Проклятое отражение

Их новый командующий, вымотавшийся и на кого-то накричавший, лёг спать, когда посмертно заиндевевшее тело госпожи Теодоры всё ещё было там. Потом её аккуратно и со всем почтением вынесли слуги. Однако. Так между собой говорили рослый горничный и карга-управляющая сервиторами тётушки Хе́льги — вызнали, исходя из слухов у блюстителей, заступивших на пост неподалёку от прошедшей мимо процессии: люди в ней словно хотели поскорее разделаться с трупом. Скрыть, что владыки могли быть смертны. А́йвёр Сигрундо́уттир не поверила во всю эту чушь. Мало ли что болтали — корабль тогда сошёл с ума. Клубку негде упасть — вляпаешься в предателя, еретика или глупца. Невинных средь офицеров она не искала — облажались катастрофически все. Особенно сенешаль и уже покойный архимилитант. Кого понимала утрату — дети. Но главная портниха — уже «его» светлости — не собиралась скорбеть дольше необходимого: трудов невпроворот. Единственное препятствие — понятия не имели, с кем предстояло сойтись. Какие слова будут правильны, а противоположные им сродни плевку в лицо. Печалился ли молодой — судя по всему, она ещё просто не видела на минувший момент — господин по внезапно скончавшейся в тот же день обретённой родственнице? Стоило ли вообще об этом упоминать во время встречи? А может, Версериан похлопотал? Сплошные сомнения. И даже сейчас, когда они с тётей сидели рядом с ним в уже постепенно обставленной после бунта комнате, — ощущения остались неоднозначными. Хотя бы из-за того, что она банально не видела его глаз, спрятанных за тёмными визор-линзами в изящной оправе. Не знала, изучал он их или сомкнул веки. Будто проблемы куда-то исчезли, если не думать о тех. Но вот. Опосля приветствия и того, как они проследовали в основную часть покоев, все трое просто заняли места друг напротив друга, а затем воцарилась всепоглощающая тишина. Айвёр понимала, что уйти они уже не могли, но и сделать первый шаг не решалась. — Я знаю, я страшно красив, — Лорд-капитан опустил чуть вздёрнутый подбородок, наконец посмотрев на них прямо — насколько позволили непрозрачные стёкла, чтоб попробовать нарисовать ему провалы в черепе. — Но давайте начнём, отложив сей факт ненадолго. Вероятно, вы подумали, что я вас игнорирую, тем не менее, всё куда проще — я просил за вас, леди. Видела — облачён во вчерашнее. Кровь бурыми высохшими кляксами и каскадом мелких брызг покрыла большую часть помятой сутаны. В отличие от хорошо расчёсанных прядей – на сгибе правой кисти вместе с тонким позолоченным браслетом-змейкой затаился шнурок для волос. Там же кольцо. Окружавший бардак имел флёр. Где-то за спиной снова проскрипели сервы и запыхтели уборщики, которым отключили уловители звуков в имплантах. Как же не догадалась! Священник. Молитва. Они уже хотели ответить, но повелитель успел остановить махом. — Прошу прощения, но важнее, — мужчина мягко продолжил слагать, расцвётши в нежном нахмуривании. Почти простонал: — Можно ли сделать свет люменов потише? Там, откуда я, звезда не терранского типа и испускает сияние высокого диапазона. Вчера пришлось стать привлекательной добычей ночных палачей — накрылся подушкой, а сверху и одеялом. Тётя всё так же молча медленно переглянулась с ней. Но вдруг подскочила, чуть не запутавшись в чёрно-белых шуршащих юбках. Начала суетиться. — Конечно! Конечно, милорд! Стремительным шагом её попечительница проследовала к одному из шкафов рядом со шлюзом входа. Протиснув ладонь за него, начала что-то делать. В комнате потемнело. Теперь лампы испускали скорее блеск свечей во мраке, чем интенсивное излучение, напоминавшее полдень. Как только названная матерь вернулась обратно, Торговец снял окуляры. Проморгался, без опаски осмотрев их. Взор отдавал странной поволокой, будто тот всё равно где-то там, далеко. Или созерцал аж насквозь. Странным образом избыток теней придал ему некоторую толику шарма. Под их вуалью он будто светился из-за остаточных бликов на тёплых цветах одежды и кожи с власами. Складки рясы тоже обманчиво разгладились. А кровь врагов, отпечатавшаяся ранее, воплотила витиеватый узор. «Эти инопланетники знали, как скрыть недостатки. Классика