Льётся кагор из кротовых нор

— Дам, я вам, дети, важный совет... — Ночью наружу хода нет! Это напоминание, которое все всем диктуют на ночь, не только взрослые детям, это может сказать и врач, и собутыльник, и сосед по комнате, что, впрочем, не редко одно и то же. Эта мантра дублируется во множестве вариантов, есть и грубый «если ночью выйдешь во двор — будешь застрелен в упор», и нежный «выйдешь на улицу ночью — пропадёшь точно», его Фрэнк сочиняет сам, давно, и думает, что получится хорошо, ему кажется, что раньше он часто сочиняет, это одно из первых его воспоминаний. Его вариант нескладный, поэтому не приживается, Фрэнк иногда повторяет фразу про себя, странно — то она ложится, как звёзды на небо, то неудобная, как жёсткие ботинки. Любимый у детей, конечно, вариант про застреленного, он же более приближен к реальности, девочки в пижамных комбинезонах, сидящие кучкой на полу, смеются, проговаривая его. Лили и Черри, у первой комбинезон цвета молока, у второй — как растолчённая ягода, под цвет имени, комбинезоны из детской толстой фланели, красиво, когда девочки сидят близко и касаются друг друга локтями — словно кровь на снегу, или снег на крови. Девочки клянчат у матери, которая сидит тут же, ещё одну историю, хотя мать сегодня и так щедрая, рассказывает три повести вместо двух, она чудная рассказчица, заменяет имена кличками так, что понятно, о каком человеке идёт речь, приукрашивает и опускает детали только в тех местах, где ими действительно стоит пренебречь. Истории краткие, и это не сказки, скорее то, что переживает сама мать и её знакомые, и взлеты, и падения, это ещё до катастрофы, поэтому Фрэнк слушает с такой жадностью, у него-то таких воспоминаний нет. Ну, почти, но об этом почти ни девочки, ни мать не знают, в отличие от амнезии, наверно, считают, что он странноватый, ещё не до конца поправившийся чудак. Ведь он не отворачивается к стене во время этих вечерних посиделок, хотя глаза закрываются сами собой, напоминая, что голове нужен покой, Фрэнк не засыпает, потому что заснуть сразу не получится, в минуты перед сном он всегда вспоминает. Обрывистое и странное, чтобы понять одно воспоминание, нужно ждать, пока себя проявит второе, и таких незаконченных пар сотни, если не тысячи. И нужно же хоть когда-то отдыхать, Фрэнк и так думает о своём прошлом большую часть дня, недели и месяца, даже года. «Нет, Лили, на сегодня историй достаточно, вы и так всем мешаете» — и Фрэнк моргает не оттого, что согласен, а наоборот, он стремится к тому, чтобы не уснуть. Фрэнку интересно, что ещё произойдет с близнецами, возможно, всё наоборот, они считают его очень добрым, хотя и потрёпанным чуваком, который никогда не кричит на них, разрешает прыгать на своей койке и иногда приносит подшипники, просто мелкие детали, их можно катать, поставив на ребро, и спорить, у кого проедет дольше. Девочки прыскают из-за стишка про застреленного, мгновенно прыгают на кровати и укладываются, обнимая сшитых матерью динозавров, Фрэнка часто удивляют их глаза — где, скажите на милость, в сегодняшнем зимнем мире, можно найти пуговицы такого размера, которые не могут использоваться как застёжка, слишком крупные. Мать близнецов ухмыляется, у неё много знакомых и много секретов, Фрэнку она даже нравится, тем, чему учит девочек, как с ними обращается, правда, он никак не может запомнить её имя, а если и запоминает, то постоянно переставляет буквы. «Такое бывает» — говорит врач, «такое пройдёт» — говорит медбрат, а снег всё идёт и идёт, у Фрэнка так и не получается вспомнить, как зовут мать близняшек, хотя их он даже отличает, и не по цвету комбинезона. Близняшки ждут, пока мать поцелует каждую на ночь, сегодня первый горячий поцелуй достается Лили, но Черри не вопит, отчего первая не она, у них график, день через день каждая удостаивается внимания. Завтра первую поцелуют Черри, и так начинается с тех пор, когда Фрэнк ещё не живёт в этой комнате, когда он ещё не просыпается после контузии, когда бродит в таких мирах, в таких глубоких снах, что до них нельзя дотянуться ни рукой, ни скальпелем, ни тонкой трубкой, пропускающей в лёгкие кислород. Жёлтый пыльный свет тянется из лампы от угла до угла, вот это да, на потолке