Льётся кагор из кротовых нор

— Черри, ну ты всегда связист, давай сегодня я им буду! — Ты не сможешь залезть так высоко! — Ну пожалуйста! Фрэнк не смотрит на близняшек, а только догадывается, кто и где стоит, голоса у них разные, поэтому кто что говорит угадать легко: Лили залезает на лестницу, ведущую ко второму ярусу кровати, но Черри не пускает сестру наверх, хорошо ещё, что не сталкивает, хотя, судя по звукам ссоры, к этому всё идёт. Фрэнк слушает девочек одним ухом, другое прислонено к стене, голова немного наклонена, Фрэнк делает вид, что читает огроменную толстую книгу и полностью погружен в неё, на самом деле он даже не перелистывает страницы, просто раскрывает на середине, под обложкой книги он прячет нечто другое. Это амбулаторная карта, картонка с множеством отпечатанных строчек, без фото и подписи, только полное имя, и обрывки, выписанные из восстановленного паспорта. Фрэнк не знает, каким чудом сохраняется этот документ, он видит только копию, сделанную после того, как он возвращается из небытия. Фрэнк уверен, что раньше эта карта выглядит по-другому, неспешно вспоминает, будто врач говорит о какой-то реформе, временное правительство чокнутое на всю голову, как, впрочем, бывшее постоянное, как и любое, Фрэнку интереснее слушать детские ссоры, чем рассуждать о таких вещах. Фрэнк просматривает строчки с диагнозами, с прочерками в графе «инвалидность», с непонятными росчерками, сделанными докторским руками для докторских глаз, обычный человек, как Фрэнк сейчас, не в силах понять этого шифра, разобрать, что же мелко приписано к каждому диагнозу, возможно, это какой-то код, или пояснение, или зашифрованное наблюдение. Фрэнк смотрит дальше, в графе о личности, название университета, где он учится до катастрофы, ничего ему не говорит, он проговаривает по слогам, почти вслух, но так, что девочки не замечают, они и не заметят, даже если Фрэнк начнёт разговаривать сам с собой в полный голос, их крики повышаются на тон. Фрэнк осматривает место подработки — какая-то забегаловка, наверное, готовит кофе и быструю еду, текущей работы — цех завода, очень щедро выписывающий ему неделю выходных для подготовки к Рождеству, а затем и к новому году, в зимнем мире оба праздника почти сливаются в одно, но наступление нового как-то выделяется, потому что подтверждает, что со временем всё в порядке, оно может идти. Хотя Рождество привычнее, Фрэнк не знает, ненавидит ли он что-то из этого раньше или любит оба праздника одновременно, после катастрофы относится к ним нейтрально, а сейчас — как к зубам пасти, держащей его за позвонок, ещё чуть-чуть и перекусят хребет, он даёт обет, он должен успеть найти, правда, Фрэнк совершенно не знает, с чего начать. Поэтому начинает с самого простого, с «не женат» и прочерка в графе «дети», хорошо, наверное от этого можно как-то оттолкнуться, что-то вытеснить, вымести из головы, какую-нибудь крохотную подсказку — место время, запах еды, парфюма, кусок фразы, хотя бы голос впридачу к глазам. Да, Фрэнк вспоминает цвет глаз, как влажная древесная кора в лесу, ему нравятся зелёные прожилки, но этого мало, хотя хватает, чтобы представлять глаза под разным углом и любоваться перед сном. Представлять, как он жмурится от солнечного света, когда выходит из университета, и от искусственного, софитов на огромном стадионе, хотя нет, это Фрэнк вроде как любит побегать перед сном, искомый человек совсем о другом. Это вообще не под открытым небом, в помещении, фонарь уменьшается от огромной светящейся пластины до небольшого абажура, это тёмный каминный уголок в библиотеке, и глаза жмурятся, потому что устают читать. Фрэнк чуть не вскакивает с койки, его спину ошпаривает фантомный кипяток, он не знает, как выглядит последние пару часов или секунд, к чёрту, даже если у него перекошенное, как в ужастике, лицо, главное, что он может вспоминать, и даже что-то существенное, то, что может помочь. Радость