимостью. Этот смертный — единственная настоящая пытка за все его долгое существование, даже отчасти сравнимая с наказанием жить вечно, без возможности умереть. Запах крови остыл чересчур быстро, чтобы Локи мог отследить его дальше чем на милю, и он бесконечное количество раз проклинал себя за то, что был таким дураком. Лондон слишком большой и многолюдный, чтобы надежда снова ощутить этот запах в толпе была реальной. Ночь за ночью Локи возвращался к тому же фонарному столбу, где видел его первый раз, в район у реки, полный бродяг и воров, наблюдая с крыш за коричневым пальто, копной серебристых волос, упиваясь запахом его крови, таким непохожим на железный привкус всех остальных, таким непохожим ни на что. Но мужчина не вернулся. Локи спрятал подальше свое упрямство, решив навсегда выбросить этого человека из головы. Конечно, это было всего лишь минутное помешательство, в простом смертном не могло быть ничего особенного. Он больше не станет тратить свое время на это. Чтобы доказать это самому себе, он бродил по улицам и нашел человека, которого посчитал достаточно подходящим, пониже ростом и немного полнее, с седеющими волосами и острым интеллектом, мужчину, который поздно ночью возвращался с работы в юридической фирме. Локи вонзил зубы после короткой борьбы и чуть не выплюнул кровь. И снова не та. Все это было неправильно. Всей крови, которую он пил из каждой жертвы, которую ему удавалось поймать, было недостаточно, вкус был слишком металлическим и горек во рту: каждый раз кровь оказывалась не той. Локи морщился, глядя на все тела, нелепо распластанные в лужах дождевой воды, смывающей их жалкую и потраченную впустую кровь в ливневые стоки города. И все же самым отвратительным из всего было то, что Локи просто не мог выбросить охотника на вампиров из головы, особенно теперь, когда убедился, что никто другой не удовлетворит его потребности. Как запах чьей-то крови мог так завладеть им? Он прожил столетия и никогда раньше не был так увлечен каким-то конкретным человеком, настолько одержим единственной душой. Хотя он никогда особо и не стремился к этому. Каждый раз, когда он закрывал глаза, возвращался в тот момент, когда ветер проносился по улице, гнал листья по булыжникам мостовой и нес аромат крови охотника, ласкал его лицо и наполнял неизведанными желаниями, пока он сидел на крыше. Он представлял себе ту ночь в своем воображении каждый раз, пока, прячась от дневного света, пытался поспать и отдохнуть, но все попытки проваливались. Он столько раз переживал это воспоминание, что детали начали всплывать сами собой, помимо жажды крови: силуэт плеч охотника в пальто, то, как он потер землю между большим и указательным пальцами после того, как провел ими по поверхности дороги, деликатный шепот, которым разговаривал с худощавой проституткой с ее розовыми щеками и накрашенными губами. Рука на ее плече, опустившаяся в утешении, то, как ветер трепал его короткие волосы... Что бы ни текло в крови охотника на вампиров, Локи хотел забрать это для себя. Он должен был получить это, хотя бы для того, чтобы унять беспокойство мыслей. Возможно, это был покой, которого он так долго жаждал, нечто, что не напоминало о его демонической сущности. Он решил разыскать его. Идеальная жертва, идеальное преступление, удачно подобранное тело в нужной части города, и Локи пришлось ждать всего несколько часов, прежде чем плачущий мальчик привел мужчину, которого он искал, к месту преступления, держа его за руку, икая от страха и указывая на мертвую женщину в грязной луже на берегу реки. Локи наблюдал из близкой тени, хмурясь из-за присутствия лишнего свидетеля, приглушая стон, когда его рот наполнился ядом от запаха мужчины, оказавшегося так близко, слишком близко. Этот запах был столь же ароматен, как он