ʙ ʍоих ʙᴇнᴀх ᴛᴇчᴇᴛ ᴄᴇʙᴇᴩный ʙᴇᴛᴇᴩ

Резкий писк автомобильного гудка разрезает звуковое пространство. Кащей приоткрывает окно и орёт благим матом на какого-то бедолагу. Хотя, по сути, бедолагами сейчас были они – Кащей и Марат, которых только что отмудохали в кровавые сопли говнари из Дома Быта. И если лидер Универсама ещё живчиком, несмотря на рассечёное ебало, Суворову что-то совсем нехорошо. Так что кудрявый берёт ещё разгону, со всей дури вдавливая в педаль. Наконец краем глаза Марат замечает знакомый подъезд. Ладонь было тянется двери авто, но быстро принимает исходную позицию у рта. — Бля… Я сейчас блевану… — Эу, сам потом будешь до конца жизни тачку драить! — Кащей оперативно глушит двигатель и вытаскивает полумёртвого подростка из машины. Волочить просто так было хуёвым вариантом, поэтому решение закинуть его на плечо приходит само собой. — Квартира? Этаж? Ну всё, не делай из себя дохлую чайку, хорош! — Кологривый подбрасывает его немного, чтобы растормошить. — Представь, что Айгуль тобой будет гордиться. — Семидесятая… На третьем. Они преодолевают пару лестничных пролётов и наконец оказываются перед нужной дверью. Кащей подмечает, что выглядит она не дешёво и не сердито. Но, каким бы ни был унитаз, что белый, что из золота, в него ведь всё равно срут, правда? На дверь обрушивается стук. Открывает, однако, не отец Маратика. И не мать. Опа. Какие люди в Голливуде. “Люди” стоят в милом домашнем свитере и непонимающе смотрят. А ещё, с такого короткого расстояния сильно пахнут. Шоколадом. Обращают внимание на “груз” в руках кащеевских и беспокойно восклицают: — Марат, что за пиздец?! Парень даже не удосуживается поблагодарить Кащея, принёсшего домой в относительной целости его драгоценного брата. Он хватает Марат и уносит куда-то. По всей видимости, в ванную, потому что оттуда теперь доносится шум воды. Даже не взглянул на “спасителя” лишний раз и не вспомнил о том, что входную дверь прикрыть бы. Кологривый бы цокнул. Его даже на чай в благодарность не позвали. Ну ничё-ничё, он щас сам себя пригласит. Снимает обувь и прикрывает дверь, вслушивается. Других людей в квартире не наблюдается. Кащей проходит внутрь и опирается о дверной косяк ванной. Марат сейчас почти весь мокрый, но дышать даже будто бы стал увереннее. Сейчас парень, пахнущий шоколадкой, щупал его и постоянно спрашивал, болит ли. Проверял на переломы. Их, к счастью, не обнаружилось. — По желудку прилетело, наверное. Вот и тошнит. Состряса вроде бы тоже нет… — Внезапно оборачивается на Кащея и подозрительно прищуривается. Потом поднимается и уже во весь рост стоит вровень с ним. Смотрит так грозно. Ну обосраться и не жить. — Мальчик, это что за хуйня? Ты откуда моего брата избитого принёс? Кащей чуть не присел. Вот прям щас, на жопой на плитку кафельную. К нему только что обратились “мальчик”. Пиздец. Неловкий шок не дал преобразовать мысли и ахуй в слова, но их немой диалог всё равно прервал скорлупа. — Кащей, это Вова, мой брат. Вов, не кисни, там такая ситуация… — Рот закрой, не с тобой разговаривают. — Суворов-старший обернулся и в мгновение ока заткнул Маратку. Потом – снова лицом к Кащею. — Кащей, значит? А-а-а, так вы там все мотальщики? — Вова приподнял одну бровь, упёр руки в боки и в целом теперь походил на сахарницу. И будто бы стал ещё злее и опаснее. Но Кологривый, вообще-то, сам не промах. Он за улицу горой и в авторах уже вон сколько ходит. Несмотря на то, что очень молод и красив! Поэтому подходит ближе и тоже сводит брови в угрожающем жесте. — Послушай сюда, ты хоть в курсе, с кем разговариваешь? — Вова в ответ на это вскинул и вторую бровь. — Я этот район держу в ежовых рукавицах. Голос в мгновение ока сделался серьёзным, а