kingslayer

      Здесь, в обшарпанной комнате с кроватью и небольшим закутком под туалет и тесный душ, практически никогда не гаснет отвратительно яркий электрический свет, а потому в один из бесконечно монотонных дней Чуя окончательно перестает смотреть на висящие на стене аналоговые часы. Они старые, непростительно старые, почти музейный экспонат, и это — их единственное достоинство. И то слабенькое, сомнительное, исключительно для любителей антиквариата и пыльной старины. В остальном они совершенно бесполезны, потому что в комнате нет ни одного окна, и щербатая стрелка часов, указывающая на выцветшую до грязной синевы двойку, никак не помогает определить время суток.              Единственным ориентиром вполне могла бы быть Кека, но и она приходит по превосходному принципу "вразброд" — то один раз в день, то по три, то сразу по шесть. Это, как Чуя уже понял, не очень зависит от его состояния. Определяющим фактором является что-то иное, что-то за пределами палаты, но эта бледная девочка с холодными глазами и руками, несмотря на скупые эмоции и истинно буддистскую отстраненность, постепенно становится почти своей (да у тебя Стокгольмский синдром, приятель). Каждый раз она приходит, приносит с собой здоровенный металлический кейс, с лязгом старых замков ставит его на прикроватную тумбу, вынимает наружу устаревшие медицинские приборы, названия которым Чуя не знает, и дежурно расспрашивает о самочувствии. Чуя старается не жаловаться, не сгущать краски, отвечает на вопросы коротко и по существу, но вовсе не потому, что ему не хочется говорить. Как раз наоборот — у него миллион вопросов и миллиард претензий к неизвестности и ограничению свободы. Он высказал бы их все, если бы ему дали возможность, но несколько дней назад, когда он был слишком уж настырным в попытках завязать диалог, Кека молниеносным движением приставила к его горлу скальпель и пообещала перерезать глотку.       Так и сказала, глазом не моргнув: "Всему свое время, но ты можешь до него не дожить, если будешь меня доставать. Дай мне просто делать свою работу. Ты останешься здесь столько, сколько понадобится, и я тут ни при чем. Я ничего не решаю".       И Чуя поверил ледяной медицинской стали под его кадыком. Не мог не поверить. У Кеки были бледные губы, поджатые в тонкую линию, и потрясающе твердая рука. Ей бы в убийцы, в наемники корпорации, но вот как-то не сложилось. Почему-то она тут, в центре сраного ничего, исправно выполняет неизвестно кем возложенные на нее обязанности и хранит в секрете все, что знает сама. Это избирательное молчание, покрывающее пеленой самые важные вещи, думает Чуя, обязательно сведет его с ума, но только если он не сдохнет раньше от какой-нибудь дурацкой неисправности располовиненых хирургом систем жизнеобеспечения. Кто знает, что он там наделал? Вдруг допустил ошибку, разъединив важные элементы, и все системы держатся на последнем издыхании, и совсем скоро эта маленькая неприятная деталь проявит себя?       Кека с истинно титаническим терпением повторяет, что этому нет никаких предпосылок. Хирург, чьего имени она так и не назвала, предельно аккуратен и точен в своих операциях. Напротив, никто еще не умер, избавившись от паразитов в своем организме. По крайней мере, на ее памяти.       Чуя хотел бы верить, но вряд ли у Кеки такой уж солидный багаж воспоминаний. Ей на вид от силы лет двадцать, и в контексте сей щекотливой ситуации это чудовищно неудовлетворительно и неутешительно.       Тело, избавленное от части датчиков микроскопических помощников, нещадно ноет и зачастую на любой лишний чих реагирует несоразмерной раздражителю вибрирующей болью в конечностях. Маленькие иголочки скапливаются под кожей, выжидая своего часа, и в выбранный по одному капризу момент принимаются неустанно работать. Они впиваются в мышцы, но никогда не пронзают их насквозь, застревая где-то в середине пути и возвращаясь обратно, а потом повторяют цикл. В изобретении жутких экзекуций не отстает и голова. Она то раскалывается, даже когда Чуя спокойно лежит и пялится в потолок, то устраивает бешеные карусели без самих каруселей.       Это точно нормально? Так и должно быть? Чуя рад бы спросить у Кеки вновь, чтобы во имя какого-никакого успокоения получить стандартный ответ, но та ведь не дежурит у его постели круглые сутки. Она, в отличие от него, совершенно свободна, и базовых человеческих прав у нее никто не отнимал.       Единственное, в чем Чуя уверен, так это в том, что на самом деле он далеко не одинок. Дело не в романтике, которая могла бы вдохнуть немного жизни в лежащее под подушкой письмо Дазая, и не в Кеке. Дело в том, что порой за наглухо запертой металлической дверью Чуя слышит голоса. Приглушенные и разномастные, мужские и женские, они проникают в щель над полом и кое-как достигают ушей Чуи.       Не трудно было предположить, что эта комната, скудно обставленная больничной мебелью, является лишь частью какого-то комплекса, но доминирующая тишина порой заставляла сомневаться.       Чуя тоскливо смотрит на дверь, которую ему при всем желании не выломать. Наличие людей снаружи делает мысли о побеге еще более бессмысленными.       Паучьи пальцы Кеки быстро сдирают пластырь с глубоких тонких надрезов на торсе Чуи. Она помечает что-то в блокноте, который впервые принесла с собой вместо кейса, бегло прописывает целую строку и закусывает кончик карандаша, словно раздумывая над какими-то дополнениями к уже появившемуся на бумаге. Человек, который не испытывает трудностей в письме от руки — это так странно, почти неестественно, но Кека — внезапно — за своим занятием выглядит донельзя органично. Она призрачная и хрупкая, будто погибающие на морозе лилии, и мирная канцелярская работа ей явно подходит больше жонглирования ножами, хоть Чуя и уверен, что в последнем Кека мало кому уступит.       Невольно Чуя думает о Дазае, потому что Дазай, кажется, почти одной с Кекой породы. Только физически, разумеется, и ни аспектом более. Моральным сходством с Дазаем Чуя никого бы обременять не стал.       Они, Дазай и Кека, оба тонкокостные, относительное своего роста легкие и смертоносно ловкие, выучившиеся недостаток веса и мышц компенсировать невероятной скоростью движений. Кека, должно быть, в поединке один на один такая же находчивая, как Дазай, и прагматично беспринципная, что, конечно же, представляет немалую сложность для любого противника.       Выставь их друг против друга — Дазай наверняка выиграет хотя бы за счет опыта, но останется ли он полностью целым и невредимым — отнюдь не факт. На однозначную победу в первом раунде Чуя бы тоже не ставил.       