kingslayer

      Странно не то, что люди собрались в свой маленький кружок и живут в тишине.       Странно то, что, живя в тишине, они зачем-то безжалостно разбавляют ее гимнами собственного сочинения и длинными молитвами из вереницы затейливых архаичных слов: не можешь говорить — молись, не можешь выносить реальность — молись, ничего не можешь — молись, ты на верном пути, и идти по нему осталось тебе недолго, ибо явится спасение (которого ты бездействием не заслужил).       Послушница в белом капюшоне движется мимо Чуи скорбным призраком невыразимо далекого прошлого. Она торопливо опускает голову, словно боится лишний раз заглянуть глаза в глаза (это убьет тебя, дитя, человек — страх и грязь, а ты оставайся чистой), и прикладывает палец к губам раньше, чем Чуя успевает задать свой единственный вопрос. Точно. Еще чего придумал — задавать вопросы тем, кого со снисходительной усмешкой называют безмолвными.       Послушница замирает — то ли от испуга, то ли от прошибающей насквозь злости из-за порушенного покоя, — и, вздрогнув, продолжает свой путь. Мирские заботы — не ее заботы. Озадаченные гости — не ее гости. Не для того она отринула все прошлое через в этом же монастыре выдуманную клятву. Все честно.       Чуя до сих пор не знает, почему, расставшись с Дазаем, первым делом пришел сюда, к молчаливым болванчикам с глазами закланных агнцев, но это, пожалуй, единственное место, в котором люди хотя бы теоретически могут что-то знать об отречении и разрыве уз. Он медленно идет по засыпанной гравием дорожке и, наконец, дойдя до исполинской арки, ведущей в храм, останавливается. Перед глазами — сводчатый зал, одновременно напоминающий и вылизанный волнами мраморный грот, и выскобленное нутро гигантского существа; высокая женщина, воздев руки к потолку, стоит у алтаря; она плотно окутана дымом благовоний, сжигаемых в серебряных чашах, и золотым сиянием, пробивающемся сквозь витражные окна.       Ах, мистики. Как же мало их осталось. Как же мало от них проку. Ничего удивительного в том, что не прошли испытание прогрессом и временем, — откололись, образовав свой крошечный эфемерный мирок, и истончились до паутинки на ветру.       Твоя маленькая надломленная жизнь никогда не будет прежней. Ты встанешь рыбной костью поперек горла Левиафана, вопьешься в черное мягкое нутро и… сгинешь, разложившись в ядовитых соках. Потому что Левиафан — бессмертный король всех рыб и морских гадов, а ты — всего лишь человек, всего лишь продрогший китобой на крошечном суденышке, которое бросает свирепый шторм из стороны в сторону, и твой гарпун — твоя собственная берцовая кость, которую ты вырвешь из себя и заточишь о прибрежные скалы. Аминь.       — Аминь.       Женщина складывает руки в завершении странной молитвы и, не поднимая обведенных красным глаз, тушит свечи. У нее огненно-рыжие волосы, как у самого Чуи, и вычурно смешанная кровь — азиатский алебастр кожи обтягивает по-европейски тонкий и высокий скелет. О, она выше Чуи, наверное, на полторы головы, и от этого вдвойне неуютно. Не то чтобы комплексы, не то чтобы стыд за бездарный проигрыш в генетической лотерее, просто царственность — такая огромная алмазная брошь, которая носится исключительно напоказ и слепит всех вокруг.       Она, немногословная жрица (впрочем, достаточно и того, что себе разрешает говорить), закутана в розовые шелка, напоминающие языческое прошлое, и только рука у нее — современный блестящий хром, на котором болтаются деревянные четки.       Кое Озаки.       Чертова Кое Озаки, о которой Чуя прежде одни страшные байки слышал, проводит целые дни в собственном уединенном храме и молится, мешая все традиции и религии в какой-то собственный траурный культ.       — Так чего пришел? — наконец спрашивает Озаки и разворачивается к Чуе всем своим шелестящим шелковым великолепием. — Подозреваю, что не ради молитвы или благословения. Особенно если учесть, что моя паства — женщины. Я принимаю только их, и то — когда сложат оружие и примут обет тишины.       Тонкие красные губы. Неподвижный тусклый взгляд. Озаки изнутри полна холодности, но холодности потусторонней, словно ей просто давным-давно надоело следить за мирскими делами. Чуе кажется, что он — назойливое насекомое, бестолково жужжащее под потолком божественной обители. Впрочем, это даже не обидно. Закономерно, что ли, и естественно.       — Я хотел кое-что узнать, — голос отражается от голых каменных стен и возвращается назад надломленным эхом. — У меня есть вопрос.       — Задавай, — Озаки без всякого интереса к гостю принимается за свои дела: убирает почти догоревшие восковые свечи и ставит новые. — Мне не очень важно, что у вас там происходит, поэтому, пожалуйста, давай быстрее.       Сука, но сукой звать не хочется. Язык не поворачивается. Онемел и завалился в глотку.       — Я много слышал о тебе, когда начинал работать на корпорацию. И я слышал, что ты была большой шишкой, пока в один день вдруг не…       — Сошла с ума, верно?       — Так говорят, — Чуя жмет плечами, окончательно осознав, что Озаки ничем не смутить и не оскорбить хотя бы потому, что на широком красном поясе у нее видна изящная рукоять катаны. Катана, конечно же, ритуальная, всего-навсего дорогая игрушка, но проверять ее остроту желания нет.       — И что именно ты хочешь знать? Слышу ли я голоса? Командуют ли они мной? Есть ли у меня галлюцинации?       — Нет-нет, — Чуя спешит покачать головой, подкрепляя слова однозначным жестом. — Я хотел спросить, как тебе удалось не просто отойти от дел, но и сохранить все свое. Тебя не выслали к чертям собачьим, у тебя не забрали деньги, более того — ты открыла целый храм, принимаешь в него бывших корпоратов с дерьмовым психологическим профилем, и никто тебе и слова против не говорит.       — Я слишком богата, чтобы кто-то со мной спорил, — безразлично отвечает Озаки и плавно опускается на деревянную скамью рядом с Чуей. — Я родилась в Йокогаме, в самом ее сердце, и моя семья — целая династия корпоративных боссов, поэтому мне простили мою маленькую блажь.       — И все?       Озаки утвердительно кивает. Кивает едва-едва, почти незаметно и жутко лениво, как будто не желает тратить лишнюю энергию на всю эту бесполезную суету, к которой больше никакого отношения не имеет.       — Ты ведь не думал, что обычный человек может выбирать?       Не думал, но надеялся, потому и пришел к тебе, в твой долбанный храм и к твоим безмолвным послушницам.       — Нет.       — Тогда иди обратно и делай то, что должен, — Озаки прикрывает глаза и глубоко вдыхает. — У меня нет для тебя панацеи от всех болезней. Я принимаю сюда тех, кто давно сдался. Большинство из моих послушниц кричат по ночам, потому что им снится кровь, которую они проливали во славу корпорации. Они списаны со счетов, моими деньгами и моим именем им все отпущено. Мы здесь не какая-то сила, которая противостоит общему безумию. Мы — госпиталь для душ.       Чуя долго смотрит на Озаки, пытаясь отыскать хоть тень лукавства или двойного замысла в ее лице (должен ведь быть во всем этом еще какой-то резон, кроме игры в прятки и избегания мира снаружи). Спокойная и неподвижная, она походит на человека меньше, чем хромированные чудовища. И почему-то Чуя зол. Ужасно и бесповоротно зол на то, как Озаки, будучи влиятельной и некогда сильной, приняла решение скромно ретироваться в вымышленную блажь и забрать под свое крыло лишь самых изломанных и несчастных.       Ебаный кружок отшельников.       