из глаз сочится тёмный блеск. — Твой Маратка сам решил в эту движуху вписаться, понятно? Сам и будет расхлёбывать, не дитё. Он пацан, а не чушпан. А ты… Делает акцент почти что на каждом слове. Вслушиваясь в многозначительное молчание Вовы, Кащей в мыслях улыбнулся своей победе и продолжил: — В пацанские дела не лезь. Мало того, что тебя природа так обделила, что феромонами этими блядскими за версту воняет, так ты ещё и на серьёзного человека гонишь? Омежье дело – это… Парень в светлой кофточке тем временем вынырнул из ванной и в коридоре сорвал с крючка фиолетовый платок. Красивый, расписной, сразу видно, что приволок из Польши или заграницы какой. Затем возвращается обратно и под недоумённым взглядом Кащея мочит платок в раковине. — … дома сидеть, полы протирать… Договорить он не успевает. Мокрый платок летит в ебало со скоростью звука, если не больше, и сука, Кащею не то чтобы больно, скорее неприятно и мерзко пиздец. Похоже на ссаную тряпку. Маратка, видимо, понял, что дело пахнет керосином, поэтому сел в ванную и теперь в страхе прикрывается шторкой от братского гнева. А Вова не сбавляет напора. Кологривый отмахивается, пытается схватить наглеца за руку, да только тот проворнее. — Ты (удар мокрым платком приходится по шее), сука долбанутая (теперь в лицо), ещё раз ТАКОЕ мне на порог принесёшь (и снова удар), всю твою группировку на колбасу пущу! Входная дверь распахивается. Кащей летит жопой в бетонный пол падика. Перед его злым ебалом – не менее злой Вова. И эта его чёлочка удлинённая светло-русая. Модель, блять. — И не смей больше к этой квартире приближаться! Бах. Дверь с грохотом захлопывается. Мда. Познакомился с братиком Марата, получается. “(№:;.№;!(_;.”(,”);”_):№”(.:)(“.)№;!_.№;(%.!) pov Турбо Удар. Не давая опомнится противнику, делаю ещё один замах, но на этот раз целюсь в живот. Подлавливаю на слабости от внезапной атаки, перехватываю противника поперёк и сбрасываю на землю. Добиваю, но не до отключки. Он не предпринимает попыток встать. От него воняет слабостью. Правда от меня сейчас запах не лучше – пот, пропитавший старую водолазку, внутреннее, давимое мною беспокойство, и ещё немного чего-то природного. Мы не можем почувствовать, чем пахнем сами. Но однажды, в восьмом классе одна симпатичная девочка сказала, что от меня веет зелёным чаем. Никогда его не пил – всегда только обычный чёрный, самый дешёвый и на развес. Никита поднимает вверх мою руку. Это знаменует победу в спарринге. Хлопает меня по плечу и отправляет отдохнуть у борта, видит, что уже почти выдохся. Я не сопротивляюсь – послушно жму руку боевому товарищу и отхожу. Прислоняюсь к холодной поверхности борта и сажусь на корты. Здесь, в нашем мире, не существует понятия “истинности” как такового. Максимум, что вы сможете об этом услышать – какие-то зарисовки на полях страниц бульварных романов. В реальности со всем этим “половым распределением” немного сложнее. У каждого, кроме бет, есть свой индивидуальный запах, в который намешаны феромоны так, что определить вторичный пол становится несложно, если нос не разбит. И есть понятие сочетаемости запахов. Вот Турбо пахнет, как сказала та девчонка, как зелёный чай, а Вахит – как мята. Сочетается же? Конечно. Они друг другу подходят. Если долгое время будут вместе, их одежда, волосы, кожа, одним словом – всё в них пропитается запахами друг друга, и они смешаются. Получится зелёный чай с мятой. А Жёлтый почти ничем не пахнет. Кто-то из Разъезда пустил “утку”, что у него запах молока, причём не коровьего, а искуственного какого-то. Ну, такого. Как будто полуторапроцентного и, как его, “ультрапастеризованного”, что ли? Поэтому и не ощущается. Но приятнее было думать, что он