Фрэнка прерывает динозавр, прилетевший в его скулу, это Лили стаскивает Черри с яруса кровати, только из-за имени и сложенных ручек она может казаться ангельской, на самом деле страшна в гневе больше Черри, та хотя бы знает, как хулиганить уж точно нельзя, а то попадёт. Девочки не замечают, что Фрэнк очень резко встаёт, почти что поёт, почти что набрасывается на всех с объятиями, они вырывают друг другу волосы на полу, Фрэнк не звереет, он вспоминает, что раньше детские, да и вообще любые драки его очень бесят, он, кажется, много кого защищает, и сам выпутывается в них, возможно, не все шрамы на его руках оставляет катастрофа. «Прекратите» — громче грома, которого теперь не бывает, Лили откидывается от Черри на метр, Черри отлетает от Лили на два, они сидят по разным углам и смотрят на Фрэнка то со слезами, то со страхом, Лили, кажется, не верит, что этот чудак из угловой койки может кричать. Фрэнк бубнит что-то потише, типа «будет так же шумно хоть ещё одну минуту — расскажу вашей мамаше» и «играйте мирно», оборачивается, чтобы взять утеплённый плащ и уйти, замечает краем глаза, что старик Майлз читает. Книга не очень толстая, но весомая, в чёрной обложке, наверняка Библия, точно, это знак, что Фрэнку прямая дорога в библиотеку, конечно, вряд ли он кого-то там встретит, но, возможно, вспомнит что-нибудь ещё. Фрэнк шагает из дома до здания библиотеки, тут недалеко, несколько дворов и квартал вдоль дороги, легко добраться пешком, если есть ноги или костыли, Фрэнк раньше передвигается только на них, шрамы от мозолей никак не сойдут с ладоней. Небо яркое, как удар об лёд, сегодняшний мир называют зимним, или белым, хотя от скорее голубоватый, даже снег это не ангел и не может быть цветом его крыла, Фрэнк проходит здания, серые, как графит, крышки люков, чёрные как уголь. Фрэнк проходит дома, исписанные граффити, здесь оставляет след каждый водянистый карандаш, баллончик, зимний мир один, размывает страны и города, но компании друзей есть всегда, они могут жить в равно удаленных точках земного шара, однако эвакуирующие экспедиции сводят их вместе. Фрэнк тоже хочет обзавестись друзьями, кроме маленьких близняшек, но у него пока не получается, никто ни из больничной палаты, ни из соседей по комнате не разговорчив, и уж тем более не ищет друга, только старик Майлз иногда похлопывает Фрэнка по плечу. Фрэнк кивает в так шагу: да, наверное, имя старика он встречает на том стадионе, такое ощущение, словно человек, которого Фрэнк ищет, то ли боится того Майлза, то ли кого-то другого, возможно, самого Фрэнка, но есть твёрдая уверенность, что всё заканчивается хорошо. Поцелуем у виска около фонарного столба, Фрэнк не помнит чужого лица в этот момент, но улыбается, ему тепло, словно это происходит не сотню лет, а пару секунд назад. Фрэнк поднимает голову на перекрестке и оглядывается, улица почти пуста, редко кто выходит из домов, всё уже разбредаются по цехам, или готовят комнаты и еду к Рождеству, к новому году, означающему самую главную ценность, остающуюся после катастрофы — течение времени. Теперь в мире вечная зима, нет густой травы, нет прогретых солнцем рек, только вечные, если не раскалывать лёд, катки, снег и холод, правда, последнее оставшиеся люди практически не чувствуют его. Фрэнк не то что не помнит причину катастрофы, взрыва, потрясшего земной шар, это тайна до сих пор, ни мор, ни крушение огромной башни, многие предполагают и строят гипотезы, но официальной версии нет, Фрэнк считает, что у этой зелёной шарообразной дуры просто кончилось терпение, и это волнение вышло в такой удар о земляную кору изнутри, что если Фрэнк сейчас не остановиться, не начнёт соображать, где он, то уже никогда не сможет попасть обратно в дом, где живёт. Фрэнк видит, как район постепенно заканчивается, там склон холма и длинный лес, кажется, что у него нет конца, на самом деле он просто отделяет следующий город, Фрэнк в