ʙ ʍоих ʙᴇнᴀх ᴛᴇчᴇᴛ ᴄᴇʙᴇᴩный ʙᴇᴛᴇᴩ

Биение сердца отстукивало секунды, точно и чётко, будто часы с кукушкой. Тук. Тук. Тук. Тёмные, карие глаза напротив меня. Смотрят горько и выжидающе. С осознанием ситуации. А мне хочется кричать. Я стою прямо перед ним и еле сдерживаюсь, чтобы во весь голос не заорать “Ну и хули ты тут расселся?!”. Беги, вставай, дерись, примени парочку своих невероятных приёмов рукапашного, чтобы все ахуели. Но нет. Не хочу думать, что он не встаёт, потому что ему всё-таки что-то отбили. Кащей, словно не евшая тысячу лет гиена, стоит сзади, аурой своей замогильной подталкивая к непоправимому. Не даёт и шагу ступить назад. Стискиваю кулаки. Я прекрасно понимаю, как и все здесь присутствующие, к чему всё идёт: меня не отпустят без мести Жёлтому и его “Снежинке”. Это могло бы быть проверкой на крысу, однако Кащей настроен серьёзно, видно по его разъярённому еблу. Но, сука…. Не могу. Не могу так поступить, тем более с ним. С Вахитом. Человеком, который с первой же секунды по необъяснимой причине запал в душу и никак не желает оттуда вылезать. Несмотря даже на то, что этот самый Вахит сейчас принадлежит другому альфе и даже другой улице. Я не могу просто взять и унизить его здесь так. В душной качалке, под взглядом стольких пар глаз. Стоп, точно. Они же смотрят! Ещё с секунду сверлю взглядом пол и оборачиваюсь к Кащею. — Свидетелей убери, если хочешь око за око. В “Снежинке” же не было содома на десять человек, так? Он скрипит зубами и улыбается шире, всё больше на гиену становясь похож. Смеётся, путаясь в нотах. То ли от нервов, то ли высек все мои намерения и все мысли рентгеном просветил. — Дёма, давайте погуляйте со скорлупой. Ну, ты понял. Выдыхаю. Почти сработало. Четыре фигуры удаляются, захлопнув двери, и вскоре их шаги уже не услышать. Осталось дело за малым… Нужно выиграть время. — Ну, и чё стоишь? Или тебе помочь? — Кащей подходит к Вахе ближе, почти вплотную. — Руки, может, подержать? — Ржёт. — Ты раньше не был таким. — Он дёргается нервно. Под кожей начинают ходить желваки. — А каким я был? — Ты не заставлял насиловать чужих омег, ты… — Чужих? — Подскакивает ко мне и вцепается в ворот куртки. Мне становится труднее дышать, но вида я не подаю. — А Маратка – чей? Он был наш пацан. Это брат Вовы, блять…! — Разрешал Лампе котят в качалке подкармливать. Когда Пальто менты прижимали, сам же первый свою куртку отдал. А в декабре перед Новым Годом четыре часа в очереди отстоял, чтобы скорлупе принести мандаринов…. — Закрой ебало! — Он со всей дури за ворот вдавил меня в стену. Это мой шанс. Одним резким движением вытягиваю руки и вцепаюсь в тёмный Кащеевский плащ, затем – просовываю ногу вперёд и ударяю под колено. Мы оба валимся на пол. — Вахит, съеби! — Действительно подрывается. Секунда у него уходит на то, чтобы поднять на меня полный непонимания взгляд. Но жизнь, видимо, учила пользоваться тем, что дают, поэтому Зима в мгновение ока напрягает последние силы, чтобы сделать разворот на сто градусов и подлететь к двери. Мы с Кащеем продолжаем в борьбе кататься по полу. Одежде – пиздец. Но когда это волновало пацанские разборки? Скашиваю взгляд, вижу, как Вахит распахивает дверь качалки, почти что выдыхаю с облегчением, ведь: ого! мой план удался, и я пусть и получу адовый нагоняй, зато спасу моего Ваху от сломанной жизни… …Как вижу ебало Дёмы. Прямо в дверях, напротив омеги. И