иллюзий», — неожиданно отметила для себя. Видение мира чрез призму занятия — художницы по костюмам, модистки, швеи — не преминуло напомнить, для чего лично она здесь. Может и правда не лгал, захотев выставить себя с выгодной стороны. — Сердечно ацгио, «благо приму». Можно и приступать. Мы не представлены… — начал было их собеседник. Кажется, хотел промолвить нечто ещё, но… — Я, ваша светлость, Надзиратель Покоев — Хельга Эйдлигю́р. Если Абеляр отвечает за дела на корабле и всяких смутьянов, то, не побоюсь похвастать, всё, что вы видите вокруг, — только моё маленькое королевство, — тётя живо зажестикулировала, указав одной рукой на себя, а второй поправив выбившиеся из-за украшенного обода каштановые кудри. Подтянутое за два века несколькими операциями скуластое лицо озарила идеальная белозубая улыбка. — Служки и прачки всего корабля повинуются мне. Достану вам что угодно для открытого и личного пользования. И в ладах с растяпой Янрисом. Ему мороки и так по макушку. Больно схватила чуть выше локтя, напомнив сложить пальцы в приветственном тайном жесте династии. — А это моя племянница, Айвёр Сигрундоуттир. Она поможет вам со всем, что касается одёжных дел. Хлопнув по коленям, Хельга умолкла. Вновь повисла явно неловкая тишь. Проповедник на прозвучавшую ранее оптимистичную тираду только скептично изогнул фигурную бровь, склонив голову набок. Вздохнул. Не сумел совладать с разочарованием или сделал это специально? — Мне нравится, — лаконично ответил, переведя взгляд на притихшую виновницу обсуждения. Айвёр покраснела, поняв намёк. Прикрыла нижнюю часть лица альбомным листом. Не так! Не так, дьяволы забери! Вот опять! То самое минное поле. Схожего и ожидала (почти). Радовало одно: сама ещё не подставилась под удар. — Думаю, знак свыше, что мне необходимо начать привыкать к вашим традициям представления об этикете, — наконец сказал последний из фон Валанциус. — Но для того мы сейчас и здесь. Хорошо. «Это надолго», — вдруг осознала, но в мыслях не оказалось скуки иль обречённости. Прорезался интерес. Он начал загибать пальцы без помощи второй руки. Один уж прижат к внутренней части ладони. Впился до алого треугольника от длинного ногтя-стилета — заметила, потому что подсветка над аналоем отбрасывала больше мерцания. Регулировалась отдельно. К любопытству пристроилась крупица внутреннего злорадного ликования. Кажется, сейчас тётку поставят на место. — Женщины на моём мире представляются, только если их спросят. Как я успел посмотреть, исключая иерархию должностей, здесь все говорят на одном уровне. Что же, терпимо. Вам повезло — я в относительной мере презираю тамошний консерватизм, — третий палец. Расслабленное воззрение свыше. — Далее. Фаврэ́, «прошу», зовите меня «ваше преосвященство» — только самым близким из свиты будет позволено предыдущее обращение, как и «синьор» вкупе с именем. Вы не находитесь ни в бою, ни на приёме у аристократа, миряне. Так будет славно. На судне наверняка есть старший исповедник — небольшая вольность. — Разумеется! — тут же согласилась с ним тётя, закивав. Прижала тонкие руки, не знавшие мозолей, к глубокому декольте. — Однако… — Моё имя Диан Гратия, — таран, не удостоив вниманием ни фразу, ни жест: не сработало. Закинул ногу на ногу. Айвёр отметила белёсый цвет тонких летних сапог с небольшим каблуком — с цивилизованного мира, где не знали морозов. — Кратко: я не из знатного дома до обстоятельств последних дней, но за фамилию рода польщён. Любезно, госпожа Эйдлигюр, услышьте, не перебив. Иначе первыми моими приказами будут отнюдь не полёт к новым звёздам и необходимый лишь черни траур по матроне — мы все это знаем, — а отрезание вашего языка с запрещением навсегда ставить голосовой преобразователь. Возьмите пример с вашей прелестной нестеры. Кротость идёт всем — и отрокам, и старым девам. Последнее, потому как уж вижу, что вы вся горите, и пламень тот вовсе не страстного греха, а другого, — передайте Мастеру Кухни поклон. Лёгкая вырезка грокса на завтрак, несмотря на свою простоту, по понятным причинам незнания моих вкусов, была восхитительна. Правда, добрый сэр вусмерть смутился вопроса о частоте приёма стайгерова