kingslayer

      Первое, что Чуя делает с утра, — глотает крошечную капсулу, которая волшебством развитой фармакологии мгновенно снимает симптомы похмелья. Наступает прозрачная, отчетливая трезвость и, как ни странно, вслед за ней — растерянность. Квартира Дазая в дневном свете приобретает новые очертания и уже незамутненный полумраком лоск. Почти стерильное просторное помещение, ничего лишнего, никаких безумных изысков, но сам по себе этот строгий минимализм отдает редкостной дороговизной, особенно на островах, где лишний клочок земли — никогда не лишний.       Наверное, Дазай знал, что делает: гребет все деньги, до которых только может дотянуться, и пытается выжать максимум из удачно приобретенного лотерейного билета с неизвестным джек-потом. Идет по головам, как по клеткам с номерами в лото, и не считается с потерями. Его единственное нематериальное сокровище — ни идеал, ни партнер, ни образ будущего, а всего-навсего рыжий кот, но у каждого свои тараканы. У Дазая они вот такие — ни одного следа присутствия и ни одной вещи, указывающей на любовь и привязанность хоть к чему-нибудь. Последнее, что отдаленно напоминает уют, — пара цветочных горшков на прикрученной к стене белой полке, но и цветы в горшках — искусственные, не требующие никакого ухода, так что Дазай может хоть сутками сидеть в своем вылизанном до блеска офисе, а о коте позаботится автоматическая кормушка и автоматический климат-контроль.       Великолепная зверюга, между прочим, относительно рядом. Сидит на подоконнике, гипнотизируя Чую хищническим взглядом, и явно ждет, когда тот освободит диван. Даже животные, несмотря на отсутствие мышления как такового, потрясающе прагматичны: не заходи на их территорию, и все будет в порядке, никто никого не тронет. Медленно раскачивающийся пушистый хвост — явное предупреждение.       Чуя тянется, разминая затекшие за ночь плечи, и чутко прислушивается к тишине, застывшей в косых солнечных лучах. Сейчас, должно быть, часов десять-одиннадцать, и Дазая совсем не слышно. Как истинный ценитель свободной жизни и личного пространства, ночью он смотался в спальню, оставив Чуе вместо себя подушку и одеяло. Невиданная щедрость. И на том спасибо.       Отсутствие звуков жирно намекает на то, что Дазая уже нет дома, но вдруг его ладонь, узкая и прохладная, ложится на плечо Чуи, пугая неожиданностью и заставляя исторгнуть наружу пару-тройку проклятий в сердцах.       — Ебаное привидение, — ворчит Чуя, обернувшись. — А если бы я тебе руку выломал?       — Я думал об этом, — миролюбиво произносит Дазай, — но решил, что успею вывернуться, если тебя замкнет.       Дазай, если что, совершенно проснувшийся и собранный. Не догадаешься, что восстал из гроба тридцати с лишним оборотов этанола, — ни намека на усталость или затянувшуюся за полночь попойку. Рубашка без единой складочки, идеальные стрелки на брюках и слегка приглаженные гелем волосы. Превосходный образец ранней пташки, черт бы их всех, тварей счастливых, побрал.       — Кофе не предлагаю, — сообщает Дазай сухо. — Мы и так опаздываем.       — Мы? Опаздываем?       Чуя не помнит, чтобы вписывался в ряды тех, кого сегодня с утра ждет работа. Очевидно, Дазай вписал сам, но не потрудился предупредить заблаговременно. Типичный сраный корпорат, действующий по излюбленному принципу "я не сказал, но ты, будь добр, догадайся и сделай".       — Мы, — Дазай кивает и убирает руку с чужого плеча. — Я подал сведения о том, что ты — мой заместитель. Запрос был одобрен... примерно полчаса назад. И да, надо торопиться. Одевайся.       Чуя борется с желанием упасть лицом в подушку и притвориться мертвым. Что-то ему подсказывает, что это не поможет, не спасет от поездки хуй пойми куда и даже толком ничего не отсрочит. Он раздраженно стонет, выпаливает еще пару вялых ругательств, но Дазай уже не слушает, — плюхается на диван, задевая бедром, и раскидывает свои длиннющие ноги. Все его внимание — на изображении, которое он сосредоточенно разглядывает с экрана тонкого планшета. Чуя воровато заглядывает, надеясь, что это не очередной труп, и — бинго — никаких полицейских лент и кровавого месива на асфальте. Вместо этого — какая-то жутко запутанная схема с множеством пересекающихся линий и отдельными блоками, помеченными цифрами.       — А это что? — кисло спрашивает Чуя, нашарив под одеялом как попало брошенные джинсы.       — Глаза Бога.       А.       Вот оно что.       Человек, который додумался назвать городскую систему наблюдения "Глазами Бога", явно остался собой предельно доволен и, возможно, до сих пор гаденько хихикает, восхищаясь собственной изобретательностью за очередным стаканом виски. И это все в мире, где Бог основательно и достоверно мертв — о нем не говорят даже в контексте философии. Так, архаика для исследователей старины и неисправимых романтиков.       — Не знал, что у тебя есть доступ к архитектуре, — Чуя возится и пыхтит, натягивая джинсы, и в его голосе слышится малая толика зависти. Он сам может лишь запросить отдельные материалы, снятые Глазами, но вот посмотреть, как именно расположена сеть по городу, — это удел избранных.       — Давно был, — Дазай безразлично жмет плечами, точно говорит о сущей мелочи, и зависть снова коварно колет Чую под бок. — Но это уже не так важно, потому что кто-то еще смог получить доступ.       Рот Чуи превращается в букву "О".       — В смысле, разрешение теперь есть у рангов ниже твоего?       — Нет, протоколы безопасности не менялись, — Дазай медленно качает головой, продолжая исследовать взглядом схему и проваливаться в ее одуряюще сложные пересечения. — Зато кто-то неавторизованный точно знает, где и как именно расположено наблюдение. По крайней мере, его часть, но какая именно — понятия не имею.       Новость за новостью. Очаровательно. Стоило ради этого просыпаться?       Чуя присвистывает, щелкнув пряжкой ремня, и сначала толком не верит. Глаза Бога — универсальный щит от дурных помыслов, реальных и иллюзорных, запущенных в действие и только обретающих отчетливый мотив. Почти любое движение на улицах моментально ловится и передается рекой байтов на серверы; десятки тысяч ручейков вливаются в общий массив, анализируются и консервируются, ожидая момента, когда пригодятся; неисчисляемые терабайты формируют собой прозрачный купол и держат под ним население, разделяющее единую веру, — веру в то, что ни одно преступление не останется нераскрытым.       — Почему ты так считаешь?       — Потому что, несмотря на все сплетни, у Глаз Бога есть слепые зоны. Их немного, но они все-таки существуют. И тот, кто оставил нам новый труп, по счастливой случайности сделал это именно в слепой зоне. Хорошенькое совпадение, правда? Ничего пока не говори. Осознай.       Дазай хорошо держится. Он прикрывается сосредоточенностью и за ней прячет то потрясение, которое, по идее, должен испытывать. Чуя же не скрывает реакции на только что пошатнувшуюся картину мира. Их маленького замкнутого мира, ограниченного Йокогамой, в которой нет секретов. Все секреты там, за пределами пропускных пунктов, отделяющих сытую нормальность от первобытной жестокости и нищеты.       Все секреты...       здесь.       — Труп в городе?       Холодок ползет от основания черепа вниз по позвоночнику и оседает ломотой в пояснице. Чуя списал бы на возраст, но по меркам современной медицины это и возрастом трудно назвать. Так, щенячий период.       Дазай, наконец, отрывает взгляд от планшета и долго смотрит на Чую. То ли он намеренно выдерживает трагичную паузу для усиления драматического эффекта, то ли ищет способ выразиться помягче, но выходит так себе: — Верно. В городе. Не так уж далеко от центра. И, Чуя, это не просто труп. Это снова корпорат и достаточно... высокопоставленный.       Он называет имя, и Чуя, будто подсознательно защищаясь, пропускает его. У него шумит в ушах. Барабанный сердечный бой дробит на крошечные кусочки соскользнувшие с языка два слога. Всего два, но два таких внушительных.       Чуя просит повторить.       — Мори, — терпеливо произносит Дазай. — Жертва — Мори.       Чуя сначала резко встает с дивана, потом садится снова, и от повторения бесполезной цепочки его спасают только пальцы Дазая, твердо сомкнувшиеся на запястье. Мори — человек, который без личной охраны и срать не сядет, а тут — надо же — нелепый конец.       — При нем был телохранитель и водитель, — медленно продолжает Дазай, — Водитель у него всегда был на случай сбоя автопилота, такой уж он подозрительный сукин сын, и ведь по-своему прав оказался — сбой произошел аккурат в слепой зоне. У нас есть логи бортового компьютера, а вот что случилось дальше — практически неизвестно. Убийца взломал интерфейс телохранителя, отключил большую часть имплантов, но с имплантами Мори все в порядке. С Мори в принципе все в порядке, кроме ножевого в шею. Ножевое! Мне трудно представить что-то более устаревшее.       Чуя тщетно пытается переварить немилосердно выгруженную на него Дазаем информацию. Очаровательная картинка получается, красочная и сюрреалистичная до жути: кто-то прирезал Мори в городе, перед этим избавившись от единственных двух свидетелей, и успешно миновал неусыпный надзор камер. Мори, если что, непосредственный начальник Дазая. Вернее, был им ровно до этого пакостного и оскорбительного самой своей сутью инцидента.       Разумеется, Чуя не строит догадок о причастности Дазая и роли алчности в произошедшем. Дазай хорош, но отнюдь не настолько, чтобы тихо провернуть подобное дельце. Это был бы неминуемый арест и смертный приговор. Здесь нужны профессионалы, сразу несколько, и все они должны быть жителями города, чтобы попасть внутрь и не привлечь к себе внимания.       Хорошо. Другая идея. Чуя хватается за нее так, словно утопающий — за ветхий, трухлявый плот, словно безумец — за последние остатки разума.       — Может, кто-то сверху? Ну, не угодил чем-то или не вписался в общий план.       — Когда что-то такое происходит сверху, службу безопасности на уши не ставят и расследований толком не проводят. Обычно говорят, что такой-то отстранен от должности, и на этом все, никаких заявлений,— будничным тоном отвечает Дазай, запросто разбивая последний приемлемый вариант. — Меня подняли в четыре утра, как только нашли тела, и с этого момента все носятся в панике.       — Почему ты не носишься в панике?       — У меня есть заместитель, который должен носиться вместо меня.       Намек — отнюдь не намек, а прямой щелчок по носу, но Чуя слишком взбудоражен, чтобы огрызнуться в ответ и послать куда подальше. Он наспех заканчивает с одеванием, даже пропавший носок под диваном кое-как находит, и это — уже достижение. В голове на таранной скорости сталкиваются друг с другом непреложные истины-мантры: Йокогама совершенно безопасна, корпорация всесильна, а Мори — бессмертен. Последний постулат не выдерживает коллизии, его корежит, как металл при аварии лоб в лоб, и сминает будто жестяную банку.       — Начни со своих ребят, — бросает Дазай. — Пусть прошерстят трущобы. Может, найдут или услышат что-нибудь интересное. Сам не выезжай с ними. Здесь пригодишься.       Чуя усталым жестом смахивает остатки сна с лица. Следующие сутки ему вряд ли удастся поспать.       Поразительное везение вновь настигает Дазая: его допрашивают, его слова пропускают через детектор лжи, с него собирают информацию о том, где он был последние двадцать четыре часа, и, завершив все формальные процедуры, тут же поздравляют с повышением. Он принимает эту должность из рук еще не похороненного мертвеца и, глазом не моргнув, приказывает перенести его вещи в кабинет Мори. Секретарша, которая только что волей случая стала подчиненной другого человека, не показывает ни капли удивления. Она тянет графитово-красные губы в улыбке и покорно кивает.       — Аквариум тоже перенесите. Переустановите. Поставьте новый. Не знаю, что угодно, но вы меня поняли, — Дазай даже не смотрит на затянутую дорогим твидом фигуру, а фигура, в свою очередь, уже отправляет указания рабочим.       Следователь, только-только подтвердивший биометрией видео-протокол допроса, одобрительно хмыкает себе под нос.       — Вот это хватка, Дазай-сан, — говорит он одобрительно, выключив камеру. — Такие люди и должны сидеть в управлении.       — Какие такие? — Дазай брезгливо морщит нос.       — Цепкие, которых не выбить из колеи кадровыми неурядицами. Я сегодня весь день людей из вашего департамента допрашиваю, всех прямых подчиненных Мори, и некоторые чуть ли не рыдают, потому что боятся увольнения или потенциального преследования. А вы — хоть бы что.       