ебучий качок вталкивает его обратно и закрывает дверь. Кащей подо мной заливается полубезумным хохотом. А я – чувствую себя блёклым кувшином с ничем. Где-то на этот моменте у меня не осталось даже привычных мыслей. Даже на банальные “а может” сил не хватало, будто в баке бензина осталось пара миллилитров. Кащей, сука, поставил ловушку, в которую я от паники и безысходства удачно угодил. И я даже не стану пытаться утешить себя надеждой, что вообще существовали какие-то другие пути, помимо прямого полёта в капкан. Демид хватает омегу за руку грубо ведёт обратно. Под гиенистые вопли Кологривого я смотрю на него. “Извини” “Я пыталася” “Я делаю всё, что в моих силах, правда! Я готов подставить любую часть тела, лишь бы ты оказался в порядке. Прости-прости-прости. Пацаны не извиняются, но вдруг рядом с тобой я обращусь в мужчину?” Внезапно приступ истерического смеха прекращается. — Слабовато, Валер. — Он выбирается из-под меня и встаёт. Разминает затёкшую шею. — Самое время спросить, отшиваться будешь как пацан, или как чушпан? Не реагирую. — Алё, Ва-ле-ра! — Щёлкает перед лицом пальцами, пытаясь вернуть в чувство. — Ты хоть понимаешь, чё щас творишь? Молчу. — Я понять не могу, тебе настолько похуй на то, что Марату жизнь испоганили и вход на улицу закрыли? Тот кто причастен к этому сейчас перед тобой стоит, Турбо. И ты его за-щи-ща-ешь? Не знаю. В голове и пустота, и мушиный рой. Может, я действительно неправ? Кащей же ровным пацаном был, никогда пургу не молол, делал всё по чину. Старшим братом мне был. До смешного: мы даже оба кучерявые. — Так, ладно. Закрыли тему. Тебе эта ведьма, видать, совсем мозги промыла, придурок. — Опускает намеренно слово “влюблённый”. Видимо, Кащей в моих глазах что-то такое увидел, признающее ошибку, или по старой памяти решил ухватиться за веточку надежды, поэтому продолжает. — Ничё-ничё, щас вылечим. Не можешь так справедливость восстановить? А мы по-другому сделаем. Жестом показывает Дёме “вниз”. Тот – амбал и послушная собака, ставит его на колени. Вахит начинает сопротивляться, выворачиваться, но этому тестостероновому перекаченному пиздецу что он, что я, что сраный Терминатор. Кащей за шкебот меня берёт и подводит к ним. — Кусай. — Что? — Нет. Да ну нахуй. — Ставь метку. — Наклоняется и шепчет так, чтобы Демид не услышал. — Последний шанс, Валер. Пользуйся, пока я даю. Метки в нашем мире имели сакральный смысл. Альфа прокусывает омеге железу естественного запаха на шее, туда попадают частицы его слюны. Укус заживает, но след зубов всё равно остаётся шрамом. И жизнь после этого делает тот ещё кульбит. Во-первых, омегу физически (особенно во время течек) будет привлекать только тот альфа, чей укус он носит. И хуже всего становится, если альфа умирает или просто отказывается от “выбранного” – во время течки омега может в бреду до изнеможения звать своего партнёра, если он так и не откликнется – придётся гореть в агонии без возможности снять возбуждение. Во-вторых, привлекать начать может не только тело. Что только жестокая мать-природа не придумала для привязывания людей друг к другу и размножения. А самое отвратное – на альфу это никак не влияло. — Зачем? — Задаю тупой вопрос. — Валера-а, не тупи. Жёлтый ахуеет, если увидит. — Всё так же тихо. На метку соглашались только отчаянные дуры и дураки. Это буквально связывание себя с человеком на всю жизнь, что бы с ним не