просто пидр и чепушило, конечно же. И молоко с мятой ну вообще же не в кассу! Даже звучит странно. Но при этом Вахит сейчас всё равно вместе с уёбком этим ходит. До скрежета зубов злит. А Кологривый пахнет коньяком. Почти добротным, крепким. Только вот всё равно в радиусе километра от него несёт спиртом для всех по большей части, так что репутация алкаша была ему обеспечена с момента начала полового созревания. Жалко ведь его с другой стороны – ну с чем сможет хорошо сойтись запах спирта? С пропитой могилой. Вот он себя и хоронил успешно. И, видимо, весь Универсам заодно. У них начались эти безумные тренировки буквально сразу после разгрома от Дома Быта. Кащей разъярился идеей мести и объявил войну. Теперь если кого-то заметят на чужой территории, то пиздец "котёнку" капитальный. Правда, как быть Вахиту, теперь уже Зиме, который буквально живёт в тылу врага – неясно. Я, кажется, немного отключился, а когда наплывшая дрёма покинула сознание – в коробке почти никого не было. Кащей тряс меня за плечо и что-то говорил. Пришлось экстренно прийти в себя. — …, что-ли? Давай домой дуй, а то уснёшь на морозе и закончишь как дядь Миша. Я жмурюсь и встаю. Растягиваю слегка затёшкие, усталые мышцы. Идти никуда не хотелось, а в холодную пустую квартиру – так тем более. Но выбора особо не было. Бухать и укуриваться на пару с Никитой тоже было неохота. Поэтому жму ему руку, приобнимая за плечо, и мы расходимся. Волочу тело по улице как в бреду. Дело тянулось к двадцатым числам марта, но по ощущениям внутри весны как ни бывало. В голове одни лишь тёмные, безысходные мысли и беспокойство. Зеваю. Разминаю шею прямо по дороге. Несмотря не радужное время, настрой всё равно был какой-то ленивый. Решаю не скашивать путь до дома и иду какими-то петлями. Одна из таких петель встречает меня гаражом. Да не простым. На его холодную, ржавую стенку спиной опирается парень, в котором я мгновенно узнаю лысую равнодушную принцессу. Он сидит жопой в небольшом, остаточном от февраля сугробе, без шапки и с расстёгнутой курткой, в которую как-будто бы что-то прячет. Я стою прямо над ним, и он поднимает глаза вверх. Пялится. Благодарю всех богов, что со мной нет сейчас никого из наших, особенно Кащея. Иначе не снести мне было бы головы за дальнейшие действия. По всем пацанским законам я сейчас должен спросить Вахита за нахождение на чужой территории и развязать драку. Но, может существуют законы выше пацанских? — Ты чё здесь сидишь? — Всё, на что меня хватает. Выговаривать слова рядом с ним становится постепенно труднее, ведь порой я совсем не понимаю, как с этим человеком общаться нормально. — Не твоё дело. Иди куда шёл. Вахит хмурится, и явно не желает маленькой тайной делится. Но тайна предаёт сама себя: я вижу крохотного, высунувшего мордочку из куртки, котёнка. Который только что еле слышно пискнул. — Свали отсюда. — Продолжает меня отфутболивать. Но я никогда не отличался ни умом, ни сообразительностью. Посему подхожу ближе и сажусь рядом на кортаны, отчего парень дёргается. — Ты ж его так застудишь, и он сдохнет. — Сам ты сдохнешь. Я его согреваю. — В подтверждение своих слов плотнее запахивает дутую куртку. А я замечаю, что в своей речи он намерено глушит букву “р”. — Ты картавишь? Это так мило. — Я автоматически улыбаюсь этому открытию. Это почему-то кажется таким “урурур”: картавящий Вахит. Правда, стесняющийся своего дефекта речи. Он смотрит на меня как на врага убийственным взглядом. — А ты когда улыбаешься, то на питбуля похож. Или на мопса. Это собаки такие. Стрёмные. — Снова принимаю недовольное выражение лица. В отместку решаю сменить тему. — Чё с котёнком этим-то? Зима переводит взгляд на пищащее периодически животное и