Почему это так странно...

Я проходился по улочкам старым, по тем местам, где детство своё тратил. Зря ли? Да, мёртвый кит этого не знает, а мне с чего знать. Я не видел веселья, где оно бурило громко, смешно и ненавязчиво. Будто я себя самого в бочку радости запихнули и вынул себя — так тепло и приятно, но никого здесь больше нет: ни ремонта площадки, ни детей, разрушающих её, никого, даже бомжа с последней сигой не встретишь. Хорошо, что я забил на проблемы, которые свалились до этого. Эти смерти от моих рук — бедные девушки и кто там ещё. Но за девушек обиднее всего, хоть лица у них и не были кривые. Как я буду продолжать жить, если не могу после увиденного принять реальность? Становлюсь всё эгоистичнее, а совесть всё равно добивает, завязывает ментальную верёвку на шее, и кто-нибудь дёрнет её резко — и я повешусь нормально. Я хочу просто по-человечески быть одним, плевать на других, пока не вспомню, что я им что-то должен. Как избавиться от этого всего? От этой дерьмовой каши в голове? Пока я лепил оправдания, чтоб ничего не продолжать делать, я услышал через балкон, как мальчик с мамой ругался. — Нет, мам, ты меня не слушаешь вообще! — Не смей меня перебивать! Я тебе что сказала? Сиди дома и не высовывайся из своей конуры неисправимой! — Но я же хотел сделать так, как ты сказала до этого… — Молчи и терпи, пока можешь здесь находиться! Шумно захлопнула дверь и выбежала из подъезда, чуть меня не сбив, дура старая. Прыгнула в машину к кому-то. Диалог у них хуже, чем в романтических историях: ни смысла, ни фантазии. Из балкона слышно, как что-то упало. Может, тот паренёк шкаф уронил. И видит Дюк — за поручни балкона держится парень лет восемнадцати, плачет и кричит вслед: — Мама, пожалуйста, не забивай на меня! Грустно. Жаль, что так-то скучно. Только Дюк хотел уходить, как смотрит — парень-то инвалид. Опрокинул коляску с холодильником и орёт как резаный. — Эй! Ты же всё слышал, не так ли? И почему на тебе наряд, как на клоуне? Дюк злобно смотрит и сквозь зубы выплёвывает: — Чего? Прости, брошенный мамой инвалид что-то про мой неудачный нарядчик говорит? А тебя случайно не кидают на постоянке, как последнюю шлюху на трассе мёртвой? Парень заплакал и сквозь слёзы закричал: — Не смей про меня так говорить! Мама просто на работу поехала! Сегодня её просто надолго не будет… — Ну, удачи тебе, одиночка-инвалюдок. Дюк гордо уходит, раскачивая своё тело в такт музыке в голове. На фоне кричал инвалид… Не прошло и недели, как Дюк снова по той же улочке идёт и видит — малец избитый на балконе, в коляске, сидит, смотрит в одну точку: глаза мертвеца, тело статуи, звуков столько же, сколько глухой слышит. — Ну же, веселись! Ты же почти на улице. Может, солнце поделится с тобой позитивом, витаминами. Фыркая, парень подпукивал ртом: — Я как-то уже навидался позитива в матери, и так хватает. — Слизывал его хоть? Ну ладно, шучу, пришучу. Молчание. Может, даже агрессивное молчание. — Слушай меня сюда, недо-инвалид. Я тебе задал вопрос — ответь. Дёрнув носом, парень ответил: — Бледный ты подонок. Я после вчерашнего видеть не могу. Не из-за твоего уродливого лица, а из-за маминого ухажёра. Он зажигалкой мне глазные яблоки сжёг, мудак. — Оу, не думал, что всё так плохо… — Нет. Ведь я вижу тебя без глаз. Чётко и мощно. Вижу, как ты справился со своими проблемами с помощью меня. — Что за бред ты несёшь, слепой ясновидец? Фантазии набрался, когда с будущего отчима штаны снимал? — Убей всех моих уродских живых проблем — и познаешь, как решить свои. Я могу за это отвалить тебе денег. Чужих денег, которые закопаны. Туда взрослые мелочёвку подбрасывали, много. Там хватит купить себе машину. Вздохнув от тупости сказанного, Дюк спросил: — И как? — Бери одну мою рацию и слушай указания. Впереди около пятисот метров — трое моих предателей. Убей их без жалости и быстро. После — сними майку с одного и принеси мне. Потом убей ухажёра моей матери. Главное — не на глазах у мамы. После