самом начале лежит в больнице там, потом его переводят в местное отделение. Фрэнк сверяет номера домов, расположение троп, да, всё точно, он не путает повороты, библиотека совсем рядом, протяни руку и дотянешься до дверной ручки, ну, конечно, нужно пройти пешком ещё минут пятнадцать. От леса доносится лай лис, крик птиц, как лязгает зубами волк, вот кто в зимнем мире настоящий бог, а не тот человек, сидящий на крайнем дереве. Это связисты — они не правители и не главы государств, нет, это просто люди, но они как загадка с зеркалами, не совсем понятно, где у них ноги, где голова. Никто из них не имеет паспорта, конечно, они могут заговорить, но крайне заняты, появляются, чаще всего, сидящими высоко на дереве, редко — в дупле или большой расщелине, очень редко — на земле, льду. Исчезают они так же внезапно, как появляются, все спорят, как работает их сознание, что же случается с миром, а что с ними самими, что пространство времени выбрасывает их куда-то, куда обычный человек не может сунуть нос, и можно ли стать связистом, и не сторонний ли это эксперимент. Фрэнк почесывает нос, связист всегда одет в тёмное, поношенное, и выделяется ярким пятном среди деревьев, как чёрный птичий глаз, этот вот-вот пропадёт, ну же, он сидит здесь довольно давно. Фрэнк не считает, что живёт в рамках эксперимента, и не думает, что связисты тоже, что они — поломка вселенной, которую мозг осознать не в состоянии, после сильной встряски такое всегда бывает, и привыкнуть к этому не получается. Связист так и не исчезает, распутывает и распутывает провода реальности и снов, помогая всем на свете услышать друг друга, понять кто жив, кто мёртв, Фрэнк надеется, что может быть, так совпадёт, что связист расплетёт и его тоже, и в голове всё встанет на свои места, некоторые утверждают, что это именно так работает. Ничего не происходит, ладно, Фрэнк заставляет себя двигаться дальше, лес скрывается из виду, возможно, если Фрэнк вернётся, он уже не увидит связиста на дереве, а возможно тот всё ещё остаётся, Фрэнк не оборачивается. Он довольно быстро доходит до библиотечного крыльца — сейчас он идёт быстрее, чем тогда, когда только выписывается, раньше путь от дома до библиотеки очень длинный, и небо успевает сменить свой цвет с нейтрального голубого до угрожающе синеватого, но сейчас нет. Фрэнк доходит довольно быстро, он ещё не ветер, но приближается к скорости ходьбы нормального человека, нужно обязательно рассказать об этом врачу при ежемесячном осмотре. В библиотеке, как водится, тихо, пустынно, не так свежо, как на улице, самым необычным последствием катастрофы будет точно то, что от неё свежо, воздух не становится смертельно загрязненным или инфицированным, наоборот, светлеет и свежеет. В библиотеке полумрак, жёлтый цвет ламп, шорохи формуляров, Фрэнк ходит сюда и ранее, здесь можно и отдохнуть, и нырнуть в какую-нибудь сохранившуюся историю, побарабанить пальцами по корешкам, Фрэнк поднимается на второй этаж, почему-то ему кажется, что искомый человек любит вторые и последующие этажи сильнее, чем первые. Залов два, один читательский, где стоят столы, другой основной, с полками, он огромный и разделён на секции ориентирами, подвешенными под потолком, стрелками, табличками, «детская литература» направляет влево, Фрэнк идёт прямо. Здесь всё оформлено в жёлтых тонах, и аккуратнее, чем в домах, хотя, если присмотреться, всё те же голые стены, только под краской, и чистые окна, стеллажи наверняка пережили катастрофу, по царапинам на некоторых, и не от когтей, ногтей, неосторожного обращения, а словно от зубов, кажется, что они стоят в неизвестном эпицентре. Фрэнк по наитию сворачивает в какой-то отдел, просто считает, что нужно повернуть направо, здесь широкий проход между стеллажами, много старых книг в тёмных однотонных обложках, Фрэнк поднимает голову, над проходом висит двусторонний указатель «ужасы, мистика». Книг очень много, некоторые