Кека продолжает писать, а Чуя продолжает смотреть на нее, размышляя о том, что вполне мог бы волей случая однажды наткнуться на нее в трущобах и забрать к себе. К себе — то есть к корпорации, которая нашла бы подходящее применение всем этим талантам и взрастила бы из неприкаянной девочки превосходного бойца, напичканного хромом и умеренным презрением к бывшим товарищам, не получившим такого подарка судьбы. Выходит, хорошо, что они встретились только теперь, когда Кека на все сто процентов принадлежит миру за пределами Йокогамы, и никто не может заставить ее уверовать в ложный идеал безопасности и хищнической сытости за счет других.       Кека отрывает взгляд от бумаги, поднимает голову и безапелляционно заявляет:       — Все, здоров.       На лице у Чуи заглавными буквами выведено слово "сомнение". Он украдкой старается прочитать написанное Кекой, но тщетно. Буквы плотно прижаты друг к другу, будто усевшиеся в ряд замерзшие зверьки с длинными изогнутыми хвостами.       — Ты уверена?       Кека хмурится, закрывает свой блокнот и убирает его вместе с карандашом на край прикроватной тумбочки.       — Если хочешь и дальше валяться тут в гордом одиночестве — так и скажи. Мы вполне можем подыскать тебе какую-нибудь тюремную камеру, чтобы ты не занимал лишнюю койку здесь.       Чуя приподнимается на локтях, резко садится и прислоняется к высокой спинке кровати. Холодные прутья ложатся под лопатки, сведенные от напряжения, и здорово отрезвляют. Это нужно. Потому что все, чего хочет Чуя, — наконец-то посмотреть в лица тем, на кого Дазай его оставил. Господи, да будь у него хвост — он бы вилял им как щенок, увидевший заветный мячик в руках хозяина.       — Если бы ты сразу начала с того, что меня наконец-то отпустят, я бы даже не жаловался на головную боль.       Кека игнорирует слова Чуи. Она встает со стула, отодвигает его обратно в угол комнаты, коротко скрипнув ножками по полу, и, подобрав свой блокнот, молча выходит из комнаты. Кусочек коридора, открывающийся Чуе в этот момент, уходит в даль пустотой и непроглядной темнотой. Закрывшаяся металлическая дверь обрубает эту темноту. Шаги Кеки постепенно превращаются в одно лишь эхо, но совсем скоро она возвращается обратно. У нее в руках огромный черный сверток, и Чуя не сразу распознает в нем свою форму, а когда распознает — на языке появляется фантомный привкус крови и гари. Старая добрая бойня не отпускает после своего омерзительного окончания. Она имеет удивительное свойство впитываться в вещи и привязываться к ним неупокоенным духом.       Кека кладет ворох одежды на тумбочку, и Чуя следит за ним так, словно хочет убедится, что эти тряпки не станут двигаться по собственной воле.       — Надень сегодня. Эта форма никому здесь не нравится, — рот Кеки кривится в слабой гримасе отвращения, — но в практическом смысле она очень хороша. Качественные материалы. И... мы выстирали ее для тебя.       — Спасибо.       Взгляд Кеки задерживается на форме, на тускло поблескивающем нагрудном значке с литерой подразделения. Чуя почти успел забыть, что там такая есть.       — "У", — коротко читает она. — Не "Управление связью". Ударная группа, да?       Кека поворачивает голову к Чуе, поднимает на него свои льдистые глаза, почти прозрачные и серые в электрическом свете, и в ожидании ответа ее лицо приобретает налет тяжелого сторожевого напряжения. Чуя нехотя кивает. Медленно так, точно до последнего слабенькую интригу пытался сохранить. Почему-то ему вдруг становится нестерпимо стыдно от этих двух простых слов, которые столько лет были с ним.       — Такие же значки были у тех, кто устроил стрельбу на рынке, — бесцветный голос наполняется бумажной сухостью. — Впрочем, для тебя это точно не сюрприз. И после всего ты продолжаешь жить. Наверное, я бы не стала.       Извинения за непоправимое — самая жалкая на свете вещь. Они стеклянной крошкой застревают в горле вместе с попыткой объясниться, что все было иначе, что он лично не отдавал и не исполнял тот приказ, что он сам был в ужасе и тупом ступоре, но какое это имеет значение?       Чуя говорит глухим голосом:       — Было бы справедливо, если бы ты знала с самого начала. Тогда у тебя был бы выбор — ухаживать за мной или нет.       Кека резко качает головой.       — Не было никакого выбора. Каждый мой пациент заслуживает права на жизнь. Но вот когда ты перестанешь быть моим пациентом — я подумаю обо всем еще раз. Возможно, я доберусь до тебя вопреки воле наших командиров.       — Держи это в уме, — Чуя совершенно искренен в своих словах, — я серьезно. Ты имеешь права требовать крови, если это как-то поможет тебе, но опыт показывает, что обычно это ничего не меняет.       Кека скрещивает руки на груди, обнимает себя за плечи и ненадолго застывает в этой позе, делающей ее похожей на одну из древних статуй. Чуя обязан отдать ей должное — у нее прекрасная выдержка. Он не сумел бы похвастаться тем же гуманизмом или милосердием, если бы смотрел в лицо убийце невиновных.       Когда Кека уходит, комната погружается в оглушительную тишину. В ней тонет тиканье бесполезных часов, за которые какой-нибудь эксцентричный антиквар отдал бы целое состояние. Чуя переодевается в форму, кажущуюся излишне свободной после простой и аскетичной диеты гастритника. Это во всех смыслах хорошая замена длинной больничной рубашке, более привычная, но в кой-то веки Чуя предпочел бы что угодно, кроме знакомого комфорта современных сверхлегких материалов.       Чуя, застыв на мгновение в размышлениях, отрывает от груди проклятый значок и прячет в один из многочисленных карманов. То же самое он с удовольствием сделал бы с корпоративными нашивками, компактно разместившимися чуть выше локтей, но для этого понадобятся ножницы, а тут, в этой палате, ничего подобного нет. Самое острое здесь — его собственные мысли, и они, увы, способны взрезать только сердце по тонкому пунктиру преждевременного гниения.       Избавление от значка походит на сокрытие преступления: сними опознавательные знаки, сожги их, уничтожь и делай вид, что никогда не носил, но Кека знает, а значит, можно не стараться. Кто бы ни явился к Чуе — слово местной девочки будет весить гораздо больше, и это, опять же, справедливо.       Да и хочет ли он, в сущности, скрываться? Наверное, хочет, но в первую очередь — от самого себя.       Как только Чуя садится на край кровати, чтобы вернуться к отупляющему циклу одних и тех же мыслей, кто-то вставляет ключ в замок снаружи. На пороге снова появляется Кека, без блокнота и без кейса, и это кажется чем-то неимоверно зловещим и наполненным мрачной решимости профессионального палача. Ее бледное лицо выплывает из темноты коридора. Ее лицо и правая рука, уверенно лежащая на матово-черной рукоятке пистолета.       