ʙ ʍоих ʙᴇнᴀх ᴛᴇчᴇᴛ ᴄᴇʙᴇᴩный ʙᴇᴛᴇᴩ

Несмотря на то, что уже была середина марта, в куртку обеспокоенным снегирём заползали потуги февраля победить весну. Вроде и слякоть, а вроде и холод. Премерзкая погода. Но я только лицо сделал поуверенней и с большим увлечением потопал вперёд. Всегда вот такой вот – как вобью себе что-то в голову, так эту безумную идею секатором не вытянешь. И срать на все климатические условия и другие статистические данные. Так, стоп. Я и правда останавливаюсь на полпути. Батя легонько намекнул перед уходом, что если сунусь на старый район – будет либо нагоняй, либо мясорубка, в процентном соотношении вероятности семьдесят к тридцати соответственно. Без запретов, конечно. Ваха же уже взрослый. Сам в состоянии решить, как ему поступать. Раздражённый отменой блёклой ностальгии на сегодня, цокаю, разворачиваюсь на все сто восемьдесят и дальше уже иду куда только глаза глядят. Глаза привели к помещению, отдалённо напоминающему комиссионный магазин. Однако вместо вывески “Дёшево и сердито” красовалась “Халяльная продукция: эчпочмаки, чак-чак, самса и много другое!” О. А вот и наша остановочка. Сначала подозрительно оглядываюсь. Странно, вроде день, даже ближе к вечеру, а народу нет. Но, жрать хочется в любом случае, поэтому взбираюсь по ступеням и, удостоверившись что здесь действительно продают покушать, опасливо открываю дверь. Меня тут же встречает тот самый приятный запах, который обычно доносится из пекарен. По одному нему понятно, что вот именно здесь – есть булочки с корицей, причём не абы какие, а очень даже годные. — Вам что-то подсказать? — Улыбнулась милая девушка за прилавком. Белый фартучек, а на волосах красуется оранжевый бантик. Ну прям мечта, а не женщина – Ваха был подкатил, если бы, конечно, страдал от отсутствия личной жизни. — У вас есть перемячи? — Подхожу ближе. Не разговаривать же с расстояния трёх метров. Она слегка округляет глаза, но виду не подаёт. Да-а, ему всё равно скоропостижно бы отказали – две текущие жопы раз в три месяца чересчур для одного тандема. Обидненько даже. Но и сам виноват – не видел потребности скрывать запах. — Да, конечно! Вам сколько? – Достаёт пакет и начинает выполнять базовую рабочую задачу. — Давайте два, только в разные пакеты. — Хорошо, с вас двадцать копеек. — Я вынимаю из кошелька деньги и расплачиваюсь, принимая два пакетика в руки. Делаю вежливую мину и говорю “Спасибо!”, после чего выхожу снова на стылый воздух. Один перемяч сую в огромный карман такой же огромной куртки (досталась по наследству), а второй – надкусываю. Не так пиздато, как когда мне было шесть, но всё равно огонь. Зажжённую во мне искорку радости тушит возникший из ниоткуда хрен в ублюдской куртке с кленовым листом на спине. Интересно, он реально её из мусорки достал? Хрен сначала ничего не говорит. Просто стоит рядом возле булочной, облокотившись о стену и поглядывает в мою сторону. Ну пиздец. Я закатываю глаза и отворачиваюсь, делая вид, что всё отлично и вообще, у меня – прекрасный день. Почти успеваю доесть свой заслуженный обед, как это нечто сокращает между нами расстояние, оказавшись передо мной. Наконец решается открыть рот и попытаться испоганить мою недозревшую психику: — А я тебя на нашем районе раньше не видел. — Складывает руки в карманы и поднимает подбородок. Ну индюк, ей богу. — Удивительно. — Выливаю короткий одиннадцатибуквенный сарказм и усерднее дожёвываю перемяч. С