Дазай кивает, показывая, что похвалу принял, но не особенно-то ей порадовался. Это не его уровень. Его уровень — получать письма напрямую от Фицджеральда и больше никогда не смотреть под ноги, только если ради того, чтобы в очередной раз оценить расстояние между подошвой своего ботинка и головами простых смертных.       Чуя, все это время молчаливый наблюдатель у дверей, терпеливо ждет, пока Дазай вдоволь наиграется в важную шишку и выразит достаточно презрения к окружающим. Увы, процесс будет длинным, пропорциональным метафорическому расстоянию между Дазаевым бывшим креслом и креслом Мори, так что придется потерпеть. Чуя думает, что справится, но Дазай поднимается из-за стола и с таким высокомерным видом прощается со следователем, что становится ясно, — поклоны теперь нужны аж лбом — гулко и смачно — до пола. Красивое лицо, которое и без того было не особенно приветливым, в считанные секунды становится еще более заносчивым и недовольным.       — Идем, — говорит Дазай. — У нас много дел.       Последняя фраза буквально сочится раздражением, и все вдруг становится ясным как день: он бесится не из-за того, что нагружен, а из-за того, что такое торжественное событие — новая должность — теряется среди общего пиздеца. Кто-то, видите ли, посмел умереть и отвлечь мир вокруг от признания заслуг Дазая, и плевать даже, что эта смерть и проложила самый прямой и короткий путь к триумфу.       Непомерное эго. Страшный эгоизм.       Надеюсь, он в курсе, что Земля вращается вокруг Солнца, а не вокруг него.       Чуя засовывает подальше колкие фразочки, заталкивает их себе поглубже в глотку, утрамбовывает тихим покашливанием. Дазай, за которым он идет, оборачивается и вопросительно вскидывает бровь.       — Да я так, — врет Чуя, — о своем задумался.       Дазай кривит рот, мол, нет у тебя больше ничего своего, все мое и обо мне.       Чуя, наверное, должен быть жутко благодарен за место, которое Дазай подарил ему рядом с собой, но в конечном итоге ему просто смешно.       Весь день они разъезжают по Йокогаме, приветствуя важных шишек, и на этих "аудиенциях" Дазай ведет себя гораздо обходительнее: вежливо здоровается, жмет руки, выражает сдержанное негодование по поводу случившегося с Мори. Впрочем, последнее оказывается вовсе не обязательным. Стоило Мори выйти вперед ногами, и вдруг выяснилось, что не так уж хорош и ценен он и был, и вообще — добрая половина знакомых его искренне ненавидела. Ненавидела за все: за то, как ведет дела, как одевается, как разговаривает, как дышит.       Это не то чтобы пляски на костях, плясать лень и не по статусу, так что вот — легкая послеобеденная прогулка.       Чуя не удивлен, нисколько, так уж повелось: пока ты в состоянии побороться за себя, никто и не пикнет, а вот потом — потом держись и молись. Мори, если вдуматься, даже в какой-то степени повезло, — мгновение его падения с пьедестала точно совпало с мгновением его смерти, так что теперь он не сумеет оценить всех прелестей жизни в статусе отработанного материала.       Дазай приличия ради не критикует Мори. Кроме того, ему такие разговоры не выгодны. В конце концов, он все время сидел лишь этажом ниже, и многие промахи почившего начальника — его промахи тоже. Он наверняка уже составляет в уме список тех, кто посмел, хоть и не явно, бросить в него камень. Злопамятность — качество, которое родилось вперед Дазая.       — При первой же возможности я глотку перегрызу этому... — Дазай тщетно пытается вспомнить имя человека, с которым только что приветливо общался. Он сидит на пассажирском сидении рядом с Чуей и накручивает длинную прядь на указательный палец. Работа памяти отражается хмурыми морщинками на его лбу и в уголках губ.       — Ты этого мудака вообще слышал? Он сказал, что наконец-то бардак закончится. Какой, блять, бардак, если почти всем занимался я, а Мори только зарплату получал?       Преувеличивает, конечно, но посыл предельно ясен: снова недооценили и в задницу не поцеловали.       Чуя берет Дазая за запястье, чтобы тот случайно вместе с прядью извилины не скрутил, и кладет его ладонь на свое колено.       — И не только этого на свалку выкину, — цедит Дазай. — Всех его замов перетрясу. Вообще всех.       — Так ты никого на местах не оставишь, — напоминает Чуя, отвлеченно наблюдая за проплывающими мимо лицами прохожих. Он держит свободную руку на руле, хоть в этом и нет необходимости, автопилот прекрасно справляется со спокойным движением. Впрочем, в свете недавних событий ручное управление не кажется такой дикой архаикой.       — Плевать, — резко обрубает Дазай. — Никого не останется, но я останусь. Найду новых людей. Своих. Лояльных. И будет мне счастье.       Нет, не будет.       Чуя уверен, что не будет. С такими амбициями — ни счастья, ни покоя.       — Раньше ты не хотел стереть в порошок любого, кто косо посмотрит.       — Раньше я плохо представлял, что они такое, — тон Дазая становится совершенно серьезным и печально-глухим. — Я считал, что они процветают не просто так, и что разруха за пределами Йокогамы и Токио — разумная цена за безопасность. А потом оказалось, что безопасность существует только для кучки дармоедов, и то — глянь на Мори, если в морг пустят.       Крамольные речи. Недостойные представителя сильных мира сего.       Скорее всего, полустертый оттиск прошлого, которое Дазай еще не успел окончательно забыть и отбросить в сторону как ядовитое насекомое или чумную крысу.       — Это что? — Чуя округляет глаза в притворном удивлении. — Жалость к тем, кого ты даже в лицо не видишь? Осторожнее, а то такими темпами решишь раздать все имущество нуждающимся и переедешь в трущобы.       Дазай, словно уязвленный собственной сентиментальностью, поджимает бледные губы и бросает на Чую косой гневный взгляд. В этом взгляде и банальное "заткнись", и в то же степени ожидаемое "отъебись по-хорошему".       — Суть не в том, чтобы облегчить чье-то существование, — холодно отвечает Дазай. — Суть в том, чтобы прекратить делать его все более и более невыносимым. Мы уже преодолели определенную планку, кто-то валит корпоратов прямо под носом полиции и твоих, Чуя, ребят, а эти засранцы рассуждают о том, каким был Мори — просто уродом или конченым уродом. И нет, я никогда не любил Мори.       Дазай переводит дыхание, готовясь разразиться новой тирадой, копившейся в нем весь день.       — Так вот, я никогда его не любил и, честно говоря, откровенно презирал, и было за что, но вот эти все обсуждения его гардероба и завещания — такая, сука, мелочность, от которой зубы скрипят. Ты ведь не знаешь, да, как я оказался у Мори?       Чуя медленно качает головой. Надо же, какой момент откровения.       — Из нашего подразделения я перешел в его личную охрану, когда меня пригласили, а чуть позже он сказал, что это не мое — в дерьме возиться. На самом деле, его мало волновали мои способности, по крайней мере, в первое время. Это потом он осознал, что я и думать умею, и даже могу быть полезен, но изначально его интересовал тот факт, что я молод и хорошо смотрюсь на черном шелке.       С каждой фразой — все интереснее. Лицо Чуи заметно вытягивается. В зеркале с его стороны маячит утомленная постная рожа, а в зеркале со стороны Дазая — огромные злые глаза, горящие то ли маниакальной радостью избавления, то ли мрачным желанием мстить всему и вся.       — Поверь, после всего, что мне пришлось вытерпеть, я бы сам убил его, но это было невозможно. От осечки меня спасло лишь то, что однажды Мори нашел Элис. Она, наверное, на добрую половину состояла из хрома, но ему нравилась. И главное — она сняла с меня этот ебаный ярлык "любимчика босса", и я наконец-то смог стать кем-то еще. Более того, я смог сделать так, чтобы Мори начал беспокоиться за свое место. И если ты слышал шутки о том, что я попал в высшую лигу через постель, то это вообще нихуя не шутки, но есть один нюанс: люди, которые зачем-то открывают свои рты, не имеют на это ни малейшего права. И я сам прослежу, чтобы после них, когда они все-таки передохнут, не осталось никаких слухов. В идеале — чтобы не осталось надгробной плиты.       Чуя понимает, что ничего в этом мире не достается людям просто так, но Дазай с его талантами — реальными талантами — мог пробиться и сам.       Чуя понимает.       Но в глубине души все равно осуждает.       Выходит, пока он пиздострадал, Дазай делал карьеру через постель Мори. Нет, конечно, он вряд ли был в восторге от этого пути, но... блять, серьезно?       — Как давно закончились ваши отношения?       Чуя выпаливает раньше, чем успевает подумать о чугунном весе этих слов. Из всей душещипательной истории его, получается, волнует одно — насколько долго Дазай кувыркался с Мори.       