помнил, такой же яркий и неповторимый, и он жаждал его больше всего на свете. Как только мальчишка уйдет, поклялся он, тогда я положу конец всему этому. И затем… При виде мертвой женщины охотник на вампиров мгновенно повернул заплаканное лицо мальчика к себе, защищая от ужаса произошедшего, присел на корточки до уровня его глаз и тихо заговорил с ним. — Ты видел, кто это сделал? — спросил он на высокопарном французском, и Локи внезапно затаил дыхание от звука этого голоса, такого чистого и мягкого, и нахмурился, вслушиваясь. Ребенок шмыгнул носом, судорожно втягивая воздух, мужчина достал из своего кармана платок и протянул мальчику, давая вытереться и не торопя с ответом. — Монстр, — выдавил детский голос, горячие слезы текли по грязным мальчишеским щекам, и Локи был полностью захвачен разворачивающейся перед ним сценой — он ненавидел себя так яростно в тот момент, презрение к самому себе горело столь ярко, что грозило вырваться из его горла криком ужаса. Нежный, успокаивающий шёпот мужчины осиротевшему ребенку был настолько прекрасен в своей неповторимой мягкости, что Локи едва не бросился к ногам мальчика, чтобы умолять о прощении. Ему пришлось уйти. Пришлось убежать. Он унесся прочь безлунной ночью, прежде чем потерял бы контроль над обуревавшими его эмоциями, спрятался на полузабытой далекой крыше, пока опасение, что запах крови охотника безвозвратно унесет ветер, не поглотило его настолько, что вернуло на берег реки. Чудесным образом его запах задержался в холодном воздухе, и Локи с обнажёнными клыками, предназначенными для убийства, последовал за ним в ближайший паб, ожидая на другой стороне улицы появления мужчины. Он был уверен, что мужчина внутри, и когда он снова выйдет на улицу, не будет трудно схватить его. За исключением того факта, что мужчина так и не появился. Края неба начали светлеть от чернильно-фиолетового до кобальтово-синего, приближался рассвет, и ночной покров рассеивался, и Локи оставался в тающей тени так долго, как мог, неотрывно наблюдая за дверью паба, пока она не закрылась, и небо по краям не стало розоветь. Он вернулся на вторую ночь. И на следующую. К четвертой обнаружил, что его влечение изменилось. Его околдовывал не только запах охотника, но и голос, этот забавный акцент, профиль его лица, когда он поворачивался к ребенку, фигура тела под пальто, когда он приседал к земле, обращаясь к мальчику с присущей ему добротой и сочувствием, которые, казалось, исходили от него каждый раз, когда он разговаривал со свидетелями или обращался с жертвами, которых Локи оставлял после себя в чудовищном состоянии. Он был настолько одержим и очарован, что Локи оказался совершенно ошарашен появлением этого коричневого пальто в дверях паба (наконец-то! наконец-то!), однако вскоре обнаружил, что смотрит ему вслед, отпуская. Нет! Придя в себя, Локи быстро последовал за ним по крышам, отслеживая каждый шаг на пути, пока не оказался у маленького дома мужчины в районе города для среднего класса. Локи осторожно нашел окно в спальню охотника, стараясь оставаться незамеченным, но не в силах отказать себе в небольшом удовольствии наблюдать, как тот засыпает в своей скромной постели, в своем простом доме, в комнате, лишенной каких-либо деталей, которые могли бы указывать на любовника или семью, упиваясь видом его расслабленного во сне лица. Он никогда раньше не был так близок к нему, и Локи был поражен, обнаружив, что ему так сладко думалось об охотнике на вампиров: как о сурово красивом человеке с горбатым носом и мягко изогнутой челюстью, сдвинутыми во сне бровями и плотно сжатыми губами под песочно-седыми усами. Прижав ладони к матовому оконному стеклу, Локи любовался, как мужчина мирно спит, пока утренние лучи не заявили о себе, но он вернулся снова, как только солнце вновь