Почему это так странно...

Сегодняшний осколок ночи таки решил меня добить. Никаких прекрасных подводок — только хрень без костей. До того как я стал собственной жертвой распада души, я осуждал тех, кто был настолько ничтожным, пагубным мудаком, считавшим своим счастьем протирание времени, думая, что станет лучше, топчась на месте рождения. Я каждый раз вспоминал ностальгию по временам, когда был ещё глупее и счастливее. У меня было время. У меня был бесконечный запас сил. Потенциал? Ну а что насчёт него? Я думаю — нет. Да и бред это всё. Потенциала не существует и не существовало. Если ты делаешь и учишься — у тебя появляется опыт или знание. Но если тебе плевать на базовые потребности, ты становишься дохлой мишенью для собрания гнили в тени. Профессиональный бездарь — вот кто я такой. Заниматься бредом — единственное, на что я способен. Внезапный стук по голове поварёшкой — и снова слышу этот родной голос моей бабушки, утверждающей, что я должен после еды отдыхать да спать. Бабуль, я люблю тебя очень сильно. Но мне необходимо двигаться чаще и дальше. Так я потерял ближайший контакт. Но бабушка всё равно звонила часто — хоть десять раз за день могла позвонить, как ни в чём не бывало. Будто бы и не звонила в самые неудобные моменты: гулянки, беседы с друзьями, или когда надо помогать родителям, и даже ногой к телефону притронуться нельзя. Но я всегда отвечал, как бы хорошо или плохо ни было. Всё же вдруг услышу последний вздох бабушки — таким образом неприятным, неправильным. Но и разорваться ради счастья других я не могу. Хотя кто на это способен? Но это вовсе не хорошо — лишь губит сознание человека. Ладно. Философия — это хорошо, а быть дома ещё лучше. Поэтому я снова отправился в свои ностальгические места счастливого детства, в дом моей бабушки. Нет, она вовсе не мертва — не дай бог! Она жива, но нездорова телом: ноги её уже не слушаются. А я приехал поздно, чувствуя себя мудаком. Хотя ничего бы поделать и не смог. Я вроде не виноват, но так отвратительно на душе. Зайдя в дом с не самыми хорошими мыслями, я услышал, как кто-то шуршит в погребе. Посветил фонарём — да ничего не заметил. Закрыл и пошёл осматривать весь дом. Смотрел на старую, но надёжную дверь, наполненную детским счастьем, улыбкой до ушей и громким смехом вместе с собакой — немецкой породы, вперемешку с хаски, которая всегда гавкала до безумия, поэтому привязанная была к будке железной цепью. Запах, который остался тем же. Туалет с маленьким пауком-защитником. Какао с обложкой, на которой футболисты в красно-синей форме. Лестница, которая всегда скрипела. Кладовка, где, поднимаясь на второй этаж, слева от двери можно было видеть старый квадратный монитор, а на нём — квест-игру со свинкой-мальчишкой, где тапая мышкой находил вещички. Кухня, соединённая с другой комнатой, с большой чугунной печкой, которая заняла бы целую однокомнатную квартиру. Душ, в котором мыли посуду в тазике. Ну а как же без большого зала с колонками и телевизором, по которому я перед сном смотрел мультики и необычные передачи. А днём мог рубиться в пиксельного Кларио с усатым механиком, прыгающим по выхлопным трубам. Как же прекрасно быть в теплоте старых вещей. Как бабушка рассказывала выдуманную сказку про двух рыбаков с одним башмаком на двоих. А гараж — великодушный, полный всячины. В одной из дверей — баня. А там окно с видом на великолепный огород, как цветущие джунгли из рая. Воздух чище возле этого дома. А сколько ягод я тут переел! Кусты с ягодами держали меня на сладко-кислом адреналине. Сколько раз я наступал на бабушкины грядки. Как набрав воды из колодца в тазик и обливая весь огород, я получал нагоняй: «Его только недавно поливали!», да и колодец оставался пустым после меня. Но не каждый миг твоей души идеален. Всё равно остаются неприятные осадки. Хотя со временем забываешь их — и помнишь всё хорошее за свою жизнь. Дом, милый дом… Как только стало приятно на душе — сзади Дюка кто-то начал душить нитками. Прочными. Не давая даже взглянуть в лицо