Глаза в пассажирском зеркале угрожающе сужаются и все больше напоминают глаза рептилии — застывшие и внимательные, ловящие движение перед финальным броском.       — Давно, — резко бросает Дазай. — Так давно, что нет смысла спрашивать, и во всей этой истории тоже больше нет смысла, потому что я этого ублюдка пережил. Жаль только, что не собственными руками в гроб отправил, но, что ж, кому-то зачтется за меня.       Да, определенно зачтется.       Только вообще не в том смысле.       К вечеру Чуя окончательно заебывается гонять в голове невеселые мысли, и его отпускает. Психопат-убийца в Йокогаме? Отлично, дайте два, а то и три, если не жалко. Дазай — без метафор — заебался на своем карьерном пути? Что ж, не повезло, но могло быть и гораздо хуже (например, пуля в затылок после очередной перепалки с кем-то слишком уж чувствительным).       На самом деле, это облегчение — вовсе не заслуга какого-то невероятного морального резерва Чуи. Это — заслуга фармакологии. Устал думать? Завязал извилины в шипящий змеиный клубок? Прими успокоительное, и жизнь тут же заиграет новыми красками.       Она и заиграла.       Дазай вдруг удивительно похорошел, хоть с зубов у него по-прежнему капает яд, и Йокогама расцвела (спасибо, что не кровавыми лужами на асфальте).       Чую немножко мажет. Он спрашивал у остальных, должно ли происходить так или это какая-то индивидуальная побочка, и ответ был вполне удовлетворительным: да, большинство современных безрецептурных успокоительных по своему эффекту походит на эйфоретики, но это, конечно же, совершенно нормально. Не как в безумно далекие двухтысячные, когда люди горстями жрали валиум и нарадоваться не могли эффекту, а потом ловили себя на мысли, что все-таки хотят выйти в окно, причем тихо и без лишней драмы, под рассветное пение птиц и тяжесть в голове. Тогда, сравнив прошлое с настоящим, Чуя перестал считать дозировку и начал исправно закидываться парой капсул всякий раз, когда подкатывала неумная тревога, а важных дел впереди не предвиделось.       Минуту назад он оптимистично понадеялся, что в ближайшие несколько часов никому не понадобится, и вместо привычных двух капсул проглотил три. Возможно, перестарался, потому что на исходе второй минуты кончики пальцев слегка немеют, а потом загораются легким зудом, словно под огрубевшей кожей бегают крошечные насекомые. Чуя отключает медицинский интерфейс, чтобы тот не поймал изменение показателей пульса и по какому-нибудь злоебучему протоколу не передал показатели в компанию, которая, согласно контракту, должна тут же отправить по указанной геолокации команду медиков. Этот контракт, между прочим, покрывается страховкой, но отдельно от нее выходит в кругленькую годовую сумму, так что лучше лишний раз на ложный вызов не нарываться.       Чуя разваливается на диване в гостиной Дазая, который тем временем уже час как не поднимает головы от записей с видеокамер. Он закрывает глаза, поудобнее устраивается на щедро выделенной ему подушке и вытягивает руки и ноги. Это, пожалуй, лучшая часть дня. Никаких расшаркиваний перед высокопоставленными засранцами, никаких испепеляющих взглядов Дазая, никаких помоев, заливаемых прямиком в уши. Ни-че-го.       С каждой секундой диван кажется все более и более мягким, а подушка и вовсе превращается в невесомое облако. Безмятежность — редкое состояние, но теперь и его медикаменты умеют подделывать с такой точностью, что никогда не отличишь суррогат от истины. Слава прогрессу. Слава стремлению к комфорту.       Под веками плывут картины и образы, вытолкнутые наружу подсознанием. Все они разные, умещающиеся в грубую градацию, — и хорошие, и плохие, и абсолютно чудовищные, и вся прелесть эффекта препарата заключается в том, что воспринимаются они абсолютно одинаково. Что городской парк с фонтанами, что тело в судорогах у полуразрушенного барака, — одно и то же, никаких отличий в вялом эмоциональном отклике. Медицина прошлого ставила перед человеком толстое защитное стекло, помещала разум в аквариум и тем самым, превращая в случайного наблюдателя, отделяла его от внешнего мира. Медицина настоящего убивает двух зайцев сразу — закрывает от того, что снаружи, и превращает в вату то, что внутри. Никаких острых углов, нечем пораниться, и никаких глубин, в которые так страшно нырять.       