опустилось за горизонт, полностью убежденный, что убьет его, пока не… Пока не увидел его на заснеженных улицах — одинокого мужчину в коричневом пальто и такого же цвета ботинках, мир вокруг которого был залит кристально белым, смертного, гоняющегося за любой маленькой зацепкой, которую Локи мог ему дать — и почувствовал, как в его груди что-то надломилось. Локи существует достаточно долго. Он был один достаточно долго. Мобиус, дорогой, позвала его женщина из кареты, с жемчужным ожерельем и в нарядном платье, тем вечером, когда он сопровождал ее в театр. Мой дорогой Мобиус, священник поприветствовал его со ступеней церкви, после чего провел через двери, в которые Локи не мог войти. Мобиус, повторил Локи мысленно, и он держал это имя замершим на собственных губах, эхом отдающееся в голове, пока оно не зазвучало еще громче, и он не поймал себя на том, что шепчет его в уста своих жертв в надежде, что они передадут сообщение, когда охотник найдет их поджидающими его. — Мобиус, — роняет он сейчас, вплетая имя в падающий снег, стоя перед охотником ближе, чем когда-либо. Он знает меня, думает Локи. Назвал мое имя. Локи спокойно моргает, глядя на него, на все, что воплощает собой этот человек: в льдистом воздухе растворяются прозрачные облачка его горячего дыхания, кончик неровного носа слегка потрескался от мороза и покраснел, а ухмылка, игравшая на его губах под аккуратно подстриженными усами, мгновенно истаивает от бархатистого голоса Локи, прошептавшего его имя. Локи не ожидал этого. Он был готов к отпору, борьбе, драке, кульминацией которой стала бы гибель мужчины, эта прекрасная кровь, перепачкавшая истоптанный снег и ушедшая из жизни Локи навсегда, чтобы больше не мучить. Этому аромату было суждено задержаться на его языке, запечатлеться в памяти, наполнить его истлевшую душу с каждым глотком, оставшись с ним до конца его дней. Он не смел надеяться, что охотник окажется так же заинтересован в монстре, как монстр в нем. Почему ты до сих пор не убил меня? Вопрос, который задал ему Мобиус, сжимая в кулаке четки и держась за деревянный кол на бедре. Локи медленно, но в то же время решительно поднимает подбородок, и все слова, которые он вынашивал в своем стылом сердце, находят путь к его губам. — Ты полностью околдовал меня, охотник на вампиров, — признается он, и брови Мобиуса в замешательстве сводятся вместе. Локи продолжает: — Запах твоей крови поглотил мои ночи и мучил дни. На последних словах он делает несмелый шаг навстречу, а после еще один, когда видит, что Мобиус не отходит. — Я никогда не чувствовал запаха крови, подобной твоей. Это вселило в меня одержимость. Я и сам не знаю, что это. Мобиус хмурится, инстинктивно сжимая деревянный кол, когда Локи медленно приближается. — Я думал, ты пришел сюда, чтобы убить меня. Локи мрачно усмехается, вспоминая только что прошедшую ночь: он склонился над охотником, мирно спящим в своей постели, готовый тихо лишить его жизни во сне, но вместо этого обнаружил, что ему до боли хочется протянуть руку и прикоснуться. Ему пришлось сбежать через окно, прежде чем он совершил бы ошибку и лег бы рядом, чтобы притянуть мужчину в свои объятия. Он думал, что его решимость окрепла, он был так легкомыслен столь долго… — Я намеревался положить конец этой одержимости, — признается Локи, подходя так близко, что крест обжигает первородную кожу на его груди. — Но здесь, сейчас, стоя перед тобой, я бы предпочел, чтобы ты сразил меня в этот самый миг, чем чтобы твоей жизни был причинен какой-либо вред. С той самой ночи, когда твои глаза нашли мои в театре, я принадлежу только тебе и сделаю все ради твоей безопасности. Мобиус смотрит на него, совершенно потрясенный, широко раскрыв глаза и… — Голубые, — удивленный, почти восхищённый шёпот срывается с губ Локи, прежде чем он успевает остановить себя. — У тебя голубые глаза. Мобиус тяжело сглатывает. — Не подходи ближе! По команде Мобиуса вампир останавливается менее чем в футе от него. Мобиус улавливает жжение, с которым горит его кожа, видит, как вампир удерживает себя титаническими усилиями. Каждый мускул в теле Локи, созданный для убийства, сейчас натянут как струна, каждый кричащий в нем животный рефлекс придушен. Монстр бушует в его голове, умоляя об освобождении, умоляя вкусить. — Брось свою защиту, — шепчет Локи, повторяя свою просьбу, произнесенную несколько минут назад. — Чтобы я мог показать тебе, что не желаю зла, дорогой смертный. Мобиус смотрит на него с короткого расстояния между ними, с трудом дыша от обуявшего страха, который изо всех сил старается не выдавать, пока Локи ждет, готовясь к смертельному удару. И затем… Четки выпадают из рук охотника на вампиров и падают в свежевыпавший снег. Локи не медлит ни мгновение — стремительно преодолевает расстояние между ними и прижимает Мобиуса к кирпичной стене, заносит руки, чтобы обхватить его голову, пока охотник упирает деревянный кол к его боку, в аккурат под нижнее ребро. Рефлексы Локи не изменили ему, он знает, что, если прижмется ближе, рискует выполнить за охотника всю работу. Но, о- Сейчас, когда он так близок к мужчине, когда их лица в нескольких дюймах друг от друга, мир Локи горит от запаха этой крови, этого идеального аромата, дразнящего и искушающего, поглощающего все его чувства, и он глубоко вдыхает его, безнадежно постанывая и упрямо игнорируя мольбу своих клыков вонзиться в эту сладко пахнущую плоть. Локи не может сдержаться и одним быстрым движением обнимает невысокого мужчину, слегка склоняя его голову к себе, его глаза закрываются, в голове нет ничего, кроме мантры: Мобиус, Мобиус, о, любовь моя… Мужчина совершенно неподвижен в его руках, ладонь прижата к плечу Локи, как будто охотник хочет оттолкнуть, острый деревянный кол нацелен в его сердце, заостренный кончик настойчиво вдавливается в кожу, и Локи с благоговейной покорностью принял бы такую судьбу, он жалкое создание, позорно спрятавшееся в тепле рук охотника, отчаянно льнувшее к нему, прижимаясь носом к его шее и вдыхая аромат, о, этот аромат, та неописуемая острая сладость, которую Локи никогда не находил ни в чьих венах за все свое долгое, одинокое существование. Это обетованная земля, которой он, проклятый, никогда не достигнет, молоко и мед, кристально чистая река, текущая под кожей, этой тончайшей кожей, которую столь легко прокусить в любое мгновение, и все же… Он невыносимо медленно ведет носом к линии подбородка мужчины, пульс Мобиуса учащается стократно, отдается на его щеке, бьется еще быстрее, когда Локи чуть поворачивается, а губы его приоткрываются. Дыхание Мобиуса сбивается. И Мобиус должен быть в ужасе от убийства, которое грядет, собственной скорой гибели. Охотник на вампиров пойман, заключен в твердые, каменные объятия вампира, и его лихорадочный пульс выдает чистый страх, как у кролика, попавшего в капкан. Конечно, Локи не сможет сопротивляться, конечно, это скорая, погибельная развязка, вампир вот-вот заберет его дыхание, жизнь, кровь. За исключением того, что это все еще не происходит. С прерывистым дыханием и с полным яда ртом Локи поцелуем припадает к вене на шее Мобиуса, пальцами скользит по волосам на его затылке, притягивает к себе. Позволяет себе прижать их тела друг к другу, потому что это все, о чем он так долго мечтал, урывает себе это тепло до неизбежного удара колом, до того, как охотник придет в себя и поймет, что он уязвим в объятиях врага, монстра. Но тогда… Рука мужчины, давящая на плечо Локи, не отталкивает, вместо этого хватается пальцами за ткань его рубашки, сбившейся на груди, что столь противоречиво контрастирует