можно устроить театр теней, жаль, что Фрэнк соображает так медленно, мать говорит: «я гашу свет», и комната погружается во тьму. Первую секунду Фрэнк ничего не видит, слышит, как скрипит койка матери, он поворачивается на другой бок, от глаз больше ничего не ждёт, даже если Черри свесится со второго яруса кровати и состоит Лили рожицу, он не увидит это, но вполне может услышать шорох фланели. Черри и Лили, ну кто же так называет, совсем не в рифму, и имена начинаются с разной буквы, хотя, разумеется, эти рамки не обязательны, но Фрэнк ещё с детства полагает, что самое крутое, когда есть близнец — рифмующихся имена. Он скорее думает сейчас, чем вспоминает, что думает тогда, когда голова ещё жива, а не еле-еле работает даже не на половину, а на четвертину: его брата-близнеца, при возможно рождении, что пудов назовут Хэнком, если его самого оставят Фрэнком. А вот для сестры Фрэнк не может подобрать имени, четвертина головы затрудняется, хотя работает в полную силу, так, что расплывчатые швы на затылке начинают ныть, Фрэнк выдыхает и медленно бросает мысль, нет худшей привычки, чем засыпать с гудящей головой. Девочкам, кстати, нравятся имена, по крайней мере Лили, она тащится от старых, как мир, книг про Гарри Поттера, Черри насчёт имени молчит, когда её задирают соседские пацаны или одноклассники — кричит, что она вишенка на торте, пошли к чёрту. Её мать доходчиво объясняет, что к Черри лучше не лезть, Фрэнк сам боится нотаций этой женщины, и «к дочери моей не суйся» без восклицания, но такое железное, что хочется спрятаться в замочной скважине. Фрэнк уверен, что уже где-то слышит сочетание этих имён, и использует их довольно часто, и образ близнецов с тонкими светлыми, но отливающими вафельным цветом волосами ему ужасно знаком, крутится на языке и вокруг языка, но откуда он, сказать нельзя. Или из какого-то фильма, игры, или, может, у соседей живут такие же девочки, Фрэнк ни помнит ни соседей, ни чёткого родительского дома, только мельком и отдельные комнаты. Он полагает, что не имеет ни сестёр, ни племянниц, ни кузин, и уж тем более, дочерей, он же только студент, когда случается взрыв, у него ничего такого нет, и быть не может. Но тогда отчего Лили и Черри не выходят у него из головы, пересекают все черты и даже снятся ему, правда, не иногда, а очень редко, но всё равно снятся. Возможно, есть какая-нибудь детская телепередача, и мама смотрит её, пока готовит, и ведущие там — такие же лёгкие, одинаковые девочки, мама нарезает соломку овощей для салата под их мерцающие и немного позвякивающие голоса. Хотя, Фрэнк не может точно сказать, есть ли у него мать, или один отец, или он круглый сирота, ну нет, последнее точно нет, если он помнит, хотя бы кусками, родительский дом, и как живёт в нём. Ему не очень хочется засыпать, хотя после рабочей смены, как всегда, хочется спать, и нужно спать, чтобы не штамповать слишком много брака, у Лили и Черри уже достаточно игрушек, которые можно только катать, или, что они делают чаще — швырять. Девочки смеются ещё несколько раз с тех пор, как выключается свет, беззаботно, легко, как урчит от счастья и сытости кот, и отчего им не смеяться с гримас — они выучатся на того, кто важен и нужен в зимнем мире, они не будут спешно учиться, как их мать, сшивать на огромном комбинате сначала скучные школьные платья, затем в ещё большем цеху плотно набитые пуховики. И украдкой воровать небольшие тканевые отрезы, чтобы пошить дочерям игрушки, и отрезы побольше для пижамных комбинезонов, а может быть, работникам разрешают брать немного, или покупать ткани, Фрэнк точно не знает, он работает в ещё менее востребованном цеху, собирает мелкие детали, подшипники и шестерёнки. Мать девочек изначально умеет довольно много, становится не кастеляншей в госпитале, швеёй, портным, Фрэнк далеко не такой, да, зато он молодой и может научиться новому, но даже не знает, на кого и где учится до взрыва. Фрэнку, конечно, не обязательно засыпать сейчас, он вполне может включить фонарь над головой, взять книгу и читать хоть час, хоть два, в комнате из-за детей совершенно немного людей, никто из них не может привыкнуть к девочкам, весёлым, потому что привыкшим к теперешнему ритму жизни. Фрэнку же