тяжело вздыхает. — Я бы домой его забрал, но у меня у бати на шерсть аллергия. А здесь не могу бросить. Он помрёт же. — А ты почки себе отморозишь и тоже помрёшь. — Вахит недовольно фыркает. — Опять же – иди куда шёл. Желательно подальше отсюда. — Это мой район, и ты меня прогоняешь? — Мне похуй. Какое-то время молчим. Вдруг я вспоминаю про качалку, и что туда в теории можно пристроить бедное животное. Там не шибко хорошо, но лучше, чем на холоде. Поэтому я тянусь к Вахиту и хватаюсь за куртку в попытке забрать оттуда котёнка. Я уже взял, но Зима тоже держится за него. Недовольный, что пиздец. — Я его в качалку отнесу к пацанам. У нас там тепло. — Тяну на себя. — Эти долбаёбы его сожрут. Или Кащей в пьяном угаре наступит. — Зима тянет котёнка в ответ, из-за чего тот пищит. — Ты щас его сам раздавишь, долбаёб. — Это ты начал! Я ловлю крупицу азарта и переключаюсь на запястья Вахита, перехватываю вместо котёнка их, и пытаюсь прижать к земле, чтобы выиграть потасовку. Он не желает проигрывать: выкручивается из захвата и ловко переворачивает меня, прижимая весом к снегу. Кот прислоняется к гаражу в ахуе, пока мы возимся, как дети. Вскоре это действительно становится развлечением. Я тянусь руками к животу Зимы, неожиданно начиная его щекотать. Явно не ожидал такой атаки! Ведь у него невольно вырывается улыбка, и он со смехом пытается меня отстранить от себя. Я пользуюсь моментом и выползаю, глаза натыкаются на мини-сугроб. Хватаю голыми ладонями снег, быстро скатываю в шарик и бросаю Вахиту в лицо. Он фыркает, хитро ухмыляется и тоже сооружает снежок, после чего мы уже перебрасываемся маленькими снежными кусочками какое-то время. Но вскоре ему надоедает мокнуть и он решает остановить меня раз и навсегда, подползает ближе в попытке навалить льда за шиворот и ознаменомать собственную победу. Почти получается, но я перехватываю его и валю на снег, прижимая за запястья. Мне самому становится до ужаса весело и беззаботно, и эту же детскую радость я с удивлением нахожу у Зимы в глазах. Он смеётся до ужаса мило. В нос забивается аромат мяты, и от него становится так спокойно и хорошо, хотя казалось бы, куда уже лучше. — Всё, всё, ты выиграл…! — Произносит, захлёбываясь в буквах, и я с радостью отмечаю, что букву “р” он в речи больше не глушит, и картавит теперь в полную силу. Я невольно наклоняюсь чуть ближе, и наши лица разделяют сантиметров десять. Сейчас, в моменте, не существовало Универсама и Дома Быта, не было нелепых уличных загонов. Были только наши улыбки и горящие взгляды. Вдруг его глаза начинают ошалело шарить по мне, от подбородка до волос на голове, а лицо вновь принимает сосредоточенное выражение. Он дёргается подо мной в попытке вырваться. — Нас могут неправильно понять, если увидят, лучше… — Да, точно. Ты же с Жёлтым мутишь. С чужими альфами обниматься как-то странно. — В сердце проступает укол ревности, отчего слова сочатся ядом. Отпускаю его и отстраняюсь. — Ты сам это начал. — Не могу знать, про что он: про котёнка или про то, как между нами завертелось что-то странное. — Проехали. Мы молчим ещё несколько долгих минут, прежде чем я режу тишину ножом. — Я могу забрать его к себе. Я живу с отцом, но он редко дома бывает. — Давай. — Смотрит на меня доверительно так, отчего мгновенно теряюсь и не знаю куда себя деть. Или ему всё равно, а меня просто душит паранойя. Забираю зажавшегося у гаража котёнка и укладываю его себе под телогрейку. Вахит пристально наблюдает. В тот момент когда уже ухожу, слышу позади шаги. Оборачиваюсь. — Что? Вдруг ты живодёр, и собираешься его утопить и сожрать. Я должен последить. — Ну пошли. — Хмыкаю, равняюсь с ним и теперь мы вместе идём по прямой дороге до моего дома.