лежат поверх тех, которые стоят, некоторые обложки совсем новые, другие зачитанные, возможно, им и не так много лет, но после катастрофы, умерщвления интернет-связи, чтение становится крайне популярным, Фрэнк сам не помнит, любит ли читать раньше, но предполагает, что нет. А искомый человек да, возможно, даже пишет что-то своё, Фрэнк останавливается у ряда, полного тёмных обложек, от коричневого, как настоящая кожа, до иссиня-чёрного. Фрэнк берёт книгу наугад, она не выделяется ни цветом, ни надписью на корешке, последней просто нет, или она стирается, на обложку Фрэнк решает пока не смотреть, он делает, как близняшки: любая страница, любая строка или целый абзац, они так гадают, принесет ли им мать сладкие сухари, или пойдёт ли гулять тот симпатичный мальчуган из соседнего дома, мать, если слышит такое, наигранно ругает их: «какой гулять, время три!». Хотя, разумеется, отпускает, девочки прекрасно знают, что не позже пяти должны быть в доме, играть в шахматы, читать или даже драться, но не соваться на улицу. Фрэнк перелистывает книгу, это большой и увесистый сборник под твёрдой обложкой, сначала идут размашистые стихи, а потом проза с таинственными названиями, Фрэнк загадывает: тридцать седьмая страница, четвертая строчка снизу, открывает, читает: «Когда ж наступит день? Ночь, Изабель, и тень Страшны, полны чудес, И тучевидный лес». Шорох страниц, Фрэнк загадывает снова — пятьдесят восьмая страница, верхняя строка: «Кому твое отсутствие — как ночь». Шорох листов вновь повторяется, Фрэнк путает номера, он просто листает, пока глаз не зацепится за то место, которое кажется не то что знакомым, просто правильным: «Но если встретишь эльфа без названья, Молчанья тень, в пустынях без следа»; «Тропкой темной, одинокой, Где лишь духов блещет око». Фрэнк захлопывает книгу, возможно, чересчур громко, чем это следует делать в библиотеке, он осекается, но никто не замечает этого, правда, Фрэнк не уверен, что есть, кому замечать, в зале стоит даже не мертвецкая, а просто отсутствующая тишина. Фрэнк смотрит на тёмно-синюю, блестящую, вдавленную в чёрную обложку линию букв: «Эдгар Аллан По», должно быть, он очень интересный и до невозможности странный человек. Его век кончается очень давно, а стихи живы и сейчас, и больше двухсот пятидесяти лет спустя глаз Фрэнка бегает по этим строчкам, Фрэнк думает о чем угодно, об потрёпанности корешка, о чистоте полок, наверняка здесь часто делают влажную уборку, чтобы не думать об идеи, пришедшей от строчек — выйти поискать ночью.

***

Фрэнк за последнее время читает довольно много книг, ему больше всего нравится те истории, где есть магия, неразрешимые загадки и вроде бы хороший, но оставляющий вопросы финал, Фрэнк не то что не любит ужасы, просто не хочет их читать. Однако за последние дни начинает и бросает с десяток книг, где-то главного героя закалывают ножом, где-то герой — убийца, и он держит нож, другой, где главный герой уже мёртв, ещё один, где персонаж сходит с ума, и вот с ним Фрэнку проще всего себя ассоциировать. Он сам не знает как, зачем, с кем-то на пару или один, и под каким предлогом, но выменивает утеплённые ботинки, Фрэнк обнаруживает, много что умеет, он ремонтирует гитару, совершенно случайно вспоминает, что руки помнят, как менять струны. И вручную связанный шарф на три колоды игральных карт, и тёплую телогрейку в обмен уже на деньги, но символические, на них возможно купить немного еды ребёнку, и только на пару раз, но коллега матери близнецов охотно берёт купюру. У самой матери Фрэнку стыдно что-то выменивать или покупать, с одной стороны, никто не должен знать о его самоубийственном решении, с другой, возможно, обычным смертным рассказывают не всё, и выходить ночью можно, если осторожно. Возможно, Фрэнк может найти сообщников, но ему крайне неловко, ведь спроси его кто-либо: «дружище, а зачем тебе вздумалось гулять?», Фрэнк точно не сможет ответить. Он