убийства полуотчима купи мне «Ptools» — дешёвые конфеты, мои любимые. Они в форме пончиков, но как таблетки, их жевать нужно. Обязательно со вкусом лимона и малины. Вот и всё. Придёшь ко мне, отдашь всё, и получишь сокровище. — Невыгодно. Сходи к чёрту с такой сделкой. Я откажусь… На время. Позже, может, соглашусь. Только увеличь награду. Дюк свалился и чётко встал. Инвалид закатил глаза от тупости поступка. Дюк уходил всё дальше и дальше, так и не услышал крик бедного инвалида. Хотя, возможно, просто игнорировал сирену безнадёжности. Но как без крутости? Как без уродливого фона? Инвалид начал молчать громче плача ребёнка. К нему подходит неизвестный в оранжево-фиолетовом костюме, полуграффити-райтера, с маской крушения. Подходит к решёткам и проходит сквозь них, выкручивая спину, руки, ноги, голову. Напугав почти до смерти бедняжку, взялся за голову мальчугана и спросил: — Что ты говорил тому бледно лицевому мудаку? Инвалид рассказал о необходимой помощи, которую ждал, о том, что нужна оторванная протянутая рука спасения. Оранжево-фиолетовик берёт всё в свои руки и идёт за чужими душами. Пока идиоты болтали и смеялись, вспоминая об инвалиде, один из них сказал: — Ну это всё равно было ужасно. Не то чтобы правильно. Можно было помягче. Заткнули его быстро, чтобы не встал на сторону полудобриков. А сзади уже сиял силуэт больной справедливости. Блиц-Цербер. Нет, его костюм не мозаичный, а простоватый, для будущего злодейского альтер-эго. Но он мог вытягивать пальцы, управлять ими, как змеями. Они обмотали глотки дурачков. Те уже вовсю кричали, что смерть их не ждёт. Блиц-Цербер спокойно отпустил их. Дождался, пока они отдышатся и посмотрят на него. А он уже держал в руке шток и проткнул им две головы сразу. Третьего оставил, ждал действий. Тот не плакал. Лежал на траве, будто ждал сигнала. Когда Блиц-Цербер поднял руку — тот вскочил, с удивлённым лицом, и получил протык рукой в живот. — Ты… что, мною управлял?.. — последние слова бедолаги. Но Блиц-Церберу плевать. Ему нужно закончить начатое. Он летел и смотрел, как дёргается тачка. Внутри ухажёр с мамой инвалида. Но что не сделаешь ради награды. Женщина протёрла рот, сплюнула и ушла из машины довольная. — Мразота. Ненавижу её. Будто сестру вспоминаю, которая только дырой своей и думала. Вместо того чтобы сразу найти хорошего парня. Блиц-Цербер отмахнул рукой от мыслей и смотрел, куда поедет ухажёрчик. Тот, как вылетел с парковки, так и поехал туда, куда глаза смотрели. Будто обдолбался. Остановился около заправки самообслуживания. Открыл бачонок, нассал туда и думает: «Бляха, нахера я это сделал?» Засмеялся как убожище. А Блиц-Цербер думал, как бы запихать его в бачонок с мочой, или втиснуть заправочный пистолет в ухо, чтобы фонтан крови с бензином пошёл. Пока думал — мужик чуть сам не упал и не разбился. Блиц-Цербер разозлился: хотел убить его своими руками, а не добить. Разозлился — появился из спины, полетел прямо на провода под напряжением. Два лишь действия сделал: умер и запутался. Блиц-цербер дотронулся до машины — и та провалилась под землю, а её тень превратилась в рисунок. Будто чёрными мелками копию нарисовали. Блиц-Цербер переместился и появился прямо из-под коляски. Инвалид упал, от ужаса дрожал как стиралка. Блиц-Цербер ткнул его в голову. Тот сказал спокойным, почти гипнотизированным голосом: — Награда находится за один квартал, по середине. Блиц-Цербер начал копать руками-лопатами. Орал злобно, ударил ногой по земле. Та выплюнула полусундук, а в нём около пятисот евро пятёрками. Счастье лилось, но хорошо, что не в штаны. Своим притоптыванием он сливался в атмосферу. Пока инвалид ждал свои конфетки, к нему пришёл Дюк и не от чистого сердца, отдал их. Целую пачку за сорок пять центов. Доброта лилась с водопада волонтёрства. И он попросил частичку награды. За что был послан к чёрту. В итоге, избив инвалида ногой, Дюк снова прошёл мимо счастливой матери и думал — как же ему заработать…