минуту мы молчим, пока данное чудо в перьях тупит и старательно думает, что ляпнуть дальше. — Стрелки у тя красивые пиздец. Но у нас пацаны так не ходят. — Я омега. — Я заметил. — Использованный, чтобы не испачкаться, пакетик отправляю в ближайшую мусорку. Теперь взгляд прямиком глаза в глаза. Снова молчим. Он, видно, думает, а я просто жду, когда он свалит с дороги. Прерываю тишину самостоятельно. — Какие-то вопросы? — Приподнимаю бровь, чтобы неизвестный понял, что я, вообще-то, серьёзно обеспокоен его поведением. В дурке сегодня что, день открытых дверей? — Пошли на дискач в ДК? — Теперь ясно, почему молодёжи на улице не видно. Легонько улыбается, а у меня почти что начинает дёргаться глаз. Если бы этот мальчик знал, к кому он пытается подкатить, поджал бы сейчас яйца и убежал в Сургут. Пешкодралом. — Не хочу. — Я всё ещё не дёргаюсь, тихо ожидая, чем этот сюрреализм кончится. Нет, серьёзно, этот странный кудрявый парень первый раз в жизни увидел какого-то лысого омегу, жрущего перемяч, и тут же влюбился, решив позвать погулять? Миленько даже. — Да ладно тебе, чё ты. — Он снова немного тупит, опуская глаза в пол. Видимо, бесстрашиеметр у него зашкаливал и теперь сломался. Затем собрался, сделал шаг вперёд и продолжил. — Давай до дома провожу. У нас тут, знаешь ли, опасный райончик. Одному гулять… — Обойдусь. Нет, ладно, кудряш и правда симпатичный. Но вот только нам совсем не по пути. Я вырываюсь вперёд, задевая того парня плечом, и далее пру уверенней танка. Вслед мне доносится “А зовут-то хоть тебя как?”, развеваемое по ветру. Отвечаю “Пошёл нахуй!” и стараюсь думать о лучшем. До дома добираюсь относительно быстро. На лице – вселенская усталость и задумчивость. Открываю входную дверь, раздеваюсь и сразу же иду на кухню, кладу надыбанное сегодня на стол. Батя тоже о чём-то задумался: стоит с пустым взглядом в майке-алкоголичке и курит в окно. Я опускаюсь на стул рядом. В такие моменты даже для меня он кажется немного пугающим. — Как прогулялся? — Спустя пару затяжек тушит сигарету и оборачивается, опираясь на подоконник. Теперь он лицом – ко мне, спиной – к ночному двору. Атмосфера в воздухе несколько напрягается, раздавая электроны направо и налево. — Нормально. — Никого не встретил? — Я готовлю ответ и нервничаю параллельно. Что-то случилось? Он злится? Знаю в душе, что отец бы никогда не ударил меня и не сорвался бы, но от этого не легче. — Наткнулся на одного пацана. Он меня в ДК позвал. У них там, кажется, сегодня дискотека. — А ты? — Я его нахуй послал. — Я в тебе не сомневался. — Мужчина добродушно усмехается и тоже садится за стол, расслабляя лицо и разглаживая тем самым мимические морщины. Воздух будто бы в миг разряжается и становится легче. Всё ведь хорошо? Они переехали, сейчас удачно устроятся и наладят быт. И будет как прежде. Так? Нет, не так. Неловкие волны всё ещё яростно атакуют пространство. Вопросы и проблемы не испаряются сами собой, если упустишь момент – лучше, может быть, уже и не будет. Решать нужно сразу. — Пап? — М? — Смотрит на меня, приоткрыв один глаз. — Давай по-чесноку. Какие планы на Казань? — А ты, сынок, как всегда. Ёмко и в лоб. — Он улыбается грустной и напряжённой улыбкой. Видно, что не хочет ни о чём говорить, но я принуждаю, ведь иначе – никак. Я уже не маленький мальчик которого можно наебать сказкой про “плохих дядь” и “друзей с работы”. — Врать тогда не буду, скажу как есть. Я молчу