У Чуи эта претензия, должно быть, застывает истошным воплем бешенства в глазах, потому что Озаки вдруг вызывающе усмехается, ломая кармин губ, и без всяких иносказаний рубит правдой: — Я понимаю, как все выглядит со стороны. Кучка экзальтированных идиоток замкнулась в себе и целыми днями жжет благовония, поклоняясь невесть чему, и все это во главе с денежным мешком. Но, послушай, у них-то сил больше нет, у тебя — есть. И… я уже сказала: иди и делай что должен, а что именно должен — это ты сам реши.       Сам реши.       Как, оказывается, просто.       Разумеется, Чуя не уходит из Йокогамы, попросту не знает как, но зато с барской подачки Дазая ни в чем не участвует: его ни к кому не вызывают и ему ничего не приказывают. Это будто внеплановый отпуск, только с охуительно неочевидными последствиями — то ли Дазай подыскивает кого-то на замену и оттого тянет с увольнением, то ли ищет особенно вычурный способ поизящнее поднасрать.       Волнения в трущобах не утихают и, вопреки попыткам усмирения силой, распаляются все сильнее. Чуя знает об этом от Гин, позвонившей несколько раз за последние два дня и красноречиво описавшей все дерьмо, в котором ей довелось измазаться, мало того что измазаться — так еще и с придурковатым энтузиазмом. Иметь посредника между собой и внешним миром — очень удобно, но сегодня что-то особенно яростно зудит в подкорке, и ответ слетает с языка без всякой мысли.       — Надеюсь, тебя там тоже грохнут, кровожадная ты сука.       Чуя успевает пропитаться собственными словами, полными ненависти, и отключается с линии. И нет, он не будет потом оправдываться, будто подразумевал что-то другое или был в отвратительном настроении; все однозначно донельзя, прямее стрелы, токсичнее змеиного яда; да и вообще — Озаки же сказала действовать.       Даже не так.       Своим благочестивым бездействием она показала, как поступать не нужно, и, зная о том или нет, но подожгла фитиль, и он горит-горит-горит в каких-то миллиметрах от пороха. Взрыв будет, обязательно будет, только Чуя не понимает — когда и где. Когда его запас терпения подойдет к нулю? Где перетрется туго затянутый на нем ошейник? Всего два вопроса. Задать бы их кому-нибудь, но в этом вся суть — самые важные вещи не обитают в разуме другого человека, там они лишь гибнут и разлагаются.       Иное соображение более продуктивного характера: другой человек может помочь, сам того не желая.       Чуя набирает Дазаю. Тот, видимо, для поддержания вида величайшей занятости сначала не отвечает, но с третьим звонком подряд все-таки сдается.       — Чего тебе? — голос у Дазая глухой и уставший. — Хочешь вернуться назад — добро пожаловать, хочешь поныть — сразу иди нахуй, не трать мое время.       — Хочу вернуться, — невозмутимо отвечает Чуя. — Где мой отряд?       — В трущобах. Ну, та половина отряда, которая еще жива. Вторая половина тоже, представь себе, там, но уже немного в ином… э-э виде. Местные озверели и сопротивляются так, будто у них есть какой-то запасной план, — Дазай монотонно постукивает пальцами по столешнице, и этот звук, усиленный динамиком, здорово действует на нервы. — Они начали устраивать засады и блокировать улицы для техники. Нам нужно лучше было контролировать оборот оружия…       — Дай координаты оставшихся, я найду их и приму командование, — нетерпеливо перебивает Чуя.       Дазай тянет свое понимающее и довольное «а-а-а, вот как». Его удовлетворенную рожу представить легко — лениво прикрытые веки и плотоядная улыбка.       — Осознал, что нихрена не можешь, кроме как следовать за своей, если угодно, судьбой? — голос сочится ядом. — Поздравляю. Ты поумнел.       — Координаты, Осаму, потом позлорадствуешь.       — Не надо тебе координат, я с тобой съезжу. По дороге извинишься.       Не самый удачный расклад, но лучше ебаного ничего.       — Хорошо. Сколько у меня времени на сборы?       — Пятнадцать минут, Чуя.       Пятнадцать минут унизительного ожидания ради шанса побега — почему бы и нет? В конце концов, это ничто по сравнению с тем, каким позором обернулась вся предшествующая этому моменту жизнь.       Чуя давным-давно не видел Дазая в форме, и это что-то вроде второго пришествия, но есть один пренеприятный нюанс — бог приходит не христианский, а языческий, полный жестокости и отстраненного безразличия к страданиям всего живого.       Они оба упакованы в свой черный хитин и оба скрыты шлемами. Удивительная самонадеянность Дазая раскрывается в том, что он увешался стволами и парой ножей, но вот личную охрану с собой не взял. Они одни на горящих улицах, медленно и настороженно бредут вперед среди вязкой тишины и треска огня, и Дазай оправдывает это недоразумение тем, что налегке пройти к нужному месту гораздо проще. Все это в корне противоречит его словам о засадах, но Чуе уже откровенно наплевать. Единственное, что ему нужно, — оторваться в какой-то момент от Дазая, затеряться в копоти, бетонной пыли и грязи, а потом бежать со всех ног навстречу неизвестно чему. Если повезет, если он успеет вовремя поднять руки и доказать свою полезность, то местные позволят ему сдаться и примкнуть к ним. Если не повезет — что ж, бездарно жил и бездарно умер, нечего бояться.       — Ты вообще путь-то знаешь? — Чуя спрашивает нервным шепотом, не зная, есть ли рядом кто-то.       — Конечно, — Дазай отвечает в полный голос. — У меня есть все карты, и, если ты вдруг забыл, я в свое время был очень даже неплох во взломе. Кто-то появится — я выжгу его или ее ебаные мозги еще на подходе.       Что ж, утешительно. Остается только надеяться, что Дазай не потерял хватку и принял в расчет тот факт, что не все таскают в башке чипы, особенно в месте, где эти самые чипы безнадежно устарели и переходят по наследству: умер — стал добычей подпольных хирургов. Помнит ли Дазай, как расправляться с такой допотопной техникой, — вопрос на сотню баксов, но Чуя предпочитает промолчать. Он осторожно двигается рядом с Дазаем, украдкой осматривая масштаб разрушений. На внимательный взгляд не хватает выдержки, потому что в грудах камней и кирпича то и дело прорисовываются припорошенные пылью и изломанные тела. Прямо как в детских играх — найди котика на картинке, найди бабочку в поле цветов, найди предмет нужного цвета среди вороха других вещей. Найди, блять, чью-то руку в сантиметре от носка собственного ботинка и на досуге подумай о том, что за этой рукой тянется метровый кровавый след, пропаханный умирающим на последнем издыхании.       Такое не искупается и не прощается.       Закопченные гарью здания смотрят на Чую слепыми черными провалами и затягивают в себя скорбной космической пустотой, выбитые жаром стекла рассыпаны по земле сахарной крошкой, кровавая липкая патока сочится между камнями.       — Впечатляет, да? — спрашивает Дазай тоном, который Чуя не может расшифровать. — Всего пара дней сопротивления, а такие разрушения. Корпорация не зря снабжала нас, ее щедрость окупилась.       Чуя старается не слушать Дазая, чтобы не вскипеть праведным гневом. Этот ебаный цинизм уже поперек горла стоит, дышать мешает, и возникает еще одна потрясающая идея: если их все-таки застанут врасплох, то вполне можно попытаться предложить Дазая в качестве своей сакральной жертвы новым товарищам. Звучит вполне реально.       Завалить Дазая рожей в землю, потому что тот ничего подобного не ждет.       Успеть крикнуть, что это — сраный высокопоставленный корпорат, у которого полно информации.       