нападавшего. Боль. Непрекращаемая боль. Кровь так и хочет выбиться из глазных яблок. А ведь так хорошо начиналось… 19:37. На улице чувствуется лёгкий холодок. На фоне гавкает бульдог. А перед собой Дюк видит двух чудных существ. — Вы во что вырядились, ребята? Вам что, нечем заняться, кроме как в мешок картошки с нитками переодеваться, чтоб надо мной издеваться? Чертей таких, как вы, на вилы бы насадить да отхомутать! Бьется постукиваниями сердце. Так странно наблюдать за этим со стороны — будто чего-то не хватает… диалога между конченными или убийства главного полугероя. Но почему все молчат? Ни Дюк, ни два странных полумонстра ничего не делают. Никто не осознаёт происходящего. Время в эти секунды криков Дюка охлаждается и вовсе замораживается. Всё застыло в одночасье. И тут из входной двери выходит другой полумонстр с пакетом на голове и ледорубом в руке. Он что-то шептал Дюку на ухо. Но тот — ничего не слышал: для него время заморожено. Закончив шёпот, монстр пошёл обходить весь дом, полностью осматривая локацию. Он даже всплакнул и освободил Дюка-недовнука. Уходя, оставил молоток на столе и исчез. А время начало таять, как лёд на сковородке. Дюк услышал те слова — и был в ужасе. Они звучали стремно: быстро, тихо и мутно. А дуо полумонстров смотрело на него и думало, как убить его не быстро, а так, чтоб он осознавал, как плохо было его бабушке. Один из них решился открыть рот. Медленно, отчаянно: он рассказал, как бабушка, даже не видя внука, могла каждый день слушать его голос через трубку. Она вязала и слушала, что внук воркует по связи, радовалась этому больше всего. Даже недовольные разговоры были для неё счастьем. И всё это слушали нитки и мешок из картошки. Нитки хотели стать живым и любящим внуком, а мешок завидовал, что они держатся в добрых бабушкиных руках. В один из дней бабушке стало плохо. Она болела долго, очень долго. А Дюк не мог из-за отвратной учёбы даже приблизиться к дому своей детской души. В это время мешок превратился в мешочного человека, а нитки — во что-то похожее на человека. Они ухаживали за ней: давали таблетки, ставили мокрое полотенце на лоб, варили куриный бульон. Но даже это не помогло. Тогда они вызвали скорую, используя голос Дюка. Повторяли всё, что бабушка говорила сквозь сон, — из-за этого скорая приехала поздно. И вот Дюк уже здесь не нужен. Но он прямо перед ними. Зло и ненависть хотят вырваться наружу и разорвать парня в клочья. Дюк напряжён, но чувствует свободу в руках. Похоже, это шанс на побег. Полумонстры подпрыгнули и вдвоём нанесли удар по лицу полувнука. Но тот, взлетая со стула, нанёс ногами крюки по мордам и бросился к выходу. Мешочный оттолкнул его плечом — и Дюк ударился о полку. Кровь брызнула, как свекольный сок. Достав чистилку для овощей, монстр вскреб кожу с лица Дюка: — Ты станешь моим беконом, человекоподобный. Дюк ударил его локтем. Тот почти сдулся. Дюк тянулся к кухне, падая, держался за стул. Никто-подобный взял спицы и вогнал в голову — глубоко. — Да ты теперь с антеннами, как старый телек! — крикнул он, толкнув ниточного ногой. Дюк схватил нож и ранил мешочного в лицо. Но ниточный отбросил нож ногой. Тогда Дюк схватил полумонстра за плечи и с яростью начал рвать его на части. Всё. Кончено. Полумонстров нет. Дюк сел за дверью на улице. Пустой. Сидел на пороге дома и хотел хоть чем-нибудь сжечь дом своего детства. Как-то слишком свободно он себя чувствовал, будто крылья выросли. Но сзади — нитки снова обвили его тело, а мешок накрыл голову. Всё сковано, будто лилии и розы оплели тело. Разум мутнеет. Тьма окружает и утепляет голову. Дюк, заточённый в кресле, видит: он убивает без пощады бедных, но отвратительных девушек. Он отрицает это. Ведь всё это время сидел дома. Или… сидя дома, он всё это и делал? Может, напридумывал себе, что стал худшей или лучшей версией себя? А может, вовсе несуществующей? Он так часто придумывал себе роль — и захотел стать по-настоящему таким. Уродливым всем: телом, душой, философией. И всё готов положить на кон…