Чуя чувствует себя ребенком, которого мать учит плавать и пропущенной под живот ладонью помогает держаться на воде. Ни вверх, ни вниз. Идеальный баланс.       Этот баланс не нарушить даже Дазаю, который подходит и грубо мостится задницей на край дивана. Чуя открывает глаза, видит строгое лицо, но эта строгость волнует его меньше всего на свете. Как можно беспокоиться о чем-то, что так бесконечно далеко?       — Отдыхаешь, значит?       Дазай раздражен и напряжен, а значит, они с Чуей не в одной лодке.       — Мой рабочий день закончился примерно три часа назад, — лениво отвечает Чуя, совершенно не думая о том, что Дазаю вообще-то плевать на такие вещи как график. — Тем более что я ничем тебе не помогу. Мои люди весь день провели в трущобах и не услышали ничего, кроме дурацких баек о Манифесте.       — Может, им тогда стоит урезать зарплаты?       — Ты же понимаешь, что это нелепо, Осаму? Они не виноваты, что корпорация гоняется за тенью, которую, возможно, сама же и выдумала, чтобы прикрыть свои косяки.       — Ты думаешь, что вся эта история — байка для запугивания?       — Я ничего не думаю. Спроси попозже. Например, завтра в девять, когда я снова буду официально у тебя в рабстве.       — Забавно, если ты считаешь, что рабство ограничивается часами твоего контракта.       — Мой контракт на корпорации, а не лично на тебе. И до тех пор, пока это так, они распоряжаются мной и, насколько я знаю, отдыхать все еще позволено.       — Раз уж мы начали разбираться в том, кто кому должен, то контракт ты, в общем-то, получил именно тогда, когда я вытащил тебя из дерьма.       Чуя цыкает и расслабленно поднимает потяжелевшую кисть, которая, оказавшись перед лицом Дазая, демонстрирует не самый приличный жест. Любой другой уже лишился бы за это руки, Дазай не стал бы церемониться, но у Чуи, как ни крути, есть определенные привилегии.       Приятно послать нахуй человека, которого остальные, несмотря на грязные слухи, до усрачки боятся.       Еще приятнее получить в ответ только тычок под бок, а не десяток пуль в упор.       — Ты нашел что-нибудь? — Чуя меняет тему, и в его тягучем потоке сознания это вполне приемлемо и ни капельки не странно.       — Нашел уязвимость в системе наблюдения, но она была совершенно случайной, и шансы наугад натыкать что-нибудь и выйти на нее в определенное время — ну примерно нулевые.       Уязвимость. У Дазая наверняка есть какая-то.       Нулевые шансы. И такое у них есть, и речь вовсе не о видеонаблюдении.       Дазай никогда не был другим, все его нутро вечно кипело и кричало о том, что однажды он поимеет всех. Дурная кровь. Дурная для сторожевого пса и вполне подходящая для взбесившейся гончей.       Ничего удивительного в том, каким он стал. Чуя просто не замечал.       Дазай продолжает что-то рассказывать, сыпать терминами, даже встает с дивана, уходит и возвращается назад с планшетом, чтобы снова показать схему с отмеченными на ней слепыми зонами. Чуя за это время успевает вытянуть пачку таблеток из-под подушки и спрятать одну во рту. Он осторожно держит ее, чтобы оболочка не успела прилипнуть к языку.       Тупая идея. Очень тупая. Виртуозная реализация не превратит ее в гениальный план. Из говна не сделать конфетки (разве что с помощью корпоративных маркетологов и назойливой рекламы).       Дазай вещает о проблемах, которые, по идее, должны быть общими, но, господи, он когда-нибудь заткнется? Остановится хоть на минутку и заметит, что в мире есть полно вещей, кроме грызни здоровенных кошельков и дорогих костюмов?       Ну хватит уже.       Чуя резко поднимается, насколько позволяет приятная слабость в теле, и прижимается губами к губам Дазая. Тот от неожиданности вдыхает, и переданная с языка на язык капсула быстро проскальзывает в горло. Дазай давится, кашляет, кроет отборным матом, даже пощечину пытается отвесить, но Чуя в воздухе перехватывает запястье и спокойно произносит:       — Расслабься, действовать начинает почти моментально.       Дазаю ли не знать.       Чуя ни за что не поверит, что тот последовательно отказывается от возможности хоть иногда уходить от проблем.       