Чуя приподнимает голову, приветствует ее коротким кивком, в котором читается готовность принять за своих грехи любую кару, но Кека поступает хуже всего — не смотрит в ответ. Она проходит дальше в комнату и, вопреки ожиданиям, вытаскивает из угла стул и придвигает его ближе к кровати. Сама она встает за этим стулом, словно ожидая кого-то более значимого по чину, и действительно — следом входит высокий мужчина. Чуя сказал бы, что этот мужчина, несмотря на седину, достаточно молод, но свет, падая на его лицо, подчеркивает глубокие морщины и чуть ли не вековую усталость.       — Фукудзава-сан хочет поговорить с тобой, — с протокольной четкостью произносит Кека. — Постарайся ответить на все его вопросы абсолютно честно.       Фукудзава-сан. Чуя давным-давно не слышал, чтобы кто-то вообще использовал столь архаичные суффиксы. Эта традиция умерла задолго до его собственного рождения, но пора бы уже и привыкнуть, что в этом странном месте мертвые вещи обретают вторую жизнь и второе предназначение.              Чуя не понимает, нужно ли ему встать, как встают перед судом, или и так сойдет, но Фукудзава, окинув его быстрым взглядом, жестом приказывает оставаться на месте.       — Дернешься — убью, — быстро проговаривает Кека. — Несмотря на то, как долго я тебя выхаживала.       Фукудзава садится на стул, скрещивает руки на груди и долго молчит. Он смотрит Чуе в глаза, и тому болезненно сильно хочется отвести взгляд, но что-то подсказывает — не нужно. Никто не любит показного покаяния. Совершая воистину непростительное, не стоит надеяться на то, что смиренно опущенная голова и жалобный скулеж исправят безнадежное положение. Это смехотворно. Это недостойно человека, даже если от человека там одна тень.       Взгляд у Фукудзавы — непробиваемая суровость и непреклонность судьи. Настоящего судьи, неподкупного, а не вроде тех, что расплодились и разжирели в Йокогаме на фиктивных приговорах.       — Ну, — голос Фукудзавы оказывается низким и спокойным. — Расслабься уже, — он быстро оборачивается к Кеке. — И ты тоже. Он безоружен.       Кека коротко кивает и убирает руку с пояса, но Чуя знает, что это не такая уж и длинная отсрочка — лишняя секунда задержки перед тем, как выстрел все-таки прогрохочет.       — Итак, — Фукудзава снова смотрит Чуе в глаза прямо и строго, — за тебя поручился Дазай, но... Дазая я давно знаю, а вот ты — вчерашний корпорат. Я от этого не в восторге. Я не в восторге от любого из вас даже в тот момент, когда вы наконец-то меняете сторону и присягаете на верность мне. Присягать вас, кстати, никто не просит, у нас такой процедуры нет, но, видимо, привычку служить из цепных псов чрезвычайно сложно вытравить.       От Фукудзавы веет арктическим холодом и несгибаемой стойкостью закаленного, безжалостного к противнику воина. Его неприязнь ощущается буквально физически, и Чуя невольно ведет плечом, стряхивая со спины мурашки.       — Я не собираюсь присягать, — неожиданно выпаливает Чуя, и его руки, безвольно лежавшие до этого на коленях, сжимаются в кулаки. — Я не считаю, что, встав на колени, заработаю больше симпатии.       — А что ты собираешься делать? — в глазах Фукудзавы, Чуе кажется, мелькает крошечная искорка азарта, мол, "удиви меня". — Пойти в отказ и совершить харакири, чтобы не порочить честь корпорации?       Чуя знает, что во многом не прав. Он лучше других знает, что сейчас не заслуживает ничего, кроме презрительной насмешки. У него руки по локоть в крови. Были. Лет так пятнадцать назад. А теперь — вот, по горло, и это еще если на носочки встать. Искаженный. Изломанный. Морально изуродованный.       Он раскаивается, действительно раскаивается, и начал раскаиваться до того, как попал под опеку Кеки, но, блять, хватит. Не нужно никакого милосердия. Не нужно никакого прощения. Оно умерло с христианской доктриной в сердцах целых миллиардов и оставило за собой пустые оболочки, которые выглядят, двигаются и говорят как люди, но таковыми не являются ни при каких условиях. Иногда они и то смутное сходство с людьми теряют, и под "иногда", на самом деле, подразумевается "очень часто".       Чуе уже не стать кем-то праведным или хотя бы сносным, так чего здесь терять?       — Я собираюсь, — голос Чуи обретает твердость, которую он едва-едва не растерял на длинном пути в это непонятное место, — делать что-то полезное. Что-то, что, возможно, позволит мне встать в ваши ряды. И я не прошу от вас снисхождения и уж тем более дружбы. Предателей нигде не любят, ни с одной стороны, поэтому... просто оставьте мне то, в чем я действительно хорош.       Фукудзава вопросительно приподнимает бровь, а Кека за его спиной хмурится, точно сожалея и терзаясь из-за того, что ей до сих пор не отдали приказ стрелять.       — Оставьте мне право убивать, но уже в вашу пользу.                     Чуя проводит еще один безумно долгий день в палате. Фукудзава ушел, так ничего и не сказав в ответ. Кека задержалась ненадолго, но, как оказалось, лишь затем, чтобы пренебрежительно сообщить, что убивать тут многие умеют, и это не какой-то редкий дар, и было бы гораздо лучше, если бы Чуя умел делать что-нибудь поинтереснее — например, лечить людей или чинить старую технику. Позже она заходила снова, приносила завтрак, обед и ужин на пластиковых подносах, но ни одного слова так и не обронила. Ее отстраненность перестала выбешивать уже после завтрака, и Чуя начал потихоньку примиряться с мыслью о том, что его судьба решается без его участия. Возможно, вердикт вынесен, взвешены все плюсы и минусы сомнительного союзника в его лице, а он даже и не знает об этом.       Не страшно быть убитым во имя справедливости, которая имеет мало общего с правосудием. Страшно так и не сделать ничего, что могло бы облегчить хоть толику того груза, что Чуя принял на себя в день, когда примкнул к корпорации.                     Дазай приходит на второй день. Одетый в черную форму, которая уже не кажется такой привлекательной, он с порога машет затянутой в перчатку рукой и, как ни странно, оставляет дверь за собой открытой. Чуя не уверен, что именно ему стоит делать — вырубить Дазая и попытаться сбежать или все-таки сначала выслушать.       — Ебаный ты сукин сын, — Чуя заносит кулак для удара, целясь в лицо, но Дазай миролюбиво поднимает раскрытые ладони, мол, сдаюсь заранее.       Кулак зависает в воздухе, так и не достигнув цели. Промах. Все было бы иначе, если бы Дазай в который раз в жизни не оказался проворнее и ловчее. Он успевает идеально попасть в момент, когда направление удара уже нельзя изменить, и за считанные доли секунды после, пока Чуя готовится ко второму броску, сокращает между ними расстояние и обхватывает обеими руками за талию. Чуя думает, что Дазай вот-вот опрокинет его через плечо, а Дазай улыбается совершенно по-дурному и коротко целует в сухие губы.       — Ты тут совсем хватку потерял. Стыдно, Чуя, стыдно. Я же теперь воин кабинетов и приемных, а ты мне в челюсть двинуть не смог. Так и быть, никому не скажу, но ты исправляйся.       