рядом с ними привычно, хотя лампу, по наставлению старика Майлза, обитающего на верхних ярусах кроватей, лучше не включать, кто-нибудь из близнецов, скорее всего, шкодливая Черри, обязательно залезет на его кровать, потом придется умолять её замолчать минимум полчаса. Старик Майлз тот ещё ворчун, и скорее перегрызает кому-нибудь горло, чем признает, что мир теперь навсегда останется таким, зимним и туманным, зелёной травы больше нет, но к советам относится трепетно, он вообще редко говорит, чаще фыркает. То ли Майлз проверяет гипотезу на себе, и именно от этого, а не от катаракты, живёт в темноте, и только наверху, то ли он предполагает, но эти предположения, скорее всего, верны, он знает девочек намного лучше, чем Фрэнк. Лампа уже и не нужна, Фрэнк чувствует, как ловить нить сна, она пронизывает его веки, словно пришивает их к лицу, отчего-то Фрэнк любит засыпать так, положив ладони согнутых рук друг на друга, так кажется, что верхняя ладонь от руки кого-то другого, знакомого, ни медсестры, пытающейся поддержать жертву катастрофы, ни сердобольной матушки местного монастыря, шепчущей молитву о выздоровлении. Ни такого, из персонала, а наоборот, очень близкого, того, кто всегда рядом, это ещё одна загадка, тайна, которая не даёт покоя Фрэнку, как знакомые имена близняшек, нет, Фрэнк конечно помнит свою жизнь, но очень обрывисто, скорее жизнь помнит его: он узнает свою подпись, фотографию, может отличить чужой почерк от своего, даже если пишет тогда, когда тяжело ранен. Он помнит классные комнаты из средней школы, в таких очень много света, столы стоят как фигуры на шахматной доске, и белые столешницы темнеют до приятного бананового цвета, а доска почему-то ни чёрная, ни зелёная, а синеватая, и учитель пишет цифры, хорошо давя на мел. Другие комнаты, вероятнее всего, из родительского дома, они затемнённые, но тоже с уклоном то в синий, то в зелёный, возможно, кадры из какого-то фильма, Фрэнк теряется, когда проходит по дому в памяти, стены растут там, где их быть не может, и, наоборот, исчезают из самых подходящих для них мест. А затем воспоминания превращаются в тягучий, изматывающий сон, где Фрэнк бродит, бродит, но никак не находит выхода, возможно, за ним кто-то гонится, или этот же злой некто отмеряет время, за которое Фрэнк должен найти заветную дверь, а её всё нет и нет. И вытянутые, как арки, витражные окна университета, и то, как там смешно, и грустно одновременно, он помнит что-то ещё, кто толкает его за плечо на лестнице, а потом хватает и разворачивает к себе, Фрэнк глядит чуть вверх, чтобы со ступеньки пониже увидеть человека, но ничего, ничего не получается вспомнить. Воспоминание норовит перетечь в сон, но он, как всегда, будет плохой, Фрэнк не желает выпутываться из лап какого-нибудь монстра, или просто жертвы болезни, липкой, склизкой, в коростах и гнойных ранах, Фрэнк успевает провернуть сон немного в другую сторону, вернуться в дом, возможно, он никогда не бывает в нём, а возможно, проводит весь день, в который происходит взрыв. Сон начинается пакостно, как и все сны до него, которые Фрэнк может разглядеть, наверное, это побочное действие травмы, какой травмы, он здоров, он живёт в этом особняке, приюте, облезлом и грязном, с зеленоватой от плесени штукатуркой. С немного подгнившими ступенями и темной, густой, как кровь, жижей в жестяных кружках, на завтрак вечно остывший омлет, похожий на срезанную кожу с чьей-нибудь руки, такой бледной, словно под ней никогда не перетекает кровь, словно её никогда не касается солнечный свет. За столом вместе с ним сидит его кровный враг, точно не друг, возможно, это сводный, или единокровный брат, раз он всегда следует за Фрэнком по пятам и их салят, селят в комнате вместе, точно не родной ведь абсолютно рыж. Враг в свитере цвета убийства старого года, красном, как носок Санты и артериальная кровь, он ещё больше подчеркивает яркость его волос и веснушек, мальчишка показывает язык, если убрать веснушки с лица и рук, то можно заметить, что он очень бледный, даже не вампир, а вылитый омлет. Фрэнка занимают эти размышления, он не замечает, как в его тарелку плюют все, кому не лень, и этот задира тоже, как рыжий хватает Фрэнка за руку, и тащит по