сидит на тахте в новой телогрейке, натягивает рукава на ладони, ему тепло, даже чересчур, хотя теперешние люди почти ни чувствуют температуры, это жар не шерсти, а страха, Фрэнк внимательно всматривается в игру близнецов и старика Майлза. Последний, словно чуя скорый уход Фрэнка, берёт на себя обязанность отвлекать девочек от драк и рассказывать, каким мир видится ему до катастрофы и задолго до их, девочек, рождения, даже до рождения Фрэнка, и до рождения их матери. Фрэнк слушает его рассказы в пол уха, другой половиной головы он корит себя, ведь сегодня последний срок, а он никого не находит, потому что начинает слишком поздно, а потом слишком долго готовится. Но вообще-то вся его голова очень удивлена, ведь старик Майлз позволяет девочкам залезть к нему на кровать, Фрэнк поначалу даже не верит, кажется, что бредит, вот, травма головы даёт о себе знать, завтра настоящий Майлз вызовет врачей, и те уведут Фрэнка, поддерживая под плечи, а он так и не поймет, что в пустом углу нет улыбающегося старика. Но пока что Фрэнка никуда не уводят, Майлз свешивает ноги с верхнего яруса соседней кровати, Черри свешивает одну, Лили же сидит на коленях, они обе слушают белиберду, которую рассказывает им Майлз, а Фрэнк всё ещё не может поверить, что жёсткий и угрюмый, как утёс, старик, тает и становится таким радушным. Майлз посередине рассказа говорит: «все, что свершается, и к лучшему, и к худшему, у каждой медали две стороны, а ещё ребро, а ещё все изгибы гравировки, так что, дети, знайте, что ничего одностороннего не бывает». Майлз говорит с девчонками, это как-то странно, обычно он их пугает и никогда не заговаривает ни с ними, ни с матерью, и вообще довольно ворчлив, возможно потому, что мало спит. А сейчас, хоть и сонный, но болтает, поглаживая девочек по затылкам, пока их мать не вернулась со смены, старик говорит и говорит, рассказывает, как он и его старший брат — невозможно представить человека старше его — отмечают Рождество. Старик скрипит носом, как койка, и девочкам давно пора спать, уже приходит их мать, и рассказ длится и длится, его конца не видно, даже если высунуться из окна, он дальше, чем мост-верблюд, чем лес и другой городок. Девочки получают все свои подарки на Рождество, сегодня им только позволяется послушать рассказы подольше, раз уж у Майлза такое настроение, Фрэнк не ложится, хотя может, даже не против поспать, но знает, что всё равно не уснёт, хотя до выхода ещё долго. Нужно дождаться, пока все угомонится, не обязательно ждать, пока все уснут, хотя бы лягут, хотя бы нагонят на себя сонного дурмана, чтобы не обращать внимание на то, кто это там скрипит дверью или сапогами. Девочек с трудом и довольно долго загоняют в постель, сначала сам Майлз не хочет ложиться, скрипит «тысяча чертей!», но потом подгоняет Черри в шею, «давай, матрос, койка ждёт». Фрэнк и смеётся, и сердится, и вставляет разрозненные слова в тон компании, никто не замечает, что он ложится в телогрейке и не накрывает себя одеялом, что не спит, даже не думает спать, а просто моргает в темноту, следит за дыханием каждого, кто находится в комнате. Мелкие съёмщики его не интересуют, так же как он — их, он следит только за стариком, который точно о чём-то догадывается, за девочками, они могут воспринять эту самоубийственную выходку как пример для подражания, за их матерью. Она чересчур заботливая, и, кажется, стремится опекать не только своих дочерей, но и старика — откуда же у него несколько новых пар утеплённых носков, и Фрэнка — у него есть такие же, а ещё куча других вязаных вещей, закрывающих уши и пальцы, ведь чаще всего отмораживают их. Становится тихо, не как в библиотеке, но близко к тому, кажется, мать девочек засыпает, близнецы одинаково устают за день и решают пару минут помолчать, полежать, не двигаясь, Майлз на миг ослабляет хватку, Фрэнк понимает, что пора. Он не работает так быстро ни руками, ни ногами с момента