Дазай сидит неподвижно, его запястье все еще перехвачено пальцами Чуи, и этот "браслет" жжет кожу крепкой хваткой. В глазах — непривычная растерянность и банальное неверие в то, что у Чуи хватило наглости не просто перечить, но и, более того, вмешиваться в намеченную последовательность событий. У Дазая определенно были планы на ночь (корпеть над неразрешимой задачкой), и все они, как по волшебству феи-крестной, превращаются в тыкву.              Время играет против Дазая.       Он склоняет голову на бок, чувствуя первые мурашки по шее, и расслабляет готовую к пощечине руку. Она мягко опускается Чуе на грудь, и Дазай часто дышит, как будто надеется, что гипервентиляция как-то спасет, но, конечно же, проигрывает в заведомо нечестной игре. О, это должно бесить его до зуда в подкорке — не вписаться в правила, которые кто-то другой установил, но вся прелесть в том, что он и беситься-то толком не может.       — "Эйфория", ага? — заторможено спрашивает Дазай.       В отличие от "Глаз Бога", это название очень подходящее и правдивое. Кратковременное чистое счастье в маленькой капсуле.       — Она самая, — подтверждает Чуя.       Дазай лениво тянется, прогоняя одну из немногих побочек, — слабые мышечные судороги, которые приходят аккурат перед искрящей воздушностью в теле.       — Не стоило.       Он не в силах возражать. Ну кто устоит перед тем, что держит добрую половину Йокогамы в самом радужном расположении духа? Люди смотрят на витрины с любовью не только потому, что они безнадежные гнилые потребленцы, но и потому, что видят вовсе не витрину. Они видят себя в легкой блестящей дымке и свою замечательную жизнь, которая, если поступать правильно, продлится еще долго, не теряя царственного лоска и чистоты.       Чуя знает, что никто не бессмертен, на примере Мори концепция уязвимости разъяснена на пальцах для самых маленьких и несмышленых, но сейчас он чувствует себя чуть ли не полубожеством, для которого мирская суета — лишь короткий миг. Вечность смотрит на него глазами Дазая и тускло поблескивает них. Трещина в сердце, сквозь которую проваливается едва-едва зародившаяся тревога, моментально затягивается. Какой прекрасный момент, чтобы быть живым.       Дазай, разморенный и теплый в своем смутно-счастливом трансе, тянется за поцелуем, и Чуя отвечает.       В нефтяном расширенном зрачке гибнут целые галактики, но это и не страшно, — все человеческое, так или иначе, в Дазае давно уже перешло на какой-то эфемерный и почти мифический уровень. Он шепчет, растягивая слова и оттого превращая их во что-то похожее на древнее заклятие:       — И за это ты тоже поплатишься, но потом.       Человек, которому не страшно слышать что-то подобное от Дазая, — либо безумец, либо слишком хорошо вмазан. Одно не исключает другого, так что Чуя жмет плечами, не придавая значения сказанному, и принимается за пуговицы Дазаевой рубашки. Он почти не чувствует собственного онемевшего лица, но зато почему-то замечает прозрачный перламутровый перелив и крошечную трещинку на одной из пуговиц. Совершенно неважные детали врезаются в сетчатку, жгут ее своим крошечным образом и сохраняются где-то в подсознании.       Да, он точно заплатит, но явно не по злой и мстительной воле Дазая. Просто это всегда случается само по себе, когда собираешь всю свою любовь и пытаешься запихать ее, будто горькое лекарство, в одного-единственного человека. Болен тот или нет — не важно. В итоге все равно останешься один.       Как цена опьянению — похмелье, так и цена надежды — разочарование. Не нужно быть гением вроде Дазая, чтобы улавливать банальную причинно-следственную связь.       Все, что у Чуи есть, — гладкая кожа под кончиками пальцев и невразумительный монотонный бред Дазая. Он говорит что-то о спасении (далеко не все спасутся) и вещах, которые неприятны, но их необходимо сделать, чтобы вернуться к норме. Чуя затыкает болтливый рот очередным поцелуем.       Наверное, он все-таки боится. Боится услышать что-то, что даст ему окончательно осознать: Дазай несколько лет назад и Дазай сейчас — не два разных человека, а всего лишь закономерная эволюция одного и того же существа, которое никогда толком и не стремилось к мимикрии.