Начать торговаться за свою жизнь.       Это если, конечно, кто-то станет разбираться. Это если, конечно, местным вообще нужны союзники из числа (не)людей вроде Чуи.       — Почти пришли, — сообщает Дазай. — Осталось немного и, посмотри-ка, мы до сих пор живы. Твои ребята, кажется, разучились выполнять свою работу, раз уж их так легко вывели из строя.       Наверное, «почти» означает «дохера и больше», потому что Чуя до сих пор не слышит ни выстрелов, ни голосов. Там, где находятся остатки его отряда, должно быть жарко, а они с Дазаем все глубже и глубже врезаются в тишину, и она — в них. Сомнительно. До чего же, блять, сомнительно, но этот мудак никогда не скажет, что сбился с курса. Чуя рад бы проверить, но Дазай, ехидная сволочь, не дал ему доступа к новым картам. Новым — в смысле с учетом непреодолимых руин и особенно ярких очагов насилия.       Вечно диктует свои условия. Вечно заставляет людей зависеть от него и позорно пресмыкаться. Никогда не уступит даже в сущих мелочах. Просто от природной вредности, склонности к тирании и банальному самодурству. Сегодня это закончится. Так или иначе — закончится.       Они заходят в трехэтажное здание, напрочь выгоревшее изнутри, но устоявшее на металлическом каркасе и бетонных блоках. Здесь ни следа присутствия, все пожрано огнем, вылизано до крошки и отмечено его черным клеймом, и Чуя все меньше понимает, каким боком это место относится к его людям. Ранены и прячутся? Так ведь было бы слышно.       — Хотел потрахаться — прости, у меня нет настроения делать это на груде костей, — раздраженно язвит Чуя. — Признай, что мы заблудились.       — Я много чего от тебя хотел, — голос Дазая звучит за правым плечом. — Но лучшее я уже получил. Спасибо.       Это «спасибо» — как удар тупым и тяжелым в основание черепа. Чуя сначала не осознает, что его раздражение и вскипевшая злость — вовсе не эмоции, а начало какого-то жутко нехорошего процесса. Медицинский интерфейс уведомляет о том, что переходит в спящий режим, и благодарит за длительное использование. Множество помех в электронике резонируют мелкой дрожью по телу (спасибо гребаным нервным окончаниям, соединенным микроскопическими трубками со всеми бесполезными — теперь-то он окончательно убежден, что бесполезными, — девайсами). Контроль дыхания. Вспомогательное жизнеобеспечение, которое должно запускаться в экстренных случаях. Датчики сахара, железа и кислорода в крови. Все эти блага цивилизации обращаются в тяжелое железо, перегревающееся прямо внутри. Это было глупо, ужасно глупо, — хотя бы частично полагаться на сложные системы, от которых при сбое не останется ничего, кроме жарких металлических узлов. А ведь они еще на гарантии, их починят или полностью заменят, если обратиться к компании-производителю…       Чуя грузно оборачивается, наугад выбрасывая вперед кулак, но и тут бесславный конец — усилие сходит на нет пьяным шатанием. Он падает на колени, защищенные пластинами формы, и взлетевшая пыль забивается в глаза, нос и рот, по-собачьи раскрытый от нехватки воздуха.       Просто Дазай догадался. Он догадался, что никакого возвращения не планировалось, и решил закончить этот смехотворный конфликт интересов по-своему. Он не стал выдавать ордер на арест Чуи, не стал искать относительно легального пути и маскироваться под цивилизованного каннибала. Он поступил так, как ему и полагается по праву рождения, — выдумал беспроблемное убийство, которое потом спишет на несчастный случай.       