коридорам, возможно, это видит кто-то из взрослых, но им всё равно, Фрэнк же видит только окна и бледную ручонку, схватившую его кисть. То рыжий тащит его за собой, то Фрэнк вынужден бегать от него, закрываться в кабинках туалета, и вставать на унитаз, так, чтобы ног не было видно, но его всё равно вычисляют, и через нишу внизу кабинки просовывают что-то неприличное, или рисунок, или женское белье, откуда только рыжий его достаёт, обкрадывает девчонок по ночам, или кто-то из них уже имеет с ним тесную дружбу. Фрэнк толкает комканную ткань ногой, она должна отлететь далеко, в другую кабинку, в самую крайнюю, но отчего-то совсем не двигается, а орущая компания во главе с рыжим пацаном испаряется, и дверь кабинки открывает строгая воспитательница в очках, Фрэнк сжимается до размеров пылинки, винтика на самой крошечной трубе, шва у него на голове. Какого шва, здесь и сейчас у него нет никаких швов, только бег, бесконечный бег по пыльным коридорам, в каких-то этажах приюта вечный ремонт, повсюду валяются банки с краской и шпатели, и широкие малярные кисти. Где-то штукатурка ободрана полностью, где-то снята кусками, у Фрэнка не хватает времени рассмотреть все, нужно бежать, а то этот рыжий опять опустить головой в унитаз и заставит коснуться керамики языком. Фрэнк бежит то очень быстро, то слишком медленно, с такой скоростью неумеющий человек пускается вплавь, или абсолютно любой — спит, но никак не бегает, и уж тем более не думает, соображает Фрэнк с нормальной скоростью, и его целая голова ловит звук приближающейся толпы. Или топот одного пацана, неважно, Фрэнк забегает в комнату, где почему-то стоят койки с тонкими ситцевыми покрывалами, словно этаж закрывают из-за несчастного случая, а Фрэнк дурак, потому что решает спрятаться здесь, и сейчас его съест местный дух. Но иначе никак, лучше уж быть съеденным, или до смерти напуганным, чем позволить рыжему, толпе, воспитательнице, да кому угодно себя поймать, Фрэнк шмыгает под кровать, и пытается стянуть покрывало вровень в каждую сторону, так оно скроет его от входящего в комнату, но оно слишком короткое, и похожее на старую вязаную шаль, хотя из суровой нитки. Толпа подходит, надвигается, но со временем её звук, как и сон, растворяется, всё становится быстрым и нечетким, слишком бледным, не узнаваемым, что-то меняется, сон спотыкается, и Фрэнк оказывается в совсем других руках. Ему кто-то помогает встать, не резко выдёргивает из-под кровати, а просто подаёт руку, и Фрэнк хватается за ладонь, а возможно, всё не так, и первым руку тянет он, слышно, но нечётко: «хочешь, помогу?». И что-то ещё, зелёные деревья, синее небо, ещё не скреплённое вечным морозом, Фрэнк щурится, стараясь всмотреться в чужую руку, она обычная, но отличается от его, Фрэнк видит так много, что не видит ничего, сон показывает и форму ногтей, и натруженность ведущей руки, и мозоли на пальцах другой, словно человек долго давит на что-то тонкое. Фрэнк словно в урагане, с момента аварии он не чувствует себя настолько целым, в то же время его разбрасывает на миллиарды частиц, он падает ниц с огромной вышки в бассейн без воды, да, этот тот человек, которого он ищет везде, и в реальности, и в памяти, и в собственном отражении в воде, когда Фрэнк просыпается в первые после катастрофы, он видит там только бинты, бинты и ничего более. Сейчас тоже толком не видит лица того, кто стоит напротив, но он знает наощупь, какое оно, где вздёрнутый нос, а где шероховатые щёки, и Фрэнку чудовищно хочется целоваться. Скромно и со стеснением, как это делают школьники, и со рвением, какое добавляет школьникам алкоголь, и с такой охотой, которую вкладывает любовь, так же вкладывать язык в чужой рот, чтобы вызывать стон, чтобы его немножко оттягивали за волосы, точно, они раньше почти до плеч, как он может такое забыть. И считать удары сердца, положив руку на чужую грудь, и чувствовать, как тёплые ладони совсем немного сжимают шею, он теряет голову и от давления, и от теплого прикосновения, оппонент немного нагло этим пользуется, Фрэнк обескуражен, вскружён, лишён дара речи от ощущения чужих рук на шее, и от чужих губ, он чувствует и поцелуи со рвением, и лёгкое касание до носа. Фрэнка обдаёт чужим