с деревянным колом, готовым вонзиться Локи под ребра в смертельном ударе. С губ Мобиуса срывается истомленный вздох. Каменное сердце превращается в стекло, глаза Локи зажмуриваются от натиска надежды, зарождающейся в его холодной груди, света, озарившего бесплодный ледяной пейзаж его бессмертного существования, из паутины которого он думал, никогда не спасется. Локи кажется, что дыхание из легких Мобиуса могло бы воскресить его из мертвых. Странное желание для такого, как он, хотеть быть полным жизни, а не крови — это всецело вина опьяняющего запаха, которым напоена плоть и кровь охотника, такая человеческая, такая теплая. И Локи не может остановить себя: порывисто припадает губами к яремной вене на шее мужчины, языком проскальзывая по коже, пробуя. Мобиус дрожит в держащих его руках, пальцами впивается в ткань одежд вампира все сильнее, и Локи думает, что наконец, заберет его, его тепло и кровь, оставив на холоде. Но вместо этого чувствует, как охотник касается подбородком его щеки, поворачиваясь к нему, губы его скользят по скуле Локи в рваном движении, словно в отчаянном желании сблизить их рты, и руки Локи сжимаются, как змеиные кольца, пальцы слегка дергают короткие серебристые волосы на затылке мужчины, и Мобиус снова замирает. — Пожалуйста, — глухо рычит Локи в шею Мобиусу. — Не давай мне ложной надежды. Я не смогу этого вынести. Он чувствует, как охотник тяжело сглатывает. Локи отстраняется, с болью лишаясь тепла на своей щеке, что почти невыносимо. Каждая клеточка его тела взывает держаться за этого мужчину, слабея в его объятиях до скончания веков. Он заставляет себя отстраниться, чтобы заглянуть охотнику в глаза, рассмотреть выражение лица. Мобиус выглядит таким же болезненно противоречивым, каким чувствует себя Локи: это ясно по его чуть приоткрытым губам, складкам между бровями, морщинкам вокруг глаз. Эти глаза… Зрачки расширились, голубая радужка потемнела, румянец проступил на щеках, растекаясь по шее. Не румянец. Кровь. Мобиус покраснел, губы его приоткрылись в судорожном вдохе — все человеческие биологические реакции, указывающие на… Возбуждение, думает Локи. Он хочет его. Локи приближает свое лицо совсем близко. Их носы соприкоснулись бы, если бы кто-нибудь из них сдвинулся хотя бы на миллиметр. Локи подносит руку, зарывшуюся до этого в волосы Мобиуса, к его щеке, ощущая ее приятное тепло, увереннее обхватывает его лицо ладонью, нежно ведет вдоль подбородка, и что-то во взгляде мужчины меняется, смягчаясь. В глазах охотника больше нет страха, он смотрит на Локи с чем-то совершенно другим. Быть может, Локи не единственный, кто был околдован. Взгляд Мобиуса медленно опускается к губам Локи и задерживается на них. — Ты такой красивый, — произносит Мобиус голосом, похожим на гравий, едва ли громче шепота. Локи знает, что это намеренно. Он слышал эти слова раньше, миллион раз от миллиона жертв. Но на этот раз, сейчас, Локи хочет почувствовать эти слова, что прошептали эти губы, желает поймать их и сохранить в своей впалой груди, поверить, что мужчина говорит серьезно, что это не просто заклинание, облегчающее убийство, поэтому Локи наклоняется, замирая всего на мгновение от соприкосновения их губ. Теплое дыхание Мобиуса омывает его, запах его крови ошеломляет сильнее, чем когда-либо, и все же Локи внезапно чувствует, что его потребность поцеловать его превзошла любой другой импульс. Ему нужно… нужно…. — Ты впустишь меня, любовь моя? — шепчет он. Их губы соприкасаются при каждом слове. Если бы у него в груди билось сердце — о, как бы Локи сейчас этого хотел — оно бы гремело. В это трудно поверить, но Мобиус кивает: — Да. Да. Локи остается лишь поддаться чуть-чуть вперед, сократив оставшееся ничтожное расстояние. Это не требовательное, а нежное, нерешительное