Все, что Чуя видит, — огромные темные глаза, искрящие лихорадочным азартом и — совсем чуть-чуть — самодовольным упоением от секундного превосходства.       — Ты, может, мне что-нибудь объяснишь, пока я не предпринял вторую попытку?       — Третью, — невозмутимо поправляет Дазай. — Я видел, ты замахивался дважды.       Они так и стоят посреди осточертевшей Чуе комнаты. В тишине, сыроватой прохладе и омерзительном электрическом свете, от которого давным-давно устали измученные глаза. В обнимку. Черт возьми, в обнимку.       Чуе на мгновение становится по-настоящему страшно на экзистенциальном уровне, где молчит разум, и где право голоса имеют только подсознательные установки. Вот человек, которого Чуя всю жизнь знает как не особенно честного и ужасно своенравного, и которого он, более того, по всем канонам должен по полу размазать, но — его ладони сами, точно по непреложному завету, ложатся чуть ниже чужих лопаток. Это, наверное, даже унизительно. Впрочем, у Чуи слишком мало времени и желания рефлексировать. Увы, успеется.       — Они разрешили тебе остаться, — выдыхает Дазай Чуе в губы. — Это не значит, что ты будешь тут на стандартных правах. Свою ценность придется доказать и отстоять, но ты же справишься, да?       — Ты притащил меня сюда, зная, что они могут и не разрешить?       — Да.       Чуя коротко кивает, не отнимая от Дазая рук. Еще раз. Правосудие и справедливость часто не имеют между собой ничего общего, и конкретно эта ситуация абсолютно справедлива. Он хотел свободы и искупления, но понятия не имел, где их искать, даже к чертовым молчаливым послушницам зашел за наставлением, а Дазай всего-навсего указал на единственную брешь в монолитной стене.       В какой-то степени Дазай исполнил его желание, но это как с джинном из лампы — нужно быть предельно осторожным в формулировках и не забывать о том, что и верная формулировка не гарантирует желаемого результата.       Дазай мягко отстраняется, отступает назад ровно на два шага и окидывает Чую изучающим взглядом с ног до головы.       — Ты справишься, — он хитро щурится. — Ты не единственный корпорат, сбежавший за пределы Йокогамы.       — Второй, ага? Второй после тебя.       — Нет, что ты, — Дазай смеется, точно кто-то рассказал ему светскую шутку, на которую непременно нужно среагировать, чтобы не обидеть собеседника. — До нас были другие люди. Некоторые из них и по сей день здесь. Да и я не то чтобы сбежал. Официально я сейчас на инспекции в трущобах.       Чуя недоверчиво косится и громко цыкает.       — Ты не светишься на радарах?       — Свечусь, но не в том месте, где нахожусь на самом деле. Кое-кто научил меня этому маленькому трюку.       У Чуи миллион вопросов, и все они теснятся в голове одним огромным потревоженным осиным роем, жужжат и норовят ужалить в самое незащищенное место. Дазай же, нахально изображая святую наивность, не торопится вываливать на Чую поток необходимой информации. Это было бы комично, если бы речь шла о чем-то более приземленном и будничном, но в контексте гребанного, блять, мира за пределами Йокогамы, совершенно неизвестного и темного, Чую на смех и взаимные уловки не тянет.       — Пойдем, я проведу небольшую экскурсию. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.       Дазай приглашает за собой небрежным жестом руки, и Чуя с опаской идет следом. Они переступают порог осточертевшей комнаты и оказываются в том самом темном коридоре, который Чуя видел лишь обрывком из-за двери. Коридор тянется, несколько раз изгибается — два налево и один направо — и переходит в лестницу из четырех крутых ступеней, ведущих наверх. Не упасть и не переломать себе все кости — задача не из легких, но Чуя мысленно обещает себе справиться.       В конце лестницы виднеется свет, определенно естественный, послеполуденный, но он словно пропущен через грязно-желтый песчаный фильтр. Они выходят наружу, и Чуя долго привыкает к мерцанию холодных лучей в пропитанном кирпичной пылью воздухе.       Здание, из которого они только что вышли, оказывается обыкновенным жилым комплексом старого образца. Всего десять этажей, облупившийся фасад и печально пустые окна, не выдержавшие совместного напора ветра и времени. Такие дома Чуя видел на фотографиях Йокогамы до глобального проекта реновации, наградившего город уже не просто высотками, а самыми настоящими небоскребами с новыми системами рециркуляции воздуха, неимоверно быстрыми и бесшумными лифтами и небольшими садами, сплошь из искусственных растений, вокруг самого стеклянно-бетонного уродища.       — Раньше Киото был куда живописнее, — произносит Дазай, по-приятельски опустив ладонь на плечо Чуи. — Это был город садов, храмов и бесконечных фестивалей. Теперь, как видишь, сплошное уныние.       — Киото? — удивленно переспрашивает Чуя. — Это Киото?       — Он самый, — Давай кивает. — Не знаю, слышал ли ты о нем что-нибудь, кроме того, что он заброшен.       На лбу у Чуи прорезаются морщинки. Он хмурится, пытаясь вспомнить любой факт из истории города-призрака, но тщетно. Во-первых, таких городов не один десяток. Во-вторых, история — значимый пробел в образовании Чуи. В мире, состоящем из сплошных новшеств и технологических прорывов, среднестатистическому человеку и в голову не приходит копаться в баснях давно ушедших дней.       — Киото забросили после первой корпоративной войны, — с какой-то смутной печалью и нежностью в голосе сообщает Дазай. — Здесь не было крупных индустриальных комплексов, а из-за предыдущих экспериментов агрономов почва быстро поддавалась эрозии и обрушивалась, ландшафт менялся быстрее, чем должен был, поэтому вскоре люди начали уезжать на побережье, поближе к океану. Может, какая-то часть населения в итоге и осталась бы, но именно в Киото однажды возникло сопротивление. Группа повстанцев собирала сторонников и призывала остановить, как они говорили, насилие над природой и родом человеческим. В итоге сюда вошли силы корпорации, тогда еще японской, и почти сравняли город с землей. Я прежде сказал, что в Киото не было значимого производства... поэтому им с легкостью пожертвовали ради избавления от всех группировок, которых тянуло сюда       Услышать историю — одно, но услышать ее, видя последствия, — совсем другое. Чуя зябко ежится, оглядывая огромный простор, заваленный строительным мусором. То тут, то там виднеются одиноко стоящие дома, и каждый из них — что-то вроде памятника человеческой жадности и тем, кто стал ее жертвами или, как завуалированно говорят, "сопутствующими потерями". Здание, в котором сам Чуя провел несколько дней, когда-то принадлежало обычным людям, рядовым японцам, ежедневно переживавшим обыкновенные горести и радости под общей крышей. Они рождались, росли, взрослели и умирали, а однажды цикл просто прекратился и уступил место всепоглощающей пустоте, в которой уже ничего не случится.       