катастрофы, обычно одевается очень долго, здесь же застёгивает все замки так скоро, что не успевает ни вдохнуть, ни выдохнуть, выходит из комнаты, бежит по лестнице, не издав почти ни звука. Выходит из дома не через центральный вход, который запирают с девяти часов, а через чёрный, про него то ли забывают, то ли оставляют как последнюю надежду загулявшихся пацанов. Темно, как внутри пасти, Фрэнк ощущает себя проглоченным, он затягивает шарф потуже, хотя не чувствует ни колючего ветра, ни холодного снега, в этом больше опасности, чем преимуществ, фонари не горят, потому что их никто не монтирует, ведь никто и никогда, в идеале, не выходит на улицу. Фрэнк оглядывается, у него нет четкого плана, куда идти, наверно, стоит пойти на пустыри у библиотеки, Фрэнк хорошо знает эти места, и не заблудится. На крайний случай в него есть фонарь, но мир прекрасно освещает луна, Фрэнк не сразу замечает её свет, точнее отсвет, но он довольно ярок, и вполне можно различить тропинку, протоптанную в снегу. Вроде бы ничего страшного, только ужасно тихо, пустынно, даже животные прячутся в норах, хотя инстинкт велит им выходить на охоту, Фрэнк идёт, и лунный луч словно следует за ним впереди, бежит, но не очень быстро, Фрэнк специально проходит там, где квартал более освещён. Все знают, отчего нельзя выходить по ночам, это как ум у учёного, святость у приближённого, нечто само собой разумеющееся, не всем детям рассказывают про болезни, просто вливают в головы, как неоспоримый факт, закон природы: ночью на улицу выходить нельзя. Слово «застрелен» в детских считалках не совсем всё отражает правильно, нет никакого строгого военного конвоя, убирающего каждого, кто нарушит комендантский час, однако застреленным стать вполне реально, если вернуться в дом с ожогами и начать орать. Фрэнку снятся два сна с последствиями этой прогулки, в первом у него на лбу вскакивает огромный гнойный прыщ, даже шишка, она растёт под пальцами, а под кожей только желтоватое и жидкое, Фрэнк знает это. И чертовски хочет лопнуть эту шишку, но она слишком большая, и выдавить гной не получается, Фрэнк ощупывает лоб со всех сторон, шишка продольная, чуть нависает над левым глазом, Фрэнку так любопытно смотреть на неё в зеркало, просыпаясь, он не сразу понимает, что шишки нет. Второй сон более кровавый, но по-странному приятный, у Фрэнка расслаивается кожа да правом ухе, она отходит от тела кусками, тонкими, как промокшая пергаментная бумага, слоями, кусочки полупрозрачные, и в куче похожи на мокрые, грязные бинты. Грибок, жрущий кожу, пожирает ухо, висок, и даже шею, Фрэнк стаскивает и стаскивает с себя слои, они мягкие и промокшие в крови, однако громко хрустят, когда отделяются, это не больно, но так, что ни на что не похоже. Сначала Фрэнка оглушает треск кожи, потом ощущение промокшего пласта в пальцах, из ушей выходят самые засохшие куски, изогнутые по форме раковины, с виска снимаются потоньше, и более влажные, Фрэнк не может перестать, их так интересно сдирать и открывать озёра крови, скрытые под слоями. Фрэнк просыпается от того, что расчёсывает себе висок, Черри замечает это, и сонно, недовольно, тихо говорит «псих». Так что никто не замечает, а Фрэнк не обижается, Черри уходит в школу, у близнецов последний учебный день перед праздниками. Сны Фрэнка основываются на рассказах тех, кто каким-то образом видит кошмары ночного зимнего мира и умерших в них, и сам выживает, обычно у таких людей поражена ожогами большая часть тела, или сломана спина, или не хватает пальца. Фрэнк поворачивает, вот, самые умные оставшиеся в живых головы думают, и никак не объясняют того, что происходит в мире ночью, а Фрэнк в этой бесконечной зиме пытается найти одного, какого-то чёрта потерявшегося не только вне, но и внутри его головы. Фрэнк помнит фильм и игру, в которых такая же погода, там кто-то ищет свою дочь, а искомый восхищается музыкой, и всё так хорошо, как