случилось. Казалось бы – великая любовь! Трахаться только с ней-ним, и больше никем. Один на всю жизнь. Но нет. Это всегда слёзы и истерики в будущем. Реальность отличается от хороших концов тупых бульварных романов. — Давай. Кащей с Демидом держат его вдвоём. Ему всё равно удаётся как-то крутить башкой и изворачиваться. Но меня ждут. И я наклоняюсь, легонько держусь за плечо огромной куртки и кусаю. Попадаю криво и смазанно. На стык шеи и плеча, но чуть больше уходит в шею. Вахит кричит незнакомым голосом. Должно быть, метка – это действительно больно. Глупо сказал, конечно это просто пиздец как больно – я чувствую капиллярную кровь на зубах. Несмотря на какофонирующие звуки (кричащий Вахит, пыхтящий Дёма, шуршащая верхняя одежда, трение о пол), всё как будто бы пропитано звенящей тишиной. Вынимаю зубы, провожу один раз языком по ране, быстро зализывая. Отстраняюсь. Метка легла даже не ровно вдоль, а по диагонали. Ну, у нас с ним всё дорогу всё выходило криво, начиная со дня первой встречи. — Красава. Дебил. И никак иначе. Нужно было за километр не подходить к этой Ледяной Принцессе – так бы она сейчас и дальше сияла красивыми снежинками. И возможно, была бы счастлива. Пусть даже с Жёлтым, главное счастлива. — Турбо. Выкинь его у “Снежинки”. Механически поднимаю на ноги задыхающегося Зиму. Выхожу из качалки, оставляя главных “борцов за справедливость” одних. Осматриваюсь. Темно, как в заднице у негра. Разворачиваюсь. Маршрут перестроен. Мы минуем дома два, затем – пристройку в виде нескольких гаражей. — Куда…? — Сейчас поздно очень уже. Переночуешь у меня, батя всё равно на заводе. Завтра провожу до вашей базы, если хочешь… — Я тачку у Вадика угнал, на ней доберусь. Сам. — Тихо выдыхает. Даже не злится. Хотя должен наверное сейчас был кричать и плакать. Закатывать истерику. Хотя какие тут истерики. Уже всё и так сделано. Назад не воротишь. — Нормально себя чувствуешь, после того, как это сделал? — Ну вот. — Лучше так, чем тебя Кащей с Дёмой бы по кругу пустили и арматурой забили. Насмерть. Слушай, я пытался… — И не вышло. Какая тогда разница, пытался или нет. Он прав. И неправ одновременно. Мы останавливаемся. Разворачиваюсь на него. Лицом к лицу, друг напротив друга. Вахит. Ты не представляешь… Не знаешь, что я сейчас чувствую. Во мне тысячи игл, которые мысленно я блокирую, отражаю любые атаки, чтобы не сойти с ума. Когда твоих любимых жарят на вертеле – ожоги достаются тебе, слышал такую поговорку? Я представляю, что ты сейчас чувствуешь. Как тебе неловко и стыдно будет завтра, или послезавтра, да в любой другой день, когда ты решишь открыть эту тайну Жёлтому. У вас ведь любовь? Любовь, да? Я надеюсь, что он тебя уважает. Покупает пирожное-картошка, балует и целует в лоб перед уходом. Невинно и искренне, как делают только с настоящими чувствами. Потому что я бы так и поступал. Он, наверное, настолько идеальный, что примет тебя и с меткой. Вы обязательно это победите и уедете в ебучий медовый месяц в Грузию. Ты восстановишься, переживёшь этой насилие. Обязательно. Только будь счастлив, и я у дьявола на ковре готов подписать любые бумаги, лишь бы так и было. Я недавно ведь понял смысл этой фразы: “Если любишь – отпусти”. Я люблю тебя. Что может раздолбай-группировщик знать о высоких чувствах? Наверное, я парадокс или исключение. Люблю. Так сильно. Что могу написать тебе оду, поэму, повесть в духе “Война и мир” на