Дом, полный привидений.       Город, полный привидений.       Вот за это, за окончательное прощание со старым миром, Чуя столько лет сражался.       — Это случилось задолго до нашего рождения, задолго до Фицджеральда, Мори и прочих кровососов их поколения, — продолжает Дазай, — с тех пор Киото абсолютно перестал интересовать корпорацию. Они убеждены, что здесь никого нет. Да, они иногда пролетают над Киото, но местные обитатели умеют скрываться. К тому же, их не так много, чтобы своим скоплением привлекать внимание с воздуха. Но... пойдем уже, надо поторопиться.       Пеший путь занимает около получаса и пролегает через то, что раньше было уютными и чистыми улицами. От асфальта осталось одно печальное воспоминание, запорошенное пылью, а от зданий — жутковатые обшарпанные коробки, многие из которых явно обрушились не сами. Дорогу временами преграждают бетонные блоки, присыпанные каменным крошевом, и здоровенные металлические балки (оплавленные, черт возьми). Это могло бы быть веселой экскурсией, наглядной демонстрацией того, во что превращается жизнь без благостной и щедрой руки корпорации, но только в том случае, если оставаться в счастливом неведении относительно предыстории.       Ах, контекст.       Все дело всегда в контексте.       В конце пути они оказываются в районе, который некогда явно был спальным, предназначенным для измотавшихся за день рабочих и их семей. Дома тут невысокие, максимум в десять этажей, но подавляющее большинство — всего в два-три. Чуя видит детские площадки, оборудованные старыми качелями и парой каруселей. Старый металл стремится ощетиниться ржавчиной и поддаться коррозии, но кто-то заботливо зачищает ветхие конструкции, чинит их и, похоже, даже смазывает, потому что на одной из качелей Чуя замечает ребенка, задумчиво отталкивающегося ногой от земли.       — Почти на месте, — говорит Дазай, заворачивая к одному из подъездов. Там, как и в некоторых домах вокруг, горит свет, приглушенный занавесками и сам по себе тусклый. Парадная дверь встречает покосившимся порогом и, при всей своей ущербности, все равно доброжелательно приглашает внутрь.       Они поднимаются на второй этаж по разбитой, но удивительно чистой лестнице. Чуя с удивлением разглядывает чахлые растения на подоконниках лестничных пролетов. Они стоят в разномастных пластиковых горшках, и, подумать только, кто-то ведь заботится о них, стремясь скрасить серое полотно местного существования хоть каплей зелени.       Люди, думает Чуя, удивительны.       Одни готовы выжать все из любого клочка земли и щедро удобрить его кровью противника напоследок, а другие готовы поддерживать даже самую слабую жизнь в обмен на маленькую радость для своих глаз. Невероятный контраст, который, возможно, стоит того, чтобы найти что-то дорогое и защищать это до самого конца.       Дазай усмехается, заметив замешательство Чуи, и на мгновение оборачивается, чтобы сказать:       — Не обольщайся. Не думай, что все здесь такие замечательные. Некоторые были бы отличными корпоратами, но просто родились не в том месте.       Наконец, они останавливаются у одной из дверей. Дазай легонько стучит, едва-едва касаясь костяшками двери, и по ту сторону раздаются быстрые шаги. Дверь распахивается, и на пороге, в свете пыльно-тусклой теплой лампы, замирает невысокая девушка, явно только-только вступившая в пору юности. Эта юность, бесстыдная и яркая, сквозит во всем — в любопытном наклоне головы, в изменчивой и экспрессивной мимике, в приветственном взмахе рук и объятиях, в которые она заключает Дазая без всяких слов. Чуя, топчущийся позади, чувствует себя лишним и успевает перебрать в голове примерно десяток вариантов того, кем эти двое могут друг другу приходиться, — от родственников до тайных любовников.       — Наоми, — Дазай ласково треплет девушку по волосам, — я не один. Я с пополнением.       Девушка быстро отстраняется от Дазая, бесцеремонно и настойчиво тянет его в сторону, чтобы отодвинулся, и впивается внимательным взглядом в Чую. Она хмыкает что-то себе под нос, быстро трет подбородок, а потом оборачивается к Дазаю.       — Все ясно, — с деланным преувеличенным разочарованием тянет она. — Тащишь своих ебарей в организацию. Так и знала, что у тебя какой-то нездоровый пунктик на рыжих. Не просто так ты к Джуничиро постоянно наведываешься.       — Наведываясь к нему, я всегда наведываюсь и к тебе, — беззлобно отмахнувшись и привалившись спиной к стене, Дазай принимается расшнуровывать тяжелые ботинки. — Кто ж виноват, что вы оба продолжаете пускать меня.       — Я бы не пускала, но нам нужны твои новобранцы, — смешливо огрызается Наоми. А ты у нас кто? — спрашивает она, вновь посмотрев на Чую.       — Накахара Чуя, — Чуя старается выдавить из себя максимальную вежливость, хотя в его голове эти фигуры — энергичная Наоми, некий Джуничиро и блядский Дазай — с подачи разыгравшегося воображения уже успели плотно сплестись в отвязный тройничок.       — А деятельность? — она хмыкает, уставившись в то место на груди Чуи, где совсем недавно красовался позорный значок.       — Ударная группа.       — Что ж, — ее тон ощутимо холодеет, — в таком случае я бы тоже значок содрала и выбросила.       Эта шпилька, воткнутая под ребро, неожиданно оказывается полноценным лезвием ножа размером не меньше мясницкого. Лицо Чуи вытягивается, он готовится что-то сказать в ответ, но Наоми оживает, будто ничего не случилось, и спешно добавляет:       — Ты пойми, нам-то с Джуничиро это только на пользу, что ты не из бестолковых техников, которые и стрелять толком не умеют, мы в боевом подразделении тоже, но... с ассоциациями ничего не поделать. Особенно после слухов о том, что произошло на рынке. Ну, о том, как вы нарушили все мыслимые и немыслимые границы.       Дазай, расправившийся с ботинками, спешит на помощь. Он берет Наоми под локоть, и вместе с ней идет дальше по коридору, в удивительно просторную гостиную, откуда в тот же момент раздается еще один мужской голос.       — Дазай, ты к нам как, с концами? Или опять на пару дней?       — Второе, Джуничиро.       — Ну и дерьмо.       — Что есть, то есть.       Чуя, оставленный без присмотра, тоскливо выдыхает и тоже принимается за борьбу с шнурками.       Оказывается, Наоми и Джуничиро живут вполне комфортабельной жизнью. У них три комнаты, одна из которых специально отведена для то и дело выскальзывающего за пределы Йокогамы Дазая, и целая мини-теплица в кладовой. Они пытаются выращивать овощи под специальными лампами, стабильно терпят в этом неудачи по самым разным причинам, но для Наоми это что-то вроде хобби, а для Джуничиро — целый научный эксперимент в условиях ограниченных ресурсов.              У них есть домашняя крыса, целыми днями жующая корм за прутьями клетки.              