только может быть. Но всё, что может быть, способно уплыть, и оно уплывает, так же быстро, как льётся река из разломов земной коры, это одна из теорий, что происходит с теми, кто не возвращается, никто не знает, как образуется её устье и снежные берега, предполагается, что в ней тёплая вода, но она цвета древесного ствола и ни пить, ни касаться её нельзя. И мир чёрен, как известный квадрат, как день, когда всё идёт не так, ты теряешь и теряешь время, осознаешь это и всё равно продолжаешь его терять, настолько тёмная ночь просто не может существовать, но она есть, и Фрэнк здесь, он только в пасти, ещё не в брюхе, но рано или поздно его всё-таки прожуют. Пока что никаких напастей не видно, довольно безопасно, никого же нет на улицах, даже среди разбойного мира выход ночью считается дурной приметой, да и это бесполезно, Фрэнк же один гуляющий на три, а то и пять окружных кварталов, и даже если вывернуть его карманы, ничего не удастся найти, кроме некоторых записок, там то, что Фрэнк боится забыть. Где-то очерчено лицо, правда, Фрэнк уже не уверен, что это оно, скорее всего случайный человек со стадиона, или даже из его дома, просто из жизни до катастрофы, Фрэнк так и не может четко вспомнить, как выглядит тот, кого он ищет. Где-то переписаны книжные подсказки, «о, Эдгар По, куда же ты ведёшь меня?», возможно, это западня, и сейчас король ужасов выскочит из-за угла, как зомби, и начнётся новая волна, новый параграф в учебниках истории. Фрэнк прикидывает, он уверен, что и у близняшек, и у их матери, и у старика Майлза есть все шансы выжить в зомби-апокалипсисе, правда, с последним спорно, Фрэнк только сегодня вечером видит, как тот передвигается. Фрэнк немного не доходит до библиотеки, он на секунду останавливается у леса, у изножья холма, где обычно играют подростки и чуть подросшие дети, как близняшки, даже неважно, во что, в любом случае им в это играть не следует, так считают их матери. Фрэнк спускается, снег мягко рассыпается под ногами, но он умелый и не набирает в ботинки, лес даже издалека пахнет хвоёй, многие состригают ветки, или даже целые ели отсюда к рождеству, несмотря на то, что этого делать нельзя. Фрэнк бродит между редкого подлеска, здесь в основном маленькие пихты, но есть и большие дубы, которые так просто не срубить, на них могут усесться разом по десять связистов, но пока что сидит всего один. Фрэнк никогда не слышит вопроса, появляются ли связисты ночью, но уже находит на него ответ, хотя, не разглядывай он сейчас человека на дереве перед собой — сто пудов ответит «нет». Он рядом с огромным дубом, отдалённо похожим на трезубец, где связист ткёт и ткёт ткань миров, у него в ладонях мелькают сплетения вин в бокалах, детских лиц, огней города и огней звёзд, и то, как кто-то обзывается не всерьёз, и треск лобового стекла, и всего самого яркого, что может запомнить человеческая голова. Многие пытаются разговаривать с ними, дети — залезать на ветки или швырять камни, но связисты не реагируют, они видят не совсем то, что видят обыкновенные жители, и они неуязвимы, ни к холодам, ни к камням, их невозможно стащить с дерева, правда Фрэнк недоверчиво относится к тем, кто это проверяет. «Вот, человек работает, и его работа так тонка, что непонятна высшим умам, а ты, Фрэнк, подвергаешь жизнь опасности, ища не понятно кого, твой Эдгар По умер много лет назад, зачем ты следуешь его подсказкам?!», стой, внутренний критик, Фрэнк останавливается и прислушивается. В глубине леса тявкает лис, и десяток лап бегут, не от человека и не к нему, Фрэнк оглядывается, животные лучше чувствуют то, что скрыто под землёй, но он не видит ничего, что может представлять опасность, к лисам подключаются несколько пар птиц, пугливых кроликов, наверняка тяжёлый и робкий лось тоже, Фрэнк не видит его, хотя усердно крутит головой, замечает только глубокие следы в снегу. И льётся кагор из кротовьих нор, это кровь земли, это