соприкосновение губ, Локи обхватывает нижнюю губу мужчины, невероятно мягкую и теплую, своими, глаза его закрываются из-за дрожи, охватывающей его, он привыкает к ощущению целомудренного соприкосновения их губ, их подбородков и носов. Деревянный кол исчезает в снегу у их ног, и рука охотника, державшая его, быстро поднимается, чтобы несильно обхватить Локи за талию, притягивая ближе. Кол больше не впивается ему под ребра, и Локи, блаженно выдыхая от желанного освобождения, с наслаждением прислоняется всем собой к охотнику в его объятиях, бросившим всю свою защиту. Ни от кого из них больше не исходит угрозы, и их поцелуй перерастает в более требовательный, жадный. Мобиуса лихорадит. Локи вжимает каждый дюйм тела мужчины в кирпичную стену позади, просовывает ногу между его бедер, обхватывает лицо ладонями, целует снова и снова, их губы сливаются в одно целое, головы наклоняются разными способами, только чтобы углубить поцелуй еще больше. Локи приоткрывает губы в поцелуе, чтобы лизнуть тепло во рту Мобиуса, и почти жалобно постанывает, когда чувствует, как язык мужчины скользит по его собственному, восхитительно горячий и влажный, его вкус не похож ни на что, что Локи когда-либо пробовал, он хочет… хочет… Мобиус болезненно стонет ему в рот, его бедра покачиваются вперед, отчаянно прижимаясь к бедрам Локи, и его кожа, кажется, горит еще ярче. Локи чувствует, как внутри него зарождается что-то дикое — этот прекрасный человек такой хрупкий, он может убить его одним укусом, сердце грохочет в его груди, гоняя кровь по всему телу, он такой живой, живой для него. Все мысли и чувства Локи новы и совершенно незнакомы ему из всех испытываемых за его долгое существование, каждое врожденное желание выпить кровь мужчины заглушено потребностью вечно вдыхать ее, охранять, защищать ее носителя, похоже, перепрограммированного на каком-то молекулярном уровне. Он не знает, что этот человек с ним сделал, но думает, что быть может причина была в том, как его губы неумело целовали его, щекотно царапая верхнюю губу Локи, то, как легко он позволял Локи брать мед из своего рта, как его мягкое тело с твердыми плечами ответно прижималось к его. Он сам как деревянный кол, созданным таким, чтобы идеально целиться в мертвое сердце Локи. Руки Локи сползают с лица Мобиуса, чтобы обхватить его мягкий живот, как тисками, исчезая под пальто, чтобы привлечь ближе, заставляя Мобиуса снова поддаться бедрами вперед, и они одновременно стонут в поцелуй, глубокий, торопливый, борясь языками. Локи не может вспомнить, когда в последний раз утруждал себя физической близостью с кем-либо, когда действительно хотел почувствовать чье-то тело под его собственным, а сейчас восторгается отчаянными поцелуями охотника на вампиров, его ладонями, бесстыдно притягивающими бедра Локи. — Я удивлен, дорогой охотник, — бормочет Локи в кожу мужчины, слегка повернувшись, чтобы провести языком по заросшему короткой щетиной подбородку Мобиуса. — Я не ожидал такой чувственной взаимности. Мобиус фыркает, раздраженно хмуря брови, но любой ответ, который мог сорваться у него с языка, тут же забывается, когда Локи осторожно, предельно осторожно царапает кожу на его шее своими верхними клыками в месте чуть ниже уха. Мобиус напрягается при внезапном напоминании о клыках Локи, глаза его распахиваются от судорожного вздоха, Локи крепко, почти собственнически сжимает его в объятиях и отрывается от своего занятия, но лишь затем, чтобы посмотреть Мобиусу в глаза. — Пожалуйста, — шепчет Локи и коротко, но нежно целует. — Я не причиню тебе боли. Не позволю себе этого. Мобиус обретает дар речи, моргая, как будто только что очнулся ото сна. — Тогда чего ты от меня хочешь? Локи обдумывает вопрос, почти удивленный им. Возможно, он действительно не знает. Он не