выдохом, немного щекотно и смешно, но ни капельки не хочется прекращать, ни засыпать, ни просыпаться. Он больше ничего не слышит, не видит, и почти осознаёт, что лежит, но цепляется за чужие ладони, пытается их ухватить, остановить, нет, Фрэнк не хочет открывать глаза, хочет остаться под веками, но к сожалению, так нельзя, как только он раскрывает иллюзию сна, тот непременно обрывается. Это горько, как промерзший ветер в лицо, как слишком глубокая рана, как поворот, заканчивающийся тупиком, из которого, кажется, нет выхода, Фрэнк ощущает, как из прогретых водных глубин он поднимается к ледяной поверхности, странно, обычно наоборот, но сон — это всегда противоположный борт. Фрэнк хочет снова нырнуть вглубь, расслабиться, у него получается заснуть при такой сильной костной, черепной, в принципе головной боли, что проще раздвинуть створки окна и шагнуть, чем жить, но ведь он умудряется спать, почему же сейчас не получается. Он задевает локтем прикроватную тумбочку, боль вокруг ссадины расползается, как нефтяное пятно, всё, Фрэнк больше не увидит своего океана, поезд уходит, стремительно и внезапно, издав прощальный гудок, хотя перрон почти пуст, на нём только один человек. Фрэнк раскрывает глаза, словно от удара, и не об тумбу, а ножа, в спину, по самую рукоять, так, что лезвие ложится ровно между рёбер, он так много подчёрпывает из этого сна, садится в кровати, не зная, на что смотреть. Точно, у него же длинные волосы, и эти комнаты университета, никакая не социология, это музыкальный факультет, как Фрэнк может забыть эту страсть, музыка пережёвывает его, как пасть хищного зверя, Фрэнк вспоминает и не верит, что может вспоминать. Да, это крохи, можно сказать, совсем ничего — крупицы его любви, комнаты, фонари у дома, где он живёт, возможно, съёмный, а не родительский, самих родителей, или братьев и сестёр, Фрэнк во сне не обнаруживает. И ещё множество мелочи, бесценной, драгоценной, как камень, который совершенно невозможно добыть — гитара в углу, гирлянда, мелкие рисунки на клетчатой бумаге, и чужие очерченные ладони, такие умеют обращаться и со струнами, и с карандашом, но Фрэнк никак не может выловить лицо. Сон тёплый, как вкусная еда, как какао на завтрак, как детская пижама, как утро, когда можно проснуться рано-рано и уснуть снова, потому что никуда не надо. И Фрэнк совсем не замечает мороза, так противоречащего сну, в комнате холодно, ещё не так, что начинает замерзать вода, но близко к тому, никто не включает радиаторы, потому что большинство жертв взрыва теперь не чувствуют температуры. Это ещё одна уловка зимы, наступившей сейчас, эта поломка в головах далеко не дар, большинство, кто имеет её, давно замерзает и теряется в снегах недалеко от городов. Фрэнк вспоминает, как шершавые пальцы касаются его лица, и смотрит на близняшек, Черри вытягивает стопу в полосатом носке, а Лили спит на животе, затем смотрит на старика Майлза, тот, как всегда, не спит. Майлз горбат и суховат, никогда не спит над кем-то, только если уверен, что кровать под ним пуста, сначала все считают, что он вечно пьяный, потому странноватый, рано или поздно выйдет ночью и пропадет с концами, но Майлз интереснее, чем кажется. Фрэнк до этого сна не полагает, что имя старика ему тоже знакомо, возможно, у него есть однокурсник с таким же, или сосед, о, ещё одна проблема в его стопку бед, у Фрэнка проскальзывает мысль, возможно, он испытывает вечное дежавю из-за травмы. У Майлза сальные волосы, длинные пряди напоминают сабли, они чёрные, словно сгоревшее дерево, он разгадывает судоку, и только графит шуршит об бумагу, по звуку кажется, словно Майлз не пишет цифры, а раскрашивает квадратики. С него станется, он не обращает внимания ни на холод в комнате, ни на загнанное дыхание Фрэнка, он, правда, тоже только сейчас понимает, что дышит очень громко, словно взаправду бегает по лестницам, Фрэнк вслушивается в карандашный шорох. Да, Майлз абсолютно прав, этот сон лучше записать, о чём-то Фрэнк может снова забыть, ещё кое до чего Фрэнк додумывается сам. Он даётся себе слово, раз и навсегда, твёрдое, жесткое и крепкое, как стальные шурупы на морозе — найти этого человека из сна, живого или мёртвого, до первого числа наступающего года.