У них есть любовь и смех, хоть от Наоми иногда и веет чем-то маниакальным и жутковатым.       Еще у них есть маленькая фотография на одной из полок, и двое людей на этой фотографии здорово напоминают саму Наоми. Рамка фотографии наискось обвязана тонкой черной ленточкой, а немного поодаль стоят две свечи, которые время от времени явно кто-то зажигает. Это видно по тонкому слою копоти на самом краешке рамки.       Гостиная забита кучей техники, компьютерами разной степени архаичности (среди них все же есть парочка новых), а из мебели тут только письменный стол, небольшой журнальный столик, длинный диван и пустой книжный шкаф. Книги были бы к месту, но достать их вне антикварных магазинов — задача не из легких, а потому Наоми, решив не сдаваться, заставила все полки безделушками, чей спектр варьируется от щербатых вазочек до выцветших статуэток и игрушек.                    Джуничиро, сидящий за столом с множеством мониторов, никак не реагирует на присутствие Чуи. Он не здоровается и уж тем более не оборачивается и не протягивает руки, но Наоми, слишком шумная для гнетущего молчания, усаживает гостей на диван и приносит чай в небольших фарфоровых чашечках.       — Итак, к делу, — шумно выдыхает она, наконец-то разделавшись с формальностями гостеприимства, и плюхается на диван рядом с Дазаем. Юбка из плотного клетчатого материала открывает белые-белые бедра, испещренные множеством старых шрамов. Чуя старается не коситься и не думать о том, что Дазай, вероятно, смотрит тоже.       — Когда ты уезжаешь обратно? — спрашивает Наоми, отпивая из своей чашки.       — Завтра, — отвечает Дазай. — Я доеду с вами до базы, а дальше уже в Йокогаму.       — А послезавтра прям никак? — Наоми дует губы, становясь похожей на капризное дитя, которому на день рождения вручили десять подарков вместо одиннадцати.       Дазай качает головой.       — Это будет подозрительно, если я не появлюсь в ближайшее время. В принципе не стоило приезжать сейчас, но мне нужно было повидаться с Чуей, а заодно и с Фукудзавой. Впрочем, бои в трущобах Йокогамы продолжаются, так что в этой суматохе у меня больше шансов не привлечь к себе никакого внимания. Знаешь, там все носятся с горящими задницами. Им не до меня. Тем более что какую-то работу я делаю, чтобы поддерживать видимость присутствия.       Наоми звонко смеется. Новости о неприятностях корпоратов, кажется, действуют на нее как хорошее шампанское, которое чуть-чуть кружит голову.       — Господи, все бы отдала, чтобы посмотреть на рожи этих офисных крыс. А ведь и посмотрю, ага?       Дазай едва заметно хмурится, и Чуя счел бы это вялым проявлением сочувствия к коллегам, но иллюзия рушится моментально.       — Вопрос только в том, когда посмотришь. У нас пока что недостаточно людей и техники, чтобы выступить открыто, но эти волнения вокруг Йокогамы кажутся многообещающими. Все больше и больше людей убеждаются в том, что время мирного сосуществования закончилось. Каждый труп — веская причина встать на нашу сторону.       — Джуничиро целыми днями собирает данные по окрестностям Йокогамы. У нас есть твои по силам корпорации, но, сам знаешь, может случиться и так, что и ты существуешь в ограниченном инфополе. Кстати, Джуничиро... — Наоми сладко потягивается и, юрко вскочив и преодолев небольшое расстояние до Джуничиро, со спины обвивает его шею руками. — Отвлекись хоть на минутку. Выйди к нам, а то совсем разучишься двигаться.       Джуничиро зевает, высвобождается из плена рук Наоми и следует ее просьбе. Он оказывается высоким, почти как Дазай, но значительно более щуплым. Наоми, предугадав мысли Чуи на этот счет, недовольно бормочет:       — Мы оба в боевом подразделении, но он у нас, видите ли, координатор. Ему ничего тяжелее собственного хера в руках держать не положено.       Джуничиро закатывает глаза и занимает оставшееся от Наоми место рядом с Дазаем. Та, не теряя времени, запрыгивает к нему на колени и, довольно промурлыкав что-то себе под нос, устраивается поудобнее.       Милая парочка. Очень милая. И хорошо, если парочка, а не двойное дополнение к Дазаю с его сомнительными фетишами, о которых Чуя раньше не знал.       — Она меня достала, — жалуется Джуничиро. — Целыми днями требует, чтобы я хоть иногда вставал из-за компьютеров, а у меня, между прочим, важная задача на носу.       — И я права, Джуничиро. Небольшая разминка на пять минут никак не помешает тебе успеть закончить вовремя.       — Господи, ты нудишь прямо как наша мама.       Чуя не уверен, что не ослышался, но на всякий случай натягивает на лицо некое подобие дежурной улыбки. Он слышит, как Дазай тихонько посмеивается себе в ладонь, и понимает — да, это действительно оно, никаких слуховых галлюцинаций.       Гостевая спальня, отведенная Дазаю и Чуе на одну ночь, после импровизированной палаты в заброшенном здании выглядит непривычно уютной и чистой. Наоми, хоть ее никто и не обязывал, сделала все, что было в ее силах, — прибралась, хорошенько проветрила комнату, постелила новые простыни и даже принесла на подоконник одну из своих коробочек с чахлой рассадой. Ей это, наверное, показалось неплохой декорацией, так что Чуе оставалось только поблагодарить за излишнюю заботу.       Поблагодарить, кстати, не вышло. Наоми накормила ужином, по очереди отправила в душ, но в ответ на вежливое "спасибо" сделала вид, что ничего не слышала. Дазай предложил не придавать этому значения, мол, Наоми всегда такая, ей сложно протянуть руку тем, кто виновен во всех ее бедах и страданиях. Ее и еще немыслимого количества людей, за ненадобностью вытесненных корпорацией из их персонального рая для избранных.       Не огорчайся. У тебя будет возможность доказать, что ты не безнадежный кровожадный выродок, а вполне себе надежный союзник.       Теперь Дазай объясняет, что Джуничиро и Наоми действительно родные брат и сестра. Их родители погибли слишком рано, чтобы привить своим детям некоторые общепринятые моральные нормы, а Дазай нашел их слишком поздно, чтобы что-то исправлять. К тому моменту, как он встретил их на улице, они были уже намертво замкнуты друг на друге, и последующий поворот в их отношениях был лишь очередным вопросом времени.       — Я встретил их после того, как привел тебя в Йокогаму, — мягко произносит Дазай, сидя на краю любезно предоставленной им кровати и вытирая полотенцем мокрые после душа волосы. — Не помню, где именно ты был в тот день, но в патруле со мной было всего десять человек, около того, и мы искали новобранцев. Ребята идеально подходили по стандарту — недоверчивые, свирепые, физически сильные, беспризорные и готовые на любую подлость ради спасения, но в тот момент я уже знал, что за пределами Йокогамы есть жизнь, и я их не повел с собой. Я вернулся чуть позже, нашел их снова и доставил к Фукудзаве. Он забрал их к себе. Тогда Киото еще не был значимым опорным пунктом для нас, поэтому большую часть времени они прожили там же, где и ты до вступления в корпорацию.       — Видимо, это было верным решением. Ребята умудрились оживить старые коммуникации и добиться теплой воды в душе, — Чуя расслабленно растекается по тихо поскрипывающей кровати. — Гении.       Дазай мягко смеется. Теплый рассеянный свет ночника выхватывает из полумрака его лицо, в кой-то веки не омраченное жестокостью или ненавистью, и Чуе жутко хочется, чтобы так все и осталось: небольшая комната, они, будто прямиком из прошедшей юности, и нежная тишина с потрескиванием цикад за окном.       — Это, скорее всего, Джуничиро и какие-нибудь доморощенные инженеры вроде него. Наоми не очень интересует комфорт. Ей больше по вкусу месть. Кроме того, я уверен, что она сама по себе совершенно неприхотлива и чудовищно вынослива. Ты бы видел ее на тренировках — пугающее зрелище.       — Это уже вторая женщина здесь, которая с радостью постарается перерезать мне горло, — буркнув, Чуя подбирается к Дазаю со спины и сцепляет пальцы в замок на его животе. — Та девочка, Кека, пугает меня до усрачки.       — А мне она нравится. Жаль, что решила прорываться в дебри медицины, — весело отвечает Дазай. — Надеюсь, наиграется и передумает. У нее потрясающий боевой интеллект. Такое нельзя закапывать в науке. У нас как-то, между прочим, был спарринг, и я научил ее множеству нехороших вещей, так что осторожнее, не зли лишний раз.       Ну кто бы сомневался?       У Чуи по лицу пробегает тень. Он представляет, каких наставлений Дазай мог надавать этому зверенышу.              — Впрочем, нет, злить бесполезно, — щебечет Дазай. — У нее выдержка замечательная. Пока Фукудзава приказ не отдаст — с места не сдвинется, даже если мысленно тысячу раз тебя расчленит.       — Расскажешь мне больше об этом вашем Фукудзаве? И вообще о том, как ты оказался в такой интересной... компании?       Чуя понятия не имеет, почему просит, а не требует, ведь просить уже попросту не прилично, а требовать — гордостью положено. Дазай теплый, еще немного влажный после горячей воды, и наконец-то не напоминающий ходячего мертвеца, в пустых глазницах которого лишь в редкие минуты вспыхивает некое подобие жизни, движимой исключительно презрением ко всему вокруг. Наверное, дело в этом. Наверное, Чуя просто не хочет разрушать момент, в котором у него есть надежда на истину, выданную добровольно и без всяких уверток.       Завтра Дазай уедет обратно, а Чуя — прямиком на какую-то базу, и кто знает, сколько еще им предстоит не видеться?       При таком раскладе расстаться на неопределенный срок стоило бы если не возлюбленными, то хотя бы товарищами.       С последним не выйдет, совершенно точно не выйдет, потому что Дазай пахнет чистотой, въевшимися в кожу и волосы остатками дорогого парфюма с древесными нотками и самим собой. Этот запах никогда не оставлял ни единого шанса на пресловутое здравомыслие.       — Разумеется, расскажу, как и обещал, — Дазай наклоняет голову влево, подставляя шею для поцелуя. — Но сначала моя просьба. В конце концов, никто не просил, а я даже целый чемодан с твоими вещами сюда провез, следователей наебал с разрешением на опись имущества покойного, так что будь добр — отплати.       Дазай ловко выворачивается из объятий, едва-едва чужие губы касаются его шеи, и, развернувшись, настойчиво толкает Чую раскрытой ладонью в грудь. Он не прикладывает особой силы, Чуя ложится сам, повинуясь уже начавшей забываться привычке, и Дазай быстро оказывается на нем. Расстояние между их лицами — буквально полутень, и Чуя тянется к приоткрытым губам Дазая.       Он такой красивый.       Дазай такой красивый.       Просто до безобразия.       И точно так же до безобразия он вредный. Приподнимается, не давая поцеловать, и юрко скользит вниз. Его дыхание обжигает кожу живота, заставляя мышцы пресса напрягаться. Их сводит от особенно резкого сокращения, и Дазай, сука такая, бархатным смешком уже у самого паха добавляет непрошенную порцию щекотки.       Чуе не нужно какое-то особое приглашение. Кроме того, это своего рода скромная контрибуция за все пережитое (как будто действительно можно расплатиться за подорванное доверие). Чуя приподнимается на локтях и тянется к влажным волосам Дазая, сгребает их в кулак, стараясь не причинять лишней боли, но тот огорченно закатывает глаза, свои огромные шальные глаза, и тем самым вынуждает оттянуть его голову немного назад.       У Дазая, если что, всегда была склонность к небольшой порции мазохизма, к порции дозированной и тщательно выверенной боли. То, как он никому не позволяет лишний раз косо посмотреть в свою сторону, с легкостью превращается в благодарно принимаемые шлепки по его заднице за закрытыми дверями. Что ж, никто не проживает эту жизнь без маленьких странностей, а уж Дазай, которому суждено быть полноценным ящиком Пандоры, — тем более.       Да и Чуя не против.       Откровенно и добровольно не против.       Он сильнее тянет Дазая за волосы и, не ослабляя хватки, заставляет с первой попытки заглотить его член практически до основания. Ну, как заставляет. Сложно найти принуждение в том, как человек, который методично провоцирует других, наконец-то получает желаемое. Дазай сдавленно хрипит, пытаясь дышать. Его глотка судорожно сжимается. Для начала неплохо.       Чуя оттягивает Дазая назад, давая тому нормально вдохнуть, а Дазай, в ответ на все, только тянет влажные от слюны губы в совершенно эйфорической улыбке.       — Я скучал, — хрипло шепчет он. — Только давай постараемся не разбудить Наоми и Джуничиро.       Где-то вдалеке, в глубине квартиры, даже не через одну стену, а минимум через две, слышится протяжный стон Наоми, и это вовсе не похоже на реакцию на удар, например, мизинцем о ножку кровати. Возможно, беспокойство о ней и ее брате — совершенно излишне.                     Дазай лениво тянется, скатывается с плеча Чуи и занимает свою половину кровати. У него встрепаны волосы и напрочь отбита увесистыми шлепками задница. Чуя выглядит не лучше. Ему в награду достались кровавые лунки от коротких ногтей на плечах, а на шее виднеются свежие ярко-розовые следы от пальцев Дазая.       Это, если что, хобби у Дазая такое. Седлать Чую, крепко держа его за горло, и ездить на его члене исключительно в своем темпе. Наверное, в детстве он хотел лошадь, но настоящая лошадь в Йокогаме — покупка редкая, так что в итоге приходится импровизировать и чем-то заменять, чтобы закрыть проклятый гештальт.       Дазай лежит на боку, спиной к Чуе, и мстительно пихает того задницей, пытаясь добыть себе побольше места. В этом, на самом деле, нет никакой необходимости. Кровать вполне себе просторная.       Вредность.       