в беспокойном ожидании, будто бы жду своего приговора. Неужели сейчас озвучит, что нам попросту больше негде прятаться и совсем скоро всему пизда? — Ты же понимаешь, что это дело такое – вход рубль, выход два. Не можем мы сбежать отсюда в Америку или куда-то ещё и всё это забыть. Да даже если бы и могли… Бросать своих – это крысиный поступок. И не факт, что нас бы в Москве в такси не порешали эти свои же. Или чужие – тут уже без разницы. — Значит, ты возвращаешься к делам? — Внимательно слушаю, невольно вытаращив глаза. — Да, так и есть. — Тогда для чего мы приехали втайне? — Если о моём возвращении узнают до того, как я заставлю вспомнить о себе, новые авторитеты захотят пресечь проблему в корне, по-тихому. Наймут снайпера, начнут слежку. И ёбнут. Или подкараулят тебя в тёмном переулке, и сам знаешь, чем это закнчится. — Когда твоему близкому стреляют в спину – пули достаются двоим. — Вспоминаю отцовскую цитату и нахожу её очень даже к месту. — Во-о-от. — Берёт перерыв на короткий вдох. — Сначала навещу старых братков, увижу, как тут всё изменилось. Может, новых лиц встречу. Перед тем, как окончательно уехать в Якутию, я оставил всё на пару наиболее приближённых мужиков. Взял слово с них, что как только я вернусь – всё по-старому будет. Вот и выясним, по справедливости ли поступят. — А если окажется, что они мрази? Кинули тебя. — Сразу понимаю, что речь про “крышевание” двух рынков и тех кооперативов, которое он оставил на Сергёгу и дядю Митю. — Не окажется. Вах, ты сомневаешься в моей способности выбирать кентов? — Он лукаво улыбается. Веселится, блин, пока я тут распереживался весь и сижу с наверное уже красной мордой. — Сомневаюсь в святой простоте этих двоих. Я бы им… — Мой маленький Ваха совсем уже вырос! Беспокоится за меня и даже готов мстить, ух! — Не даёт мне договорить, подрывается и… Начинает безнаказанно меня щекотать! Я отчаянно сопротивляюсь и строю недовольное лицо. Не хочу, чтобы всё обращалось в шутку. Но отцовская способность за секунду сменять атмосферу в доме влияет сильно, поэтому сдаюсь и пытаюсь защекотать его в ответ. Уже не сдерживаясь, сам смеюсь в голос. Мы ещё дурачимся с десяток минут, после чего батя тактично напоминает, что пора бы помочь ему разобрать вещи и в целом привести квартиру в порядок. Уборке по ощущением уделяется колоссальное количество времени. Я уныло протираю полки и вычищаю полы, пока отец колдует над ванной комнатой. После того, как освобождается от своего занятия, отнимает у меня швабру и отправляет разбирать вещи в одной из комнат. На вопрос о том, какие такие вещи меня ждут, – кивает в сторону второй спальни. Открываю белую дверь со вставным стеклом и вижу на полу несколько больших мешков и коробок, некоторые из которых скрыты какой-то простынью. Сдираю препятствие, достаю складной нож и начинаю препарирование. Из первой же вскрытой коробки достаю… Видик. Срань господня. — Бать! Ты откуда видик украл? — Ору, надеясь, что меня услышат, и радуюсь, как младенец. — Да вот, перетащил пару всяких полезных штук, когда покидал родимое гнездо. Надыбал его года три назад у фарцовщика. — Капец… — Произношу уже себе под нос, вне себя от счастья. Попутно разбирая и другие вещи, нахожу гладильную доску, вешалки, какие-то ещё предметы быта и… Кассеты. Сегодня явно намечался хороший вечер. Без всяких там кудрявых обалдуев, нагло и беспринципно пристающих к честным людям и зовущих на дискотеку.