заходил в своих мечтах так далеко вперед, не осмеливался предвидеть, что сможет когда-нибудь держать этого человека в своих объятиях, чувствовать его тепло так близко, что его полностью окутает запах его крови, и он позволит ей омыть себя без ужасающих последствий. Он снова утыкается носом в шею мужчины, желая еще раз попробовать эту плоть языком, наслаждаясь прерывистым дыханием Мобиуса, впивающимся пальцами в спину Локи. — Я хочу…хочу… — роняет Локи между медленными, беспорядочными поцелуями, которыми покрывает его лицо, — все, что ты мне дашь. Его рука медленно, слишком медленно сдвигается со спины Мобиуса к бедрам, останавливается на верней части ремня и костяшками пальцев касается небольшой выпуклости в брюках. — Я хочу твое тело, — шепчет Локи, запечатлевая заключительный поцелуй на вене на шее Мобиуса, после чего отстраняется, чтобы еще раз заглянуть в его глаза, и одновременно с этим скользит рукой вниз, проводя по растущему возвышению между бедер Мобиуса. Губы Мобиуса размыкаются, глаза закрываются, когда Локи несильно надавливает тыльной стороной ладони, ощущая пульсирующую твердость в его брюках. — Твое тело отзывается на меня, твоя кровь поет для меня, — собственнически рычит Локи, пораженный тем, насколько серьезно каждое его слово. Его пальцы добираются до пуговиц на брюках Мобиуса, перебирают их, словно раздумывая, прежде чем расстегнуть одну за другой, чувствуя, как Мобиус тянется к его руке, его лицо ищет лицо Локи в сдерживаемом порыве поцеловать. Локи целует первым, его пальцы останавливаются на резинке нижнего белья мужчины, едва скользя под нее, искушая, дразня. Он чувствует жар эрекции Мобиуса, знает, сколько крови течет через его член, чтобы вызвать такую сильную реакцию, сколько жизни наполняет его вены, чтобы сделать таким человечным, таким отзывчивым на холодные прикосновения Локи. Он должен увидеть его, это нужно ему больше всего на свете. Но как только Локи открывает рот, собираясь попросить разрешения, Мобиус умоляюще выдыхает: — Пожалуйста. Локи с рыком стонет и целует его, смыкая их рты вместе, и просовывает руку в брюки Мобиуса, чтобы взять его член в ладонь, горячий, тяжелый, толстый, идеальный. Но Мобиус вдруг шипит сквозь стиснутые зубы, резко отдёргивая бедра назад, разрывая их поцелуй, и Локи тут же беспокоится, что нечаянно причинил ему боль. — Холодная, — объясняет Мобиус, беспомощно уткнувшись в Локи, и грудь Локи наполняется нежной привязанностью к этому человеку, совершенно отличной от собственнического чувства, которое сначала поглотило его. — Ах, — спохватывается Локи, вспоминая свою ледяную фарфоровую кожу, тело, похожее на камень и холодное, как могильная плита. Он вытаскивает руку из брюк Мобиуса и, поднося к его лицу, прижимает к губам, ощущая его дыхание, щекотку усов. — Ты поможешь мне, мой дорогой? — шепчет Локи, и глаза Мобиуса немного округляются от осознания характера просьбы. Мобиус, не отрывая взгляда от Локи, запечатлевает поцелуй на его ладони, после чего проводит языком горячую полоску в центре. Локи содрогается от этой влаги, больше всего на свете желая собственного освобождения, умоляя небеса снова сделать его человеком, чтобы он мог чувствовать все так, как чувствует Мобиус, чтобы они могли поделиться теплом друг друга. Мобиус повторяет движения своего языка на ладони Локи, усердно лаская ее до тех пор, пока Локи не может удержаться, кроме как снова завладеть этими мягкими губами своими, ревнуя к собственной руке, желая, чтобы этот язык был у него во рту. Он быстро возвращает свою руку Мобиусу в брюки и освобождает его член, обхватывая пальцами горячую, шелковистую и возбужденную плоть. — О, — коротко стонет Мобиус, хватаясь за плечи Локи, прижимаясь всем телом к его и роняя голову с глухим стуком на кирпичную стену