Чуя видит грязный пол, свои ладони, ищущие опоры, с нелепо растопыренными пальцами, и носки ботинок Дазая. Как всегда в подобных местах — запачканы грязью и кровью, потому что сукин сын наверняка не удержался и пнул по дороге пару трупов. Сколько же Чуе нужно сказать: как ненавидит, как презирает, как жалеет о потраченном времени. Ничего из этого не покидает пределов его разума, который тошнотворно штормит от случайных сигналов поврежденных систем, и даже самая естественная вещь — дыхание — превращается в непосильную задачу. Это и есть новый человек? Бесполезный кусок мяса, прокрученный через ржавую мясорубку? Одно утешение — эта мясорубка по конструкции простая как два пальца, которые туда можно засунуть, а значит, прогресс вновь проиграл каменному веку.       Как ни странно, он просыпается.       Просыпается с тошнотой и головокружением, и это вовсе не похоже на загробную жизнь, в которую уже никто и не верит толком. На ум почему-то приходит Озаки с ее старомодным культом молчаливых наблюдателей. Наверное, даже все они не настолько безумны, чтобы верить во что-то нематериальное. Как ширма, чтобы списаться со счетов и уйти от неприятного социума, — подойдет, а вот как реальный объект поклонения и мистического переживания — едва ли.       У Чуи под веками скачет множество цветных точек и огоньков. К его ужасу все они постепенно складываются в картинку единого пожара, охватившего улицы в тот день, когда живот невиновного был вспорот очередью пуль. Это страшное кино, все в красных тонах, с рваным монтажом, и Чуя старается не прокручивать его дальше, но выходит как всегда — с оглушительным треском провала.       Должно быть, Дазай не закончил свою работу. Не добил, решив, что и так сойдет, а кто-то Чую потом нашел и доставил к людям.       Или же это и есть чистилище.       Чуя открывает глаза вопреки головной боли и видит над собой незнакомый потолок. Обшарпанный, с потрескавшейся штукатуркой, с копотью. Не за что зацепиться, кроме одной длинной трещины от угла комнаты к углу.       Чуя проваливается обратно в темные глубины, искренне надеясь не встретить там их единственного и вечного властелина — Левиафана.       Живи. Покупай. Улучшай свое тело. Живи. Завалить Дазая рожей в землю. Разменять его жизнь на свою. Нет, стой, ошибаешься. Живи. Покупай. Улучшай свое тело. Начни заново. Поступи нечестно ровно настолько, насколько тебе позволит извращенная фантазия. Пируй за других и другими. Пожри все, до чего дотянешься. Тебе отмерено все, что ты способен поглотить. Срази Левиафана. Застрянь рыбной костью в его горле. Дазай всегда был врагом, но не твоим личным. Он был врагом всего чистого и светлого, поэтому до какой-то поры тебя и не тронул. Ты же так, грязь. И это не исповедь. Это — твой приговор. Старик Мелвилл был прав и знал куда больше тебя.       Чуя бредит. Все его сны напоминают нескончаемый театр абсурда с хуевыми актерами и слабой драматургией.       Вот Гин — Гин, которую он вытащил из пустоты и привел, сам того не зная, в новую пустоту. Она была совсем маленькая, в смысле физически маленькая для своих лет, измотанная недоеданием и вечной сыростью неприкаянных ночевок в подвалах. До сих пор трудно решить, что было бы гуманнее — забрать ее с собой или оставить.       Вот ее чертов брат — Рюноскэ. С ним гораздо проще. Его точно нужно было оставить, при этом надеясь, что он погибнет раньше, чем вырастет в отъявленного головореза, который отнимет множество жизней. Он сейчас и есть головорез, и ему дали все, чтобы он продолжал неустанно развивать в себе жестокость и кровожадность.       Вот Дазай — тот, с которого все и началось. В своей черной форме, тогда еще старого образца, он походил на чуть ли не на рыцаря на современный манер. Прямые плечи, прямая спина, прямой взгляд глаза в глаза и протянутая Чуе рука. Надо ли было браться за нее? Или лучше было оттолкнуть?       Вот мать. О ней Чуя думать не хочет.       