подземный сель или низкорослый вулкан, из-под снега, прямо под ботинки пробиваются тонкие тёплые струйки, из них образуется целая река, ну ладно, Фрэнк преувеличивает, ручей. Он цвета окровавленной замши, фланели, прилипшей к ране, земляной пласт изранен, и это его порезы, Фрэнк отпрыгивает от одного, перелетает другой, ручьи расширяются, Фрэнк видит как вдалеке, у изножья холма, по которому можно выйти, сливаются ещё два, это ещё не река, но уже пруд, не перепрыгнет. Касаться воды, или крови, нельзя, обожжёт, сожжёт, или раздробит в пыль, Фрэнк не знает, что из этого хуже, его отрезает и оттесняет к огромному дубу, дерево похоже на трезубец, хотя отпрыгивающему от опасности Фрэнку меньше всего интересно, на что оно похоже. Эта земельная кровь не опасная для деревьев, да, она поглощает всё живое, но деревья, видимо, входят в круг доверенных лиц земли, значит, свои, значит, на них можно залезть, чтобы спастись, о, когда в последний раз Фрэнк не спит всю ночь и лазит по деревьям, такое он точно не вспомнит. Наверное, это очень весёлые, пьяные и шумные вечеринки, Фрэнк обдирает руки о жёсткую кору и силится вспомнить, с какой же девчонкой он танцует, или уже с искомым человеком, но ничего не получается вспомнить, кроме гирлянды, отражённой в окне, словно Фрэнка из прошлого кроме этого отражения ничего не интересует. Дерево кажется в семь раз больше, чем есть, потому что по нему нужно лезть, пару раз Фрэнк почти падает, но удачно зацепляется ботинком, он всё-таки взбирается на саму крепкую из нижних веток, даже не предполагает, что это так сложно. Внизу всю поляну заливает земляная кровь, ладно, придется просидеть здесь до утра, главное не уснуть, Фрэнк скашивает взгляд вбок — да, именно здесь сидит связист, но они никогда не контактируют с людьми, и тем более, не агрессивные, Фрэнк решает, что никто никому не помешает, он не вынесет ещё один подобный подъём. Фрэнку хочется и плакать, и хохотать, вот, веретено времени опять крутится, а он слова совершает что-то безумное, наверняка так и раньше, возможно он встречает или Рождество, или новый год в худшем месте, чем ветка большого дерева, жаль только, что Фрэнк проваливает обещание. Ну и ладно, у него есть целый год впереди, чтобы вспоминать и найти, тем более, теперь есть парочка новых знакомых, они могут что-нибудь знать, или иметь знающих друзей. Фрэнк берёт с собой фонарик, но не берёт часы, и поэтому не знает, время только-только подбирается к двенадцати или уже перебегает через эту отметку, да, светлеть начнёт ещё не скоро, Фрэнк прислоняется к широкому стволу. Он рассматривает луну над головой связиста, чтобы не уснуть, и то, что видит за ним, и квартал, и лес, и далёкий горбатый мост, над головой связиста множество звёзд, под мостом, наверное, тоже кто-то странный коротает часы, а возможно, Фрэнк один вышедший не на квартал, а на весь город. Связист, разумеется, скоро пропадёт, Фрэнк всматривается в его лицо, глаз чуть подёргивается, о, этот парень кудряв, Фрэнк дышит, но воздух делается густой, со сгустками, как бетонная стена, если захотеть пройти её насквозь. Мир вокруг светлеет, не потому, что наступает утро и отступает ночной гнев земли, а оттого, что Фрэнк перестаёт его видеть, он видит то, что делает связист. В облаке, светлом, как молоко, чёрных перчатках гнутся не провода, уходящие в никуда, а гитарные струны, конечно, они, так просто. Фрэнк пересекается взглядом с зеленоватыми глазами, он сомневается, что реален, что существует, это как быстро идущий сон, связист моргает, и робко улыбается. Простецкие гитарные струны, вот самая толстая, вот самая тонкая, Фрэнк сжимает кулаки и чувствует мозоли на пальцах, хотя не играет целый век, но ладно, это и неважно, раз всё оказывается так ясно, Фрэнк не вспоминает, он словно ничего и не забывает. — Я тебя помню, Джи, — говорит он, огромное временное колесо завершает оборот и настает новый счастливый год.