Снова вредность.       Чуя закрывает глаза, расположившись поудобнее на спине. Он бы хотел подумать о чем-нибудь значимом, прокрутить в голове события последних дней, попытаться разобраться в них, но уставшее тело сползает в трясину тяжелого сна и даже не пытается задержаться на краю.       — Я обещал рассказать, — глухо произносит Дазай, и сквозь муть сна его голос звучит еще более далеким и нереальным. — Это короткая история.       История действительно оказывается достаточно короткой. Короткой и до жути обидной. Если сложить ее в один поток, минуя паузы и попытки подобрать подходящие слова в некоторых моментов, то выйдет недурно.       Это был второй год Дазая в корпорации. Тогда он еще не мог похвастаться какими-то заслугами или уж тем более громким именем, и на паршивые задания ему везло как утопленнику. Впрочем, везло тогда поразительно большому количеству людей. В трущобах было неспокойно, потому что корпорация (вернее, ее великолепный коллективный разум в лице совета директоров и всяких сраных аналитиков) затеяла небольшие реформы. Они заключались в том, чтобы усилить контроль и наблюдение за трущобами, а позже, примерно через год, увеличить санитарную зону между стенами города и его окрестностями. Планы были незначительными — всего-то снести сраные лачуги, стихийно разраставшиеся в сторону Йокогамы, и добавить вместо них несколько пунктов контроля, чтобы никому больше в голову не приходило обустраиваться здесь.       В последствии так все и случилось. Контрольные пункты ныне расположены именно тем образом, каким было предписано в проекте, но перед этим случилось одно маленькое "но".       Дазай, патрулировавший улицы со своей командой, попал в засаду, и вышли на него не тощие бедолаги с дубинами и вилами, как он прежде себе представлял, а полноценные бойцы без опознавательных знаков. Их лица были закрыты масками, и, не особенно церемонясь, они бодренько перебили восемь человек.       Дазай остался последним. Его выволокли из укрытия и бросили на асфальт. Не трудно было догадаться, что и шлем с него сняли исключительно для того, чтобы убить одним выстрелом в затылок и не тратить лишние патроны. По крайней мере, то же самое случилось восемь раз за последние десять минут.       Возможно, его спасло то, что он, несмотря на страх, все равно попытался встать. А еще — самую малость — его спасла молодость.       Один из нападавших, не снимая маски, долго смотрел на него, а потом, так и не дождавшись панической истерики, задал один-единственный вопрос.       Этот вопрос, как и собственный ответ на него, Дазай запомнил на всю жизнь.       — Ты правда готов умереть за тех, кому на тебя плевать? Тебя и таких же желторотых птенцов отправили в полную задницу, а ты и рад служить.       — Я вообще не готов умереть, мудила. Ни за кого.       И его отпустили, Господи, просто отпустили. Дазай нашел ближайшую союзную позицию, доложил о потерях и, блять, его повысили до командира группы. Его, подумать только, повысили за то, что все умерли, а ему удалось уцелеть.       Это было самой красноречивой демонстрацией слов незнакомца. Это было то, о чем Дазай уже догадывался сам.       Через некоторое время ему довелось снова наткнуться на незнакомца, и только потом он узнал, что эта вторая встреча не была случайностью.       Незнакомцем оказался Ода Сакуноске. Коротко и, позже, на выдохе — Одасаку. Восходящая звезда заранее обреченного на провал сопротивления, активная фаза которого достаточно скоро сошла на нет после нескольких наглядных публичных казней со средневековыми эшафотами. В последние месяцы всей жутко некрасивой заварухи, в насквозь кроваво-пыльное лето, Дазай то и дело умудрялся выскальзывать из-под надзора вышестоящих чинов и видеться с Одасаку. Тот говорил много замечательных вещей. Говорил о равенстве, говорил о высшей справедливости и борьбе и жертвах за нее, говорил о новом прекрасном мире, и, Боже, люди слушали его.       Он говорил и другие вещи. Может, менее глобально значимые, но гораздо более важные для самого Дазая.       Он говорил, что никого способнее Дазая не встречал. И никого красивее.       Фукудзава, имевший значительный авторитет и формальное лидерство уже тогда, только ворчал и твердил, что им всем нужно скрыться с радаров. Битва проиграна, считал он, и незачем растрачивать остатки человеческих ресурсов на нелепые стычки. Лучше отступить, переждать и поискать другой путь.       Фукудзава, как можно догадаться, оказался прав. Одасаку доигрался и однажды все-таки попался в руки корпоратам, которые с пребольшим удовольствием его вздернули на виселице, а Дазай навсегда усвоил, что прямая конфронтация с истинным Левиафаном, которым бредил старик Мелвилл, — самый короткий путь в могилу.              — Я любил его, Чуя, — в полусне бормочет Дазай, завершив свое скорбное повествование. — Тогда — не свободу, не власть, не деньги, а его. Черт, в какой-то момент я готов был все бросить и уйти к повстанцам.       Он так и не поворачивается к Чуе. За последние двадцать минут Чуя увидел лишь краешек его щеки.       — Но мне пришлось быстро вырасти из этого. К тому моменту, как я встретил тебя, Одасаку был уже мертв, а я знал, что лучше сначала пробраться наверх и только потом смотреть в сторону воли.       Отвратительно. Слушать излияния чувств своей вроде-как-любви, но чувств не к тебе, а к вздернутому петлей мертвецу, — худшая сказка на ночь. Эта пижамная вечеринка, блять, просто отстой.       — Можешь не ревновать, — Дазай, подавив зевок, зарывается лицом в подушку. — Это бессмысленно, а кроме того — ужасно глупо и нерационально. Ты — отдельный человек, и я вовсе не воскрешаю в тебе Одасаку. Даже не думай.       — Да мне и в голову не пришло, — бубнит Чуя.       Лжет, конечно.       Ему хочется провалиться сквозь землю. Вот прям сейчас, пока раздражение перевешивает любые конструктивные порывы. Потом будет поздно, в силу вступят рациональные соображения и безудержное стремление существовать, свойственное практически любой земной твари.       — Я слышу твой тон, Чуя, и я знаю этот тон. Мы, в конце концов, не чужие с тобой.       Чуя отмахивается, желая спокойной ночи и бездарно прикрываясь тем, что хочет выспаться, а не разосраться в пух и прах там, где стоило бы остановиться на положительной ноте. У него, правда, сна теперь ни в одном глазу, а вот Дазай абсолютно спокоен и, похоже, умиротворен. Он дышит ровно, размеренно, пару раз бессознательно дергает рукой, задевая Чую, и вскоре его дыхание замедляется и становится практически бесшумным.             Забавная штука получается. Чуя лежит, стараясь не ворочаться, чтобы не помешать и не разбудить, а Дазай все дальше уходит в мир снов, в котором, скорее всего, и Чуи-то никакого не существует.       Жизнь так богата на дурацкие несовпадения.