kingslayer

      Говорят, когда-то Калифорния была золотой мечтой практически любого человека, и это совсем не зависело от уровня достатка: солнечные Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Сан-Хосе и Сакраменто одинаково манили как обладателей крупного швейцарского счета, так и полуголодных владельцев парочки смятых пятерок в кармане. Улицы кипели жизнью во всех ее проявлениях: бизнесмен покупал кофе в "Старбаксе", пока за соседним углом наркоторговец вытаскивал из внутреннего кармана свой грязный товар; и блеск, и нищета вполне себе уживались на одной городской карте. Все это сохранилось только на видео и не утратило привлекательность лишь для историков и десятка эксцентричных режиссеров, все еще придерживающихся концепций классического — считай, мертвого — кино, снятого с реальными актерами и оттого вдвойне никому ненужного на фоне галлюциногенов нового поколения.       В реальности Кремниевая долина давно уже не долина и не научный конгломерат, а целое государство-корпорация. Пляжи оказались не нужны, прибыль с них была сравнительно маленькой, так что все длинное побережье, излизанное пенными волнами, быстро превратилось в стройную цепь лабораторий и высокотехнологичных производств с триллионными оборотами, однажды превзошедшими бюджет самих Штатов.       Но в своем сне Чуя почему-то в той Калифорнии, которую никто из ныне живущих никогда не видел собственными глазами. В Калифорнии, где люди беззаботно рассекали по раскаленному асфальту в дорогих кабриолетах и не боялись нечаянно пересечь границу закрытой промышленной зоны. Казалось бы, такое нелепое занятие — тратить время на бесцельную поездку в никуда, а все-таки свидетельствует о многом. Например, о том, что люди были хоть и не так прагматичны, были откровенно слабоваты в расчете, но у них было что-то, чего у самого Чуи теперь нет. Свободное время, которое впору разбазаривать направо и налево, что ли, и капелька безрассудства.       В этом сне у Чуи есть старомодный — практически допотопный — красный БМВ с откидным верхом, девяносто миль в час на спидометре, пакетик разноцветных таблеток в бардачке и разморенный жарой Дазай на кожаном пассажирском сидении. Глаза скрыты широкими солнечными очками, волосы развеваются, а на губах — вроде как улыбка. Настоящая улыбка. Не невротичное последствие приема препаратов. Дазай просит накинуть еще миль десять сверху, и на его языке мелькает радостно-желтое сердечко, и Чуя понимает, что немного ошибся, но это не так страшно. Не страшны и сто миль в час.       Он точно знает, что спит, а потому смерть — всего лишь пробуждение, даже если после иллюзорной аварии с покореженным металлом и вытекшим маслом, щедро смешанным с кровью.       И все же.       За этот сон хочется схватиться покрепче, вгрызться в него зубами, как в сочный плод Эдема, и не отпускать.       Дазай по-сучьи дует губы, возмущаясь, что от такого солнца у него к черту обгорит все лицо, его замечательное лицо, по которому каждый божий день безутешно рыдает модельный бизнес. Он придирчиво тыкает пальцем в переносицу, усыпанную бледными-бледными веснушками, и морщится. Даже в параллельной реальности, созданной исключительно воображением Чуи, он не теряет тщеславного беспокойства за собственный облик. Видите ли, долбаное фотостарение никто не отменял, веснушки — вообще дрянь, а от тихоокеанского ветра вьются волосы.       Чуя зачем-то говорит, что нужно немного подождать. Совсем скоро, делится он на волне добродушной обреченной откровенности, люди напрочь забудут о фотостарении, раке кожи и прочем коварном дерьме. Дазай смеется в ответ, отмахивается небрежным жестом руки, увешанной широкими кольцами, и принимается искать в бардачке солнцезащитный крем. Маленький тюбик прячется среди кучи бумажек с неоплаченными штрафами за парковку, Дазай с победным видом вылавливает его и тянет наружу, а потом густо мажет нос. Крем теплый, ощущается на коже грязной пленкой, и на этом драма одного актера не заканчивается.       — Господи, почему мы вообще здесь? — он буквально ноет, бесцеремонно вытирая пальцы о спинку сиденья Чуи. — Могли бы остаться у бассейна, например, или дома под кондером.       — Потому что ты сам захотел покататься, — терпеливо отвечает Чуя. — И, кстати, ты только что проспонсировал весьма упадочное будущее.       Дазай приподнимает очки, подцепив их под одну из дужек, и вопросительно смотрит на Чую. Взгляд узнаваемый, истинно Дазаевский, который ни с чем не перепутаешь ни в одной из сотен параллельных вселенных, — пренебрежительное такое "ты ебнулся, что ли?".       — "The Royal Guild". Производитель твоего сраного крема. Сейчас они, скорее всего, вяло занимаются косметикой, приблудами для кожи, какой-то фармой, через сорок лет заявят об интересе к биоинженерии, еще через двадцать — сделают ставку на высокотехнологичные импланты, переведут на них почти все активы и, между прочим, выиграют. К сотому году им будет принадлежать почти вся Америка за исключением пяти-шести штатов, где просто не нашлось ничего полезного, а к сто сороковым и Япония попадет в их зону влияния. Мы все будем работать на Фицджеральда, который пока что не родился, и жить в прокачанной версии "Дивного нового мира". Не говори никому, это секрет.       Дазай молча отворачивается, долго смотрит на дорогу, а потом спокойным тоном заявляет:       — Завязывай с веществами. У тебя мозг спекся.       Чуя кивком соглашается. Для любого человека из прошлого подобные истории определенно звучат дико. Наверное, поэтому в свое время тревогу забили только те, кого в любую эпоху называют алармистами и приглашают на всякие ток-шоу, чтобы лишний раз вдоволь поязвить и посмеяться.       — Какая-то, блять, злая корпорация, которая захватила все и вся, — ворчит Дазай. — Какая-то, блять, биоинженерия.       — Не то чтобы захватила, — мягко возражает Чуя. — Купила. Купила за безопасность, сытость, привилегированность и долголетие малой части населения.       — Ой, заткнись, у меня голова болеть начинает. Если я из-за тебя словлю бэд-трип, то, обещаю, обязательно выверну руль так, чтобы мы оба сдохли.       Засчитано.       Чуя закрывает рот, поддавив педаль газа, и машина плавно набирает еще пятнадцать миль сверху. Дазай сосредоточенно тыкает по тугим кнопкам новенькой магнитолы, придирчиво подбирая эквалайзер, а другой рукой скроллит трек-лист в своем телефоне, беспорядочно перескакивая с одной песни на другую. Ни одна из них не звучит дольше скупых двадцати секунд, и обрывки джаза причудливо сливаются то с каким-то олдскульным хип-хопом, то с грохочущим в колонках металлом.       — Не могу найти ебаную песню, — возмущается он. — Забыл название.       — Там точно было что-то про Калифорнию, пробей по этому слову. Может, найдется.       Дазай, вопреки рекомендации, явно не успеет ничего найти. Чуя ощущает, как фантомная рука трясет его за плечо. Время вставать. Подъем. Проснись, блять, и пой. Пой так громко, как можешь, потому что тебе все равно пиздец.       Ты никогда не был в Калифорнии, придурок. Ты никогда не выезжал за пределы Японии. Ты даже никакого отношения не имеешь к американцам, кроме того, что как-то под банку пива решил посмотреть старое кинцо и вырубил через полчаса от начальных титров.       Чуя устало вздыхает, понуро смотрит на Дазая, который все еще копается в бесконечном списке треков, и — направляет машину на встречку. Один поворот руля, пара истошных воплей от Дазая о том, что это уже нихуя не смешно, а потом — молниеносное столкновение на таранной скорости с каким-то бедолагой, который, вероятно, просто хотел съездить к океану. Железо, гарь и кровь.       Кровь.       Точно есть кровь.       Чуя резко открывает глаза и облизывает прокушенную нижнюю губу. Он почему-то сидит на полу, привалившись спиной к дивану, и видит свою помятую рожу в зеркальной поверхности журнального столика, над которым нелепо скрючился. В отражении — тени под глазами и кровь в уголке рта, похожая на засохший вишневый сок. Словно ребенок, своровавший джем в кладовке, и вышедший наружу с твердым убеждением, что следов преступления не осталось, и никто из взрослых ничего не заметит. Дазай, увы, больше чем взрослый. Он сволочной взрослый, беспринципный и холодный, потому ему и лгать бессмысленно.       — Хорошо спалось, а?       Он спрашивает так, что в его голосе слышатся последние отзвуки скрежета металла при столкновении.       — Надеюсь, тебе снилось что-то приятное, Чуя.       Он сидит в кресле у своего гигантского панорамного окна, уже свежий и полностью готовый к возвращению в (не)нормальность своих будней, и это немножко обидно, потому что Чуя похвастаться тем же не может. У него ноет шея, болит спина, а ноги — что ж, стоит проверить, не отказали ли они. Все дело в качестве медицинского обслуживания: у Дазая страховка покрывает кучу небольших, но очень полезных вещей, а Чуя лишний раз к врачу не суется. По крайней мере, так он себя убеждает в том, что не сдал, а просто немножко попустительски относился к здоровью, и это поправимо, если потратить чуть больше времени и денег. Вот сегодня, например, он точно запишется на внештатную проверку имплантов, корректировку кардиостимулятора, калибровку вспомогательных систем кровоснабжения, и все будет за-ме-ча-тель-но.       — Надеюсь, тебе тоже, — мрачно бурчит Чуя и предпринимает первую попытку подняться с пола. Дазай наблюдает с интересом, от души забавляется невнятным кряхтеньем, а потом все-таки встает, рассекает гостиную широкими шагами и протягивает руку. Чуя сначала смотрит на нее, будто не понимает, что с ней делать, но потом все-таки сдается, и Дазай одним рывком тянет его наверх.       — Ты поставил мышечные усилители? — вскользь интересуется Чуя, отметив немалую силу рывка.       — Нет. Этого можно не делать, если не забрасывать тренировки и укрепить суставы.       — Титан?       — В сплаве с чем-то, чтобы не перекосоебило весом, но я не помню.       Точно. Хирургическое вмешательство — ерундовый вопрос (не вопрос). Многие даже не читают соглашения, которые клиники отправляют им перед операцией. Чуя, признаться, тоже не читал, лень было, поэтому на собственный вопрос не ответил бы.       — Итак, — Дазай возвращается в кресло, и рыжий кот, выпрыгнувший неизвестно откуда, устраивается на его коленях. — Ты накормил меня "Эйфорией", под завязку обожрался ею сам, отрубился примерно на пять часов лицом в стол, и это менее чем через двенадцать часов после назначения моим замом. Кроме того, ты разговаривал во сне. Идешь к успеху.       — По тебе не скажешь, что я тебе помешал, и ты не выспался, — Чуя огрызается, все равно ничего вразумительного тут не придумать. Пойман как есть. Пойман на месте преступления.       — Я не ложился, Чуя. Как только меня отпустило, я принял пару транквилизаторов, и теперь у меня в запасе есть примерно сутки, и я бы все-таки не хотел провести их в бодрствовании.       — Но придется, ага?       — Конечно, — Дазай раздраженно закатывает глаза. — Сегодня я обедаю с финансовым отделом, потом еду на второй обед, но уже с оружейниками, а после мы едем на допрос.       Мы едем на допрос.       Чуя недоверчиво спрашивает:       — В качестве кого, прости меня?       — В качестве помощи бездарным следователям. У нас появился человек, которого задержали в трущобах. Он выжег свой чип с личными данными, когда тот был все еще в его теле, поэтому мы даже не знаем имени.       — Ну а биометрия?       — Откуда у них там биометрия? Мы им порядковые номера даем, вшиваем чип, и этого раньше хватало для идентификации.       — Раньше и корпоратов не валили в городе.       Дазай смотрит как на клинического идиота, с толикой гаденькой жалости, и Чуя злобно отворачивается. Он ищет взглядом по комнате хоть что-нибудь, чем можно запить порошковый медицинский привкус во рту. Более того, у него ноют десны — еще одна чудесная побочка — и вся глотка ссохлась. Дазай лениво протягивает свой бокал с шампанским, завтрак всех богатых декадентов, и Чуя выпивает его залпом.       — А зря, — глаза Дазая ехидно сверкают. — Ты купил "Эйфорию" предыдущего поколения, она плохо сочетается с алкоголем. "Возможны побочные эффекты в виде головной боли, тошноты, дезориентации". Кажется, что-то такое они писали на упаковках.       Чуя тупо пялится на пустой бокал, потом вспоминает, что тот был полным, а значит, Дазай из него не пил.       День обещает быть очень длинным.              Условно в Йокогаме существует два центра: бизнес-центр, в котором высотки натыканы так близко друг к другу, что можно спокойно разглядеть обстановку в соседнем здании, и жилой центр, где небоскребов нет, но зато есть шикарные особняки и апартаменты максимум в три-четыре этажа.       Оба эти центра можно сравнить с двумя гигантскими сердцами, размеренно бьющимися и качающими по городу не кровь, но деньги. Золотой поток выходит отсюда, разгоняется по улицам, снабжая благами каждого жителя в положенной ему мере, а потом несется обратно, обогащаясь по пути и снова вбирая в себя все, что причитается законом и бесперебойным циклом потребления. Корпорация платит своим сотрудникам, зная, что все вернется к ней в двойном размере, еще и вместе с благодарностью и маниакальным желанием тратить больше и больше.       Дожидаясь Дазая в машине, Чуя не видит ни одного несчастного лица. Мимо проплывают сплошь довольные, сытые и нашпигованные тонкой электроникой тела, завернутые в шелка и твид всех цветов, и обязательно — с пакетами из бутиков. Несмотря на развитую онлайн-торговлю и доставку в любое время, многие все равно предпочитают совершить традиционную пешую прогулку, сделать свой персональный круг почета по чистым улицам и по старинке залипнуть у витрин. Благо, допекать многострадальный персонал ни у кого больше нет возможности — в магазинах сплошь хромовые чудовища, которые и нужную вещь со склада принесут, и оплату примут, и поинтересуются здоровьем, и помогут подобрать что-нибудь особенно подходящее к случаю вроде коктейльной вечеринки или грядущей деловой встрече.       