молока. И сбежал прочь! Жаль, хотелось ещё что-нибудь на десерт. Я закончил. Можете говорить. — Ваша све… Диан опустил голову, опять уставившись прямо. — Ваше преосвященство, — Торговец одобрительно — ломано, схоже с гримасой нервокалеки — улыбнулся исправившейся экономке. Откинулся на высокую спинку кабинетного трона. — Я… мы… Готовы повиноваться. Обязательно передам ваши похвалы. Осторожно высунув нос из-за пергамента, Сигрундоуттир внутренне завопила, как будто возвратившись в детские годы. Лишь разок она видела ложную мать такой. И это произошло лет пятьдесят назад, когда оная случайно застукала покойную Лорд-капитана за личным занятием постельного толка. Растерянная, абсолютно выбитая из колеи, задрожавшая в ужасе ожидания кары. Здесь ж дикий гнев. О чём там трепались другие? У фон Валанциус ещё не было служителей Министорума? В сравнении с Хельгой, даже учитывая разницу в возрасте, почудилось, будто воздействие самого духовного склада двадцатого наследника заполнило всё вокруг, — тени сгустились, обещали вцепиться и поглотить. Моё царство. Моя гавань неги. Вон. Вон! — Ах, да. Видите, вы прервали, и я позабыл. Также надеюсь, что после нашей беседы с юной леди за те часы удастся уведомить верховного исповедника о моём желании встретиться с ним или ней в соответствующей положению этого слуги Трона богомольне, — уже склонился вперёд, приблизившись. Совсем рядом. Защёлкал пальцами, словно исполнив движение танца. — Обязательно скажите заранее, если это женщина! Я не шучу. Законы моей родины под обещанием казни воспрещают тем иметь отпускающий службы сан — мне со всем тщанием до́лжно будет подготовиться к разговору. Подобрать слова, дабы случайно не уязвить. «А это он цедит их, значит?» — промелькнуло ненавязчиво в голове. Айвёр лихорадочно попыталась припомнить, когда последний раз была в храме. По-настоящему слушала, что там вещали. В каюте семьи, конечно, висело несколько ликов Императора в двух ипостасях, но то, что она механически протирала иконы от пыли да изредка просила об избавлении местечковых проблем, встав поутру, не означало истёртых колен. Ей надо работать. Пустословие не воплотит рубашки, достойной знатного человека. — О, и ещё, — она краем зрения посмотрела на уже побагровевшую из былой накрахмаленной бледности Хельгу, готовую вот-вот разорваться не хуже фрак-гранаты, освящённой слезами святых. От её задора ничего не осталось. Вольный Торговец ж был сама ласка. — Коль вы служите, чтобы удовлетворять мои пожелания, позволю дерзость прямо сейчас… Найдите где-нибудь покурить, как покинете будуар. Что именно — на ваш вкус. Я безумно хочу. Моя основная часть багажа, видимо, отправилась вслед за Войгтвиром — в Пустоту. Обыскал, что мог, но матриарх, похоже, не предавалась данной привычке. Вы уже поняли, что я на неё не слишком могу быть похож. Нет, вполне. Очень даже.

***

Запахи химического выжигателя и «янтарного яда» всё равно просачивались в воздух дезинфицирующего отсека. Казалось, те проникли в сами стены, осели на коже и ткани водоотталкивающей униформы. Ей ли не знать — сама внесла в состав изменения, чтобы материал лишь задерживал влагу с парами, но не впитывал наполовину, как раньше. Возможно, это просто память тела. Детские укоренившиеся воспоминания — заноза или вышедшая из шва нить. Не то чтобы лелеяла их — были, и всё. Не вытравить. Переоблачившись, забрала из шкафчика последнюю деталь — громоздкую промышленную маску с воздухофильтром, она не делала различий в статусе своего хозяина. Затянув покрепче ремни, Айвёр вышла в коридор с арками очисток и, чуть повернув голову к стеклу правее от себя, показала скрипнувшей перчаткой знак, что готова. Чистильщик по другую сторону прозрачной границы не испытывал её терпение, а только исполнил, что от него нужно. И так всякий цикл — дневной да ночной. Просто сегодня знатные гости в главной прачечной корабля изволили навестить их начальство. Сигрундоуттир широким шагом переступила «порог» в новую ячейку. Начала подниматься по скользким узким лестничным перекладинам ввысь — там, на балконе, стояли дядюшка с тётей. А вокруг скрежет, бульканье, шипение. И мычащие мотивы слуг-