позади, приглашая Локи поцеловать и прикусить его ключицы, и Локи с радостью оглаживает их ладонью, пробует. Предэякулят быстро начинает вытекать из кончика, Локи проводит по нему большим пальцем и размазывает по члену Мобиуса, добиваясь от него большей реакции, уговаривая мужчину дернуть бедрами в его руку. — Все хорошо, — подбадривающе выдыхает Локи, больше всего на свете желая взять его в рот и заполнить им свою глотку полностью, жадно глядя сейчас на набухший красный кончик, краску на кожи Мобиуса, выделяющиеся вены и россыпь серебристых волос у основания члена. — О, господи, — выдыхает Мобиус, когда пальцы Локи оставляют синяки на его шее и плечах, а другая рука ласкает его горячий член все быстрее и быстрее, пока Мобиус толкается в его руку. — Я сейчас… Локи спешит успеть поцеловать его, грязно, мокро, неаккуратно сталкиваясь носом, с плотно закрытыми глазами, прежде чем рот Мобиуса приоткрывается в охе, и Локи любуется им: лихорадочным румянцем на его лице, тяжелым дыханием, пока охотник кончает в руку Локи с глубоким горловым стоном, а густая белая сперма пачкает ладонь Локи. Локи продолжает гладить член, выпуская всю сперму, и глаза Мобиуса открываются как раз вовремя, чтобы увидеть, как Локи подносит свою руку ко рту и без колебаний слизывает белизну со своих пальцев. Локи стонет от вкуса, глаза его прищуриваются, трепеща ресницами, язык быстро ныряет между пальцами, чтобы слизать все, не оставив ни капли солёности, совершенной влаги, когда он приблизился к дегустации Мобиуса так близко, насколько ему позволили. Если он не может пить его кровь, попробует все то, что может быть дано с согласия этого человека, упиваясь больше ничем, кроме удовольствия, струящегося между ними волнами. — Святое дерьмо… — вырывается у Мобиуса, его челюсть едва не отвисает от развратного вида Локи, тщательно слизывающего его сперму со своей ладони. — Какой грязный рот, — ухмыляется Локи. — Возможно, я еще сделаю из тебя вампира. Мобиус изнеможённо мотает головой, все еще приходя в себя после оргазма, глаза его остаются несколько ошеломленными. — Никогда. Локи улыбается по-волчьи и запускает руку в короткие серебристые волосы на затылке Мобиуса, сближая их лбы. — Твоя душа, — выдыхает он в губы Мобиуса, прижимаясь к его носу своим. — Ты отдашь ее мне? — Кажется, я только что это сделал, — фыркает Мобиус, кривя губы в улыбке на собственную иронию, тяжело дыша прямо в лицо Локи. И в этот блаженный момент Локи чувствует, как будто его сердце вырвали и бережно вложили в руку охотника на вампиров, как те, что он оставил в снегу, чтобы Мобиус нашел их. И все же это сердце останется в сохранности в груди мужчины, запертое в клетке из ребер и костей, бьющееся столько, сколько Локи пожелает, бьющееся для него, эгоистичного зверя, он лелеял бы его и строил вокруг него убежище, стал бы рабом для него, лишь бы ощутить этот сладкий аромат на языке, просто в окружающем воздухе. Чтобы эта кровь билась все быстрее и быстрее до конца его дней, и Локи никогда так не жаждал смерти, как сейчас, не желал стать старым и немощным, несовершенным и похороненным в холодной земле рядом с этим человеком, когда воздух покинет их легкие, а кровь перестанет нестись по венам, чтобы согреть их кожу и покраснеть от губ любимого. — Любовь моя, — почти благоговейно выдыхает Локи. — Позволь мне встать рядом с тобой. Позволь защитить от всего, что может причинить тебе вред. Руки Мобиуса хватаются за талию Локи, цепляясь за нее сквозь ткань пальто. Его улыбка усталая, но яркая и ослепляющая, и Локи думает, что вид румянца, нежно заливающего лицо мужчины, мог бы поддерживать его в течение тысячи лет. — Мой ангел зла, — произносит Мобиус как ласковое обращение, так и признание. — Единственное, от чего мне нужна защита — так это от тебя.