Скромное представление теней прошлого превращается в самый настоящий шабаш, когда температура тела поднимается выше от какой-то жестокой инфекции. Чуя ощущает ее, эту инфекцию, песком под веками и ломотой в костях. Разнузданная фантасмагория утихает, когда кто-то холодными руками бережно приподнимает Чую с подушки, дает ему воды и спасительную пилюлю от жара. Что ж, обычный госпиталь по всем показателям выигрывает у госпиталя для душ.       Так проходят бесчисленные дни. С тем же успехом это мог быть всего лишь один час или — того хуже — минута. Чуя не ощущает течения времени, его сознание плотно завернуто в прокаленную жаром пленку видений. Конденсат внутри пленки — крошечные счастливые воспоминания.       Оказывается, их до обидного мало, и каждое из них так или иначе связано с Дазаем — началом и концом всего.       Девушка выглядит болезненной и слабой, но, когда Чуя пытается подняться, она с неожиданной стальной силой толкает его обратно на койку. Он повторяет попытку встать, а она повторяет свой успех — возвращает на место, надавив в грудь, и даже не сбивается в дыхании.       У нее миниатюрные руки и тонкие запястья, виднеющиеся из-под свободных рукавов. У нее искусственные цветы в волосах и совершенно непроницаемое лицо, сотканное из нездоровой белизны и глубоких теней. Выглядит непреклонной. Таким и должно быть милосердие.       — Меня зовут Кека, — глухо произносит она. — И я ухаживала за тобой столько времени, что теперь ты обязан на мне жениться.       Чуя молчит, но не потому, что ответа не придумал, а потому, что трудно заставить речевой аппарат работать после этого бешеного мозгового брейк-данса.       — Шучу, — с тем же непроницаемым выражением добавляет Кека. — Не обязан. Ты мне все равно не нравишься. Не в моем вкусе.       Замечательно.       — Ты меня спасла от этого ебаного маньяка? — Чуя медленно и со скрипом мозговых шестеренок выдавливает из себя слова. — И если да, то как тебе это удалось?       Кека хмурится, явно не понимая, о чем идет речь, и поджимает тонкие губы. Ее рука по-прежнему лежит на груди Чуи. Он опускает глаза и к своему удивлению постепенно обнаруживает множество тонких надрезов на коже. Это напоминает последствия драки с кухонным ножом, но смысл здесь явно какой-то иной.       — Я не спасала тебя, — Кека коротко качает головой. — Тебя привезли, из тебя достали все лишнее, а дальше уже была моя работа.       — Достали лишнее? Вы что, черные продавцы имплантов?       Кека мрачно усмехается.       — Нет, но это неплохая идея для заработка.       — Что вы из меня достали? — переспрашивает Чуя с нажимом.       — Все, что могло привести корпорацию к тебе. Я не знаю подробностей, я только начну учиться оперировать в следующем месяце, но у нас есть человек, который может достать чипы даже из черепа. Классный специалист. Жаль, сегодня его нет на месте, чтобы ты мог его поблагодарить.       Час от часу не легче. Слишком много странностей. Слишком много фрагментов информации, и эти фрагменты плохо складываются в целую картину. Они сходятся в случайном порядке и превращаются в кошмары, но ни один кошмар не переплюнет реальность, так что можно продолжать параноить.       — А еще, — Кека глубоко вздыхает, убрав руку с груди Чуи, — ты не сможешь поблагодарить своего главного благодетеля, он занят, но оставил тебе письмо. Настоящее письмо, от руки, представляешь? Я отдам его тебе, если пообещаешь не вставать. Тебе нельзя, швы повсюду.       Чуя медленно кивает, соглашаясь на условия Кеки, и та вытягивает из-за пояса старомодного кимоно конверт. Обычный конверт, на самом деле, но Чуя никогда в руках таких вещей не держал. Он не уверен, что смог бы что-то написать, если бы ему дали ручку или карандаш.       