Глядя на все это, Чуя понимает, зачем присягнул корпорации. Весь этот порядок и покой в достатке — их главное достижение, даже если оно не было целью, а лишь закономерно вытекло из общего плана создания невероятных капиталов. Хотя бы этим "The Royal Guid" выгодно отличается от некоторых своих коллег, которые решили, что общий уровень счастья их будет заботить мало, если они превратят свои территории в полноценные трудовые лагеря со сторожевыми вышками и автоматами на каждом углу.             В сущности, все они, все жители Йокогамы и Токио, заключили выгодную сделку: не пытаясь увернуться от неизбежного поглощения, продали часть своей свободы и на сдачу получили возможность мирного процветания. Да, они больше ни о чем не спрашивают Гильдию, ничего не требуют, но им и не нужно — Гильдия сама позаботится обо всем.       Почему-то в голове снова всплывает образ Калифорнии — той, которой больше не существует, — и на мгновение Чуе кажется, что у него в горле застрял песок. Не золотистый пляжный, а грязный промышленный, которым засыпано все вокруг Йокогамы. Чуя помнит его хорошо, он был повсюду, мертвый ветер с океана приносил его щедрыми горстями, и он оседал на подоконниках, терялся в волосах и скрипел на зубах. Давние времена, голодные и жуткие, когда не приходилось рассуждать об утилитарной пользе.       Корпорация спасла его персонально.       Чуя продолжает скользить задумчивым взглядом по улице, жечь сетчатку яркими лучами, отражающимися от стекол, и так до разноцветных кругов и точек перед глазами. Он не замечает Дазая, который садится рядом, но тот подает голос, ядовитый такой и звенящий только-только переваренной порцией злости.       — Не знаю, о чем ты думаешь, но у тебя такой вид, как будто сейчас расплачешься. Надеюсь, это сочувствие ко мне, потому что я общался с самыми мерзкими рожами в этом городе.       Получается, ничего нового.       Дазай поджигает сигарету, очередной высококлассный контрафакт, и дымит прямо в салоне. Вентиляция салона справляется неплохо, искусно спрятанные дизайнерами клапаны исправно вытягивают запах, но Чуя морщится, точно сам никогда не курил, и с неприязнью косится на Дазая.       Дело не в Дазае. Дело в том, что он появился так некстати, не дал поймать какую-то важную мысль, и теперь она, скорее всего, не вернется назад, застрянет в пушистом эфемерном облаке невыраженных смыслов и подарит осадки самой благодатной почве — почве, в которую постоянно заносит семена странных идей.       — Предлагаю похерить минутку философии и поехать на допрос, Чуя, — он произносит имя с нажимом, тон голоса понижается, и это жутко напоминает то, как в допотопные времена люди натягивали поводья, чтобы те давили посильнее, и тем самым контролировали своих ломовых лошадей. Время идет, а общие методы остаются прежними, особенно если это касается ограничений.       — Я до сих пор толком не понимаю, кого вы там выловили и кого собрались допрашивать, — мрачно бросает Чуя, но нужный адрес, заботливо подкинутый навигатором, все-таки подтверждает.       — О, я расскажу тебе по дороге.                     Главное управление полиции — удивительно приятное для своего назначения место. По крайней мере, визуально: сплошное стекло, архитектурная бионика и искусственный сад из умело подделанной сакуры перед главным входом. Хромированные люди на входе тоже очень милые и исключительно вежливые. Они, если ничего не нарушать, никогда не применят силу первыми, но Чуя видел их в деле: их руки вовсе не руки, а сплошь многофункциональные протезы, в которых прячутся узкие лезвия; их тела — не тела, а одуряюще сложный набор микросхем и титана, позволяющего демонстрировать удары нечеловеческой тяжести; их головы — уже не их.       Порой, Чуя слышал, перебор с модификациями ведет к банальному психозу. Человек, чья физическая чувствительность значительно снижена, со временем приходит и к снижению чувствительности эмоциональной. В какой-то момент он и вовсе забывает, что не всегда был таким, и из него получается восхитительно исполнительный болванчик, но ровно до того момента, пока не перемкнет, и тогда — пиши пропало. Впрочем, и это производителями имплантов предусмотрено — они выдают соглашение, по которому в критический момент могут легально отключить все, что есть постороннего в теле. Увы, обычно отключение приводит к мучительной смерти под зашкаливающим вольтажом, и это, пожалуй, единственная причина, по которой Чуя не слишком увлекается апгрейдом собственного организма. Он поставил тот минимум, что положен рабочим контрактом, и на этом благоразумно остановился.       — Осаму Дазай, корпоративная служба безопасности, — сообщает на входе Дазай.       — Проходите, — один из охранников мягко кивает, но Чуя готов поклясться, что слышал лязг металлических пластин в шейных позвонках. — В следующий раз можете не представляться, я просканировал вас.       Ну, разумеется. Поприветствовать и назвать свое имя незнакомцу — отмирающая привычка.       Чуя — всего лишь довесок к Дазаю, так что он проскальзывает за ним следом через автоматические стеклянные двери, и они оказываются в огромном холле с высокими потолками и сутолокой костюмов и полицейских форм с нашивками. Дазай точно знает, куда ему нужно идти, так что сразу ведет к лифту и тыкает на кнопку минус второго этажа.       — Разве у них там не парковка?       — Для гостей — вроде как парковка, но если ты не авторизован, то лифт туда не поедет. А так — сам увидишь.       О, Чуя увидит. Всегда мечтал поглядеть на застенки.       Еще по дороге в управление Дазай рассказал, что они поймали какого-то сумасшедшего, который утверждает, что — ни много ни мало — видел бога, и этот самый бог наконец-то вершит запоздавшее правосудие. В целом — ничего интересного, стандартный маразм, но отчаянный шизоид вполне может привести к кому-то позанятнее. Беда только в одном — этот человек в таком преклонном возрасте и так долго жил в пустошах, что у него не установлено ни единого интерфейса, ни единого куска хрома, а потому нельзя просто напрямую подключиться к нему и выудить что-нибудь из геолокации или используемой им сети.              — Не поверишь, но это поставило в тупик следователей, — тянет Дазай, когда они выходят из лифта и сворачивают в один из длинных коридоров. — Они практически не умеют работать со свидетелями, если у свидетеля нет ничего, кроме его собственного мозга и памяти. Привыкли жать на кнопку и выкачивать данные.       И вот тут-то, в соответствии с хреновеньким планом, пригодится Чуя. Дазай сказал, что будет ждать за зеркалом Гезелла и внимательно слушать, а вот все остальное — проблема Чуи.       Это и есть план — делай что угодно, но ответ добудь.       — Придумай что-нибудь, разговори, побей, в конце концов, — Дазай со скучающим видом выдает последние напутствия у двери, за которой сидит несчастный псих.       — Почему ты не зайдешь вместе со мной?       — Это не мой уровень, Чуя, я грязью давно не занимаюсь.       Чуя думает, что однажды обязательно врежет Дазаю, когда у того будет особенно высокомерная и самодовольная рожа. Не его, знаете ли, уровень, а вот помыкать всеми вокруг, палец о палец не ударив, — вот это по-настоящему достойно, да.       — Герман Мелвилл, — бросает Дазай. — Возраст — около восьмидесяти, но это не те восемьдесят, которые ты можешь увидеть в Йокогаме. Это плохо сохранившиеся восемьдесят. По его словам, он когда-то жил в городе и был членом корпорации, но в итоге решил стать отшельником и затерялся. Практически ничего из его слов мы проверить не можем, у нас нет данных, архив пуст. Удачи.       Чуя тяжело вздыхает. Судя по отчету полиции, Герман был пойман, когда вдруг подошел к одному из пропускных пунктов, ведущих в город, и начал кричать что-то о Судном дне, мол, вот он, стоит на пороге общего счастливого дома и нетерпеливо стучится в дверь. До этого он никогда не попадал в поле зрения корпорации, и никто не обратил бы внимания, максимум — выписали бы штраф за нарушение порядка, но старик и на этом не успокоился. Тогда-то и началось самое увлекательное. Он кричал, что Глаза Бога — на самом деле глаза Дьявола, и только праведник сможет наконец-то выколоть их, ослепив "чудовищного левиафана". На фоне последних событий даже этот психоз показался полиции интересным, и они сразу доставили его в Йокогаму.       Чуя медленно заходит в комнату для допросов и закрывает за собой дверь. Это, по сути, обычная камера, чуть более просторная, чем полагается уже осужденным, и внутри почти ничего нет — стол и два стула, прикрученных ножками к полу. Герман сидит за своей половиной стола, чинно приосанившись, и разминает руки, при этом каждым движением ударяя браслетами наручников по столешнице. Он не похож на буйного помешанного. Он похож на обычного почтенного старца, так что Чуя решает начать с чего-то более-менее дружелюбного и, сев напротив, предлагает Герману сигарету. Тот щурит явно подслеповатые глаза, поджимает губы, но в итоге все-таки кивает.       — Прошу, — Чуя любезно протягивает сигарету. — Зажигалку не дам, не положено, так что подвиньтесь чуть вперед.       Старик исполняет просьбу, и Чуя щелкает зажигалкой перед чужим лицом, испещренном морщинами. Таких глубоких морщин Чуя давно не видел — в городе их почти ни у кого нет, ну а в трущобах люди обычно попросту не доживают до столь преклонных лет.       Немного подождав, пока Герман сделает первую длинную затяжку, Чуя спрашивает:       — Герман, расскажите мне, пожалуйста, что заставило вас пойти на эту выходку? Почему вы говорили о Глазах Бога и леави... леви...       — Какие же вы стали тут неучи, — резко отрезает Герман. — Левиафан. Я говорил о левиафане.       — Так? — Чуя терпеливо сносит упрек. — И какое отношение левиафан имеет к нам?       Черт, он действительно понятия не имеет, что такое этот левиафан. Герман, очевидно, ловит мгновение неуверенности в чужом взгляде и, хрипло рассмеявшись, закашливается. Когда кашель прекращается, его лицо немного смягчается.       — Сынок, я не могу винить тебя в том, что ты так туп, но я определенно могу похвалить Гильдию за их работу с обществом. Левиафан — древнее чудовище, которое будет побеждено, и праведники будут есть его мясо на пиршестве в честь явления нового мудрого правителя. Это метафора, но я, кажется, переоценил вас. Метафоры вы разучились понимать.       — А корпорация здесь при чем?       — Она и есть левиафан. Огромная мерзкая тварь, которую давно пора отправить на тот свет. И тот, кто сможет это сделать, будет достоин правления.       У Чуи, помимо его воли, вытягивается лицо. Нет, серьезно. Он приехал сюда ради безумных сказок выжившего из ума старика? Этот день может стать еще нелепее?       Чуя представляет, как, должно быть, хохочет Дазай за стеклом. Хохочет и в то же время проклинает всех, кто додумался арестовать абсолютного идиота.       — Спасибо, очень ценная информация, — сухо произносит Чуя. — Думаю, на этом мы и закончим.       Он уже собирается вставать, но старик вдруг расплывается в кровожадной улыбке и отчетливо произносит:       — Это правда. Вы все скоро закончите.       — О чем вы?       — У нас есть тот, кто сразит левиафана. Мы не знаем его имени и лица, но знаем, что он продолжает собирать вокруг себя сторонников. У него только одна цель — обрушить ваш проклятый мирок и вернуть людям хоть каплю достоинства, потому что вы — стадо, бредущее к обрыву. Вас даже никто не подгоняет, но вы все равно идете, причем счастливо и в строю.       — Это относится к Манифесту?       — И к нему относится, и ко всем вам относится.       Герман бросает на пол окурок, давит его подошвой грубого изношенного ботинка и с видом истинного победителя смотрит на Чую.       — Ну, что ты мне сделаешь? Пустишь в ход кулаки? Так это не страшно по сравнению с тем, что ждет каждую псину из Гильдии. Я, сынок, — Герман склоняет голову на бок, — Гильдию изнутри видел. Видел, как они обходятся с каждым, кто не пришелся ко двору. Ты уверен, что вообще доживешь до Судного дня? Уверен, что тебя не выбросят раньше? Вот подумай хорошенько, а потом приходи. Мне торопиться некуда. Это у тебя, наверное, дел по горло.       Чуя застывает, толком не зная, как реагировать. Помогут ли старику пытки перейти на менее метафоричный язык? Или стоит понадеяться на то, что через какое-то время он начнет сдавать и сам расскажет все, что знает? Да и знает ли он хоть что-нибудь? Ни одно из его слов нельзя взять и прямо сейчас проверить. Возможно, он намеренно мотает Чуе нервы и от этого получает удовольствие, и что тогда?       Чуя долго смотрит на Германа, пытаясь уловить хоть какие-то признаки лжи или, напротив, искренности, но у того на лице лишь годы, прожитые в тяжелых условиях, и презрительная усмешка, приклеенная к густой бороде. Тупик.       — Выходи оттуда, Чуя, — раздается голос Дазая из динамиков, разбросанных по потолку комнаты. — Спасибо за интересный рассказ, господин Мелвилл, вы нам очень помогли.       — Если предречь гибель означает помочь, то в таком случае я даже рад нашей беседе, — смешливо говорит Герман, выискивая взглядом источник звука. — Всегда пожалуйста.       Чуя встает, ощущая тяжесть во всем теле, и на ватных ногах выходит из комнаты. Дазай уже ждет его неподалеку от двери, и Чуя обрушивается на него со всем своим негодованием, клокочущим в груди.       — Ты отправил меня слушать поехавшего старика? Тебе не кажется, что это — полное дерьмо?       — А если он не сумасшедший? — флегматично спрашивает Дазай, скрестив руки на груди. — Если он говорит о некой реальной организации, которую мы проморгали, пока грели задницы по своим кабинетам?       Издевается, сука. Глаза такие хитрые-хитрые. Явно не верит в то, что говорит.       — Тогда в следующий раз иди туда сам.       — Возможно, его отпустят раньше, чем я решу нанести визит, — с притворной горечью в голосе сообщает Дазай. — В конце концов, никакой закон он не нарушил, мы не должны его удерживать.       — Ну так сделай исключение, для тебя это один звонок, — Чуя круто разворачивается, не собираясь продолжать разговор, и бодрым шагом идет к лифту, с которого весь этот цирк начался.       Похороны Мори назначаются сразу же после того, как его тело проходит через последнюю экспертизу, которая все равно не открывает для следователей ничего нового. Открытую рану на его горле заполняют склеивающим гелем, аккуратно скрепив рассеченные края, и в итоге картина приобретает почти нормальный вид. Единственный нюанс, — возраст. Корпораты не умирают так рано. Наверное, это и есть главная причина, по которой на похоронах присутствуют от силы двадцать человек, — такие же, как Дазай, особенно близкие к нему подчиненные и целиком хромированная Элис. Остальные, очевидно, нашли повод не приходить и не травмировать себя столь оскорбительным зрелищем.       Элис стоит неподвижно. У нее больше никогда не затекут ноги или руки, так что она может простоять еще несколько часов без всяких неудобств. У нее осталось человеческое лицо, но и то — испещренное следами микросхем под кожей. Дазай, как ни странно, идет мимо всех к ней, несущей свое последнее дежурство у свежей могилы, которую только-только зарыли, и Чуя неловко семенит следом. Земля мокрая от зарядившего с самого утра дождя, подошвы противно скользят по грязи, и Чуя надеется на одно — не рухнуть рожей в свежий холм, под которым отныне покоится Мори.       На самом деле, мало кто удостаивается своего собственного места. Обычно похороны проходят в городском крематории, но Мори и тут всем насрал напоследок — у него было завещание и заранее выкупленный клочок на кладбище. Сукин сын, видимо, ожидал, что хоть кто-нибудь будет навещать его. Зря старался.       Дазай останавливается рядом с Элис, долго молчит, как будто подбирая слова, но та вдруг поворачивает голову и с беззаботной веселостью говорит:       — Представляешь, он все отписал корпорации и назначил оглашение завещания прямо здесь, на кладбище, за пару минут до погребения. Меня в списке не было. Полагаю, тебя тоже?       — Разумеется, — Дазай кивает. — Но я и не ждал.       — Зачем тогда пришел? — тянет Элис. — Остальные вот ради своего куша пришли, а в итоге получили порцию свежего дерьма прямо на лицо.       — А я просто пришел, чтобы посмотреть, как эту мразь закапывают, — Дазай улыбается своей самой безмятежной улыбкой, — чтобы убедиться, что он не встанет посреди пути и не скажет, что опять всех наебал.       — Это было бы в его духе, — кисло отвечает Элис. — Ты как, отмылся после этого урода?       — Почти, — Дазай жмет плечами. — Слухов все меньше, желающих посплетничать тоже, но... тебе ли не знать?       — Да, — коротко отрезает она. — Мне теперь, наверное, надо куда-нибудь переводиться. Подумываю об ударной группе. Не зря же хром ставила.       — Оставайся, я найду для тебя местечко.       — Я только шеи сворачивать и умею.       — Ничего страшного. Мой зам, Накахара, тоже ничего другого не умеет.       Чуя, все это время стоящий чуть позади, не выдерживает и громко цыкает. Элис медленно оборачивается к нему, мерит с ног до головы быстрым взглядом и ехидно ухмыляется. Впрочем, ее ехидство нисколько не ранит. Ей до Дазая далеко.       — Идешь стопами Мори? — она снова поворачивается к Дазаю. — Или тебе действительно нужен был костолом?       — Пятьдесят на пятьдесят.       Они так мило беседуют, с таким очаровательным взаимопониманием, что Чуе становится приторно и тошно. Посмотрите-ка, две несчастные жертвы нашли друг друга, а теперь неспешно обмениваются последними новостями на могиле своего мучителя.       Элис с тихим металлическим лязгом привстает на носки и что-то шепчет Дазаю прямо в ухо. Тот удивленно вскидывает брови, но быстро берет себя в руки и с совершенно спокойным лицом кивает в ответ. О, секретики. Чуя обожает секретики, особенно те, в которых участвуют все вокруг, кроме него самого. Никакими словами не передаваемое чувство нахождения за бортом.       — Минутку, — в полный голос произносит Дазай. — Звонок.       Он подключает линию и односложно отвечает невидимому собеседнику. Для людей прошлого это, наверное, выглядело бы как острый психоз с галлюцинациями — Дазай стоит посреди кладбища и разговаривает сам с собой без единого провода или наушника. Для людей прошлого, впрочем, было бы и дикостью то, что кто-то находит время для разговоров во время прощания с умершим.       — Чуя, — Дазай резко оборачивается, — у нас проблема.       О, да. У нас. Как отхватывать пиздюлей — это, извольте, вместе, а как просто мы — так все, иди нахуй.       — Что там еще? — раздраженно спрашивает Чуя.       — Мелвилл умер в камере.       — Что, разбил себе голову об стол, пока ржал с нашей необразованности?       — Нет, — Дазай, не оценив сарказма, хмурится. — У одного из охранников во время обхода случился приступ психоза из-за имплантов, и он вырвал Мелвиллу хребет. Буквально вырвал. Я не приукрашиваю. Мне фотки прислали, могу показать.       — Спасибо, воздержусь.       — Покажи мне, — встревает Элис и, довольно хохотнув, хлопает Дазая по плечу.       У Чуи на языке разливается мерзкая кислятина. Она ведь не шутит. Эта ебаная железяка не шутит. У нее сегодня замечательный день, Рождество и день рождения вместе взятые, — похоронила своего благодетеля, так почему бы не продолжить пирушку какими-нибудь гротескными фотографиями?       Вопреки желанию Чуя представляет, как именно это случилось. Он вспоминает одного из амбалов на входе в управление, два метра роста и серебристый отблеск подвижных пластин на руках. У него кулак был в два раза больше кулака Чуи, и пальцы — как звериные когти, и этими пальцами он просто разорвал кожу и добрался до костей старика, костей без титанового укрепления, хрупких уже хотя бы от возраста и плохого питания.       Старик был сумасшедшим со своими левиафанами и прочим мистическим дерьмом, но разве он заслуживал такой смерти?              Кто вообще заслуживает смерти?       Возможно, охранник, которого отключили с опозданием?       Это еще одна милая картинка, чтобы прокрутить ее в голове аккурат перед сном: выжженные глазные яблоки (если они до сих пор были натуральными) и спекшаяся кровь из всех отверстий. Чую передергивает, и он зябко ежится, кутаясь в кожаную куртку. Ему кажется, что они свернули не туда, и мягкая улыбка Элис — прямое тому подтверждение. Ее, если что, может так же перемкнуть в любую минуту, и у Чуи не останется никаких шансов, — бесполезно отбиваться и бороться за свою жизнь против того, кто не чувствует боли.       — У охраны в управлении отличнейший хром, — Элис качает головой. — Очень редко подводит.       — Смотри, чтобы тебя твой не подвел, — гневно выпаливает Чуя, глядя на Элис с такой ненавистью, что не заметить ее трудно. — Поставь себе сверху парочку деталей для надежности.       Элис все равно. Ее не задевает глупый выпад, и она, шутливо поклонившись, уходит прочь.       — Она-то в чем виновата? — Дазай кривит рот, и этот жест хуже пощечины. — Соберись наконец-то и сделай что-нибудь полезное. Отправляйся в трущобы со своими людьми и найди мне кого-нибудь, кто знал Мелвилла. Мне плевать, как вы собираетесь это сделать. Переверните там все, вытащите каждую крысу из норы, понадобится — угрожайте и исполняйте угрозы.       Дазай отдает приказы ровно так, как это наверняка делал Мори, — без малейшей жалости и без учета последствий. Все должно быть сделано быстро, а какой ценой — без разницы, потому что платить по завышенному счету будут другие. Чуе хочется плюнуть ему в рожу, развернуться, уйти и больше никогда не возвращаться обратно.       — А что будешь делать ты? — ядовито шипит Чуя.       — То, что мне положено, — брезгливо бросает Дазай. У него глаза — холодные, неподвижные и страшные. В них будто свет теряется и гаснет насовсем. Чуя, очевидно, перешел границу дозволенного, но его сейчас понесет, нещадно понесет, и конца этому нет.       — Выходит, тебе положено сидеть в своем кабинете, пить вино и пялиться на Калифорнию?       Точно. Калифорния. Вот откуда она взялась в памяти. У Дазая в кабинете на стене — маленькая фотография одного из давно исчезнувших калифорнийских пляжей. Чуе хочется рассмеяться, и он сдерживается, но в голове успевает вспыхнуть образ дрожащего от жара воздуха — голубого марева над дорогой — и старенького БМВ.       Они просто родились не там и в то время. Вот и вся разгадка.       — Иди, пока не сделал хуже.       Ледяной тон Дазая ввинчивается в перепонки тонким сверлом. В том, что он сказал, все-таки есть смысл, даже если признавать не хочется, и Чуя, задыхаясь последней волной ярости и наступая себе на горло, уходит.