две тысячи страниц мелким, убористым почерком; устроиться на нормальную работу, да хоть на сраный батин завод, чтобы купить нам домик в деревне и пони, ты ведь признался мне однажды, что в мире-без-говна хотел бы завести себе пони и ухаживать за ним; я готов становиться чуть лучше, возможно, не так много орать матом и быть менее бешеным псом Кащея, быть более “серьёзным парнем”, тебе ведь такие нравятся?; узнавать тебя лучше и лучше, подбирать слова, не бесить тебя так сильно, провожать тебя до подъезда и возможно даже дарить цветы (ты никогда не говорил о них, но я уверен, что ты обожаешь всякие домашние фиалки в горшках); высиживать с тобой все два часа документалки про чёрные дыре в космосе, которую ты так активно рекламировал, хоть и знал, что у меня нет видака, и не жаловаться; доставать для тебя иностранные жвачки, любые, хоть с комиксами про дональда дака (ты так часто смеялся, что у нас с ним одно лицо); когда ты плачешь, прятать у себя в плече, а если мне случится разреветься, не отталкивать тебя и дать закутать в твою эту тупую огромную куртку; часами обсуждать с тобой предмет праведности взглядов Ленина на коммунизм и Сталинские репрессии, даже если наш спор меня утомит, я не прервусь, просто дам тебе выиграть, ведь ты так обожаешь историю и так расстроен, что не с кем её обсудить; Плутая в метелях полуденной пыли, я готов быть хоть Проспектом Есенина, хоть Тупиком Маяковского. Бесконечно преклоняться перед ледышкой твоего сердца, медленно, постепенно, слабым дыханием отогревая его от многолетней мерзлоты. И я готов продолжать бесконечно. Но не знаю, готов ли ты это слушать. Я ведь тебе совсем, наверное, не интересен как кто-то, кто может любить. — Марат брат Вовы, это про Вову, который Суворов? — Да. Ёжится. — Пошли. Уходит вперёд. Сам помнит дорогу до моего дома. И я за ним. (%)”;№””№)%(№”_(;%№_%№” Дверь открывает Вова. Он обеспокоен и почти что в ярости. Кажется, обзвонил все морги. Кащей стоит на пороге с Маратом. Младший-Суворов всё ещё не в порядке и просто молча тупит. Вова прямо через открытую дверь бросается, обнимает брата, вцепляется со всей силы. Что-то говорит про то, как сильно волновался, и какой Марат гандон. Кащей подталкивает легонько их внутрь, закрывая за собой дверь в подъезд. Новость не должна разлететься дальше нескольких ушей. — Марат, ну где ты был? Марат…? — Натыкается на его пустой взгляд. — Вов. — Никит? Объясни, блять, что за дерьмо… — Жёлтого знаешь из Дома Быта? Вадик зовут. — Ну? — Смотрит подозрительно. — Кто-то из его шавок увёз в “Снежинку” и там не по-человечески поступил. Отшивать твоего не будем, просто лучше в качалку больше не ходить. Мы отомстили… Вова пытается осмыслить информацию. Переводит взгляд с одного лица на другое. Вновь натыкается на опустевшего Марата. Это больно осознавать. В какой-то момент он не выдерживает, слёзы сами, без спроса начинают выкатываться из глаз. Он стискивает брата в объятиях, прижимает к себе, повторяет несколько раз, будто в горячке: — Маратик, зайчик… Ну как же так? Марат не сопротивляется. Кащей подходит ближе и обнимает их обоих. В немом обещании всё исправить, помочь хоть как-то семейному горю. Кончики пальцев на руках немного трясутся. — Вова… Вов, я им отомстил. Слышишь? Они теперь сами говно жрут. И мы им ещё отомстим. Вова, пожалуйста… Суворов-старший переводит измученный взгляд на Кащея. — М? — Я люблю тебя.