Конверт ложится приятной шероховатостью на кончики пальцев, Чуя неумело вскрывает бумагу, разорвав ее на линии сгиба треугольного клапана, и достает наружу мелко исписанный лист. Кека отступает назад, показывая, что свою часть сделки честно выполнила.       — Помни, — добавляет она. — Не вставай. По крайней мере, не вставай резко, иначе придется снова шить, а я в этом ужасно плоха. Резать, думаю, у меня получится лучше.       Чуя переводит настороженный взгляд с Кеки на лист. Почерк простой, без излишеств, буквы почти печатные, не считая наклона влево, и глаза не сразу воспринимают их как нечто, способное связаться в целый текст. Они ведь не на экране, а на — представить только! — бумаге.       Исповедь неполноценного человека.       Я не хотел писать от руки, это слишком долго и муторно, но так сложились обстоятельства, что мне пришлось рассматривать вариант, в котором ты очнешься, а меня не будет рядом, чтобы объясниться лично. Я, разумеется, вернусь, но кто знает, какие мысли успеют прийти тебе в голову, пока меня нет?       Скоро я расскажу тебе все, вообще все, но, опять же, лично, потому что бумага не выдержит такого количества зачеркиваний и исправлений. Это, если что, третий лист. Предыдущие два я выбросил. Ужасное расточительство. Ты бы знал, как тяжело достать что-то настолько допотопное.       Пока что давай обойдемся общими фактами. Главный из них заключается в том, что ты ни под каким предлогом не вернешься в Йокогаму. Хотел свободы — вот тебе свобода. Теперь делай все, что собирался сделать. Пути назад нет. Официально ты объявлен мертвым, все твои ключи и пропуски аннулированы. Свыкнись с мыслью о том, что тебя больше нет. Неплохо, правда? Не всем выпадает такая возможность.       Я не надеюсь, что ты не злишься, но такова была необходимость. Я мог бы поговорить с тобой, предложить тебе какой-нибудь план побега, но, поверь, так или иначе тебя пришлось бы отключать, потому что любая официально поставленная железяка (не забудь поблагодарить хирурга, не будь свином) — маячок для поисков.       У меня есть свои причины оказаться за стенами Йокогамы, вряд ли мы существуем в одной парадигме человеколюбия, но правда заключается в том, что люди вокруг тебя теперь — те люди, которых ты должен сберечь. Они уже сберегли твою шкуру, так что отплати им той же монетой.       Единственное — не болтай много, особенно когда речь зайдет обо мне. У меня тут своя история. Если кратко — для всех я корпорат, который воспылал желанием справедливости.       До встречи.       Чуя глупо хлопает глазами, несколько раз перечитывает послание, а потом зачем-то вытягивает руку вверх, к отвратительно яркой лампе, и просвечивает под ней лист. Он ищет что-то еще, какой-то секретный шифр, но ничего не находит.       — Ты знаешь человека, который передал тебе конверт? — осторожно спрашивает Чуя, совершенно не понимая, как ему стоит вести себя.       Кека утвердительно кивает.       — Кто он?       — Осаму Дазай.       — И что ты можешь мне о нем сказать?       — Ничего, — Кека признается быстро и без всяких загадок, что выгодно выделяет ее на фоне самого Дазая. — Его Ода сюда привел, давным-давно, больше десяти лет назад, но мы почти не общались. Дазай приходил и уходил. Я в принципе мало в общих делах участвую, моя работа здесь, в лазарете.       — Кто такой Ода?       — Наш бывший лидер.       — Где он?       — Умер.       Чуя понимает, что расспрашивать дальше нет смысла — Кека действительно ничего не знает, а если и знает, то тоже раздроблено и фрагментарно. Выходит, Чуе остается только одно — выздоравливать и ждать, когда Дазай явится собственной персоной и наконец-то снимет хоть часть завесы, отделяющей Чую от понимания происходящего.