Ла-ла-лай

Ла-ла-ла-ла-лай

Лай-ла-лай

Ла-ла-ла-ла-лай

Лай-ла-лай

Ла-ла-ла-ла-лай

Ла-ла-лай

Ла-ла-ла-ла-лай

Я всё ещё периодически оборачиваюсь и шкерюсь, потому что беспокоюсь, что нас могут увидеть. Но Вахит ведёт себя так, будто вот так вот идти со мной ко мне же домой – совершенно нормальные будни. И я заражаюсь от него этой тупой уверенностью, что всё идёт, как должно. Все пятнадцать долгих минут пути мы проводим в благоговейной тишине. А я запоздало понимаю, что с Зимой и помолчать на самом деле в радость. Открываю подъездную дверь перед ним, пропуская вперёд, на что он забавно цокает. Но всё равно проходит.

За то, что только раз в году бывает май

За блеклую зарю ненастного дня

Кого угодно ты на свете обвиняй

Но только не меня, прошу, не меня

С отцом мы живём на первом этаже, так что быстро достаю звенящие ключи и отворяю дверь. Вахит с интересом оглядывает небогатый интерьер прихожей. Разувается, пока я закрываюсь, и деловито проходит внутрь. — Куртку хоть сними. — Не хочу. — Вот. В этом весь Зима. Не хочет, и всё тут. Я раздеваюсь до майки-алкоголички и вытаскиваю из куртки котёнка, который уже успел согреться под моей телогрейкой и кофтой. Прохожу в свою спальню и сажу его на кровать. Кот смотрит на меня, я – на кота. Иска, буря, безумие. Вахит подкрадывается сзади, отчего вздрагиваю. И тоже пялится на подобранное животное.

Этот мир придуман не нами

Этот мир придуман не мной

Этот мир придуман не нами

Этот мир придуман не мной

— Его помыть бы. — Вот ты и мой, а я чайник поставлю. — Уже собираюсь свалить по-тихому на кухню, как меня останавливают за плечо и тянут на себя. — Хрен там, он теперь твой, так что пошли. И мы берём кота, полотенце, обычное хозяйственное мыло. И идём вместе купать сегодняшнее приобретение. Я мужественно сажаю его в чугунную ванну. Понимаю, что гнуть спину – не вариант, потому снимаю спортивные штаны, наблюдая мстительно, как морщится Вахит. Намыливаю брыкающееся адски животное под его брехтение. — Схренали мой? Общий получается. О, смотри, это мальчик! — Дебил.

Придумано не мной, что мчится день за днем

То радость, то печаль кому-то неся

А мир устроен так, что все возможно в нем

Но после ничего исправить нельзя

Вахит направляет струю из душа на барахтающегося “мальчика”, а после того, как он был вымыт, я уношу его и заботливо вытираю полотенцем. Перемещаюсь снова в комнату, рассматривая нового её жителя. — Надо его назвать как-нибудь. — Снежинка. — На ковёр рядом уселся Зима и пытается теперь погладить кота за ухом. — Фу. Во-первых, оно девчачье, во-вторых, Жёлтому будешь так детей предлагать назвать. — Ну точно дебил. — Давай Анубис. В честь египетского Бога. — И как ему дальше жить, по утрам на газету срать не говном, а золотом? — Я раздражённо фыркаю, а он только веселится. — Он трёхцветный, это значит удачу. И вообще, такие коты – это редкость. Назовём Везунчиком.

Этот мир придуман не нами

Этот мир придуман не мной

Этот мир придуман не нами

Этот мир придуман не мной

— Звучит как кличка кого-то из Универсама. Если уж с удачей… Тогда Дракон. — Дракон? — А что, во всех забугорных сказках драконы всегда в плюсе. И при золоте, и при принцессе. Всегда им везёт. — А-ха-х, ну точно. Дракон? — Я поворачиваю мордочку кота на себя, и он мяучит в ответ. Улыбальник у меня трескается. — Смотри, он согласен! — Он есть просит. — Вахит в который раз закатывает глаза и уходит. Хлопает дверцами кухонных шкафов и от холодильника, пока я тискаю Дракона. Зима возвращается с тарелкой и пакетом молока, которое в оную выливает. Котёнок, явно приобрёвший силы жить, спрыгивает с моих колен и шагает по направлению к еде. — Слыш, я из этой тарелки ем! — Ничё, потерпишь.

Один лишь способ есть нам справиться с судьбой

Один есть только путь в мелькании дней -

Пусть тучи разогнать нам трудно над землей

Я сижу, упираясь локтями в колени, а Вахит снова на ковре. Мы смотрим на жадно пьющего молоко Дракона и умиляемся. Он всю морду перепачкал уже, так что, его вполне возможно придётся мыть опять. — Приходи его проведывать. Раз уж он общий. — Вырывается против воли, отчего хочется отрезать себе язык. — Я приду. — Слышится неожиданно в ответ, и я натыкаюсь на его хитрую ухмылку с превосходством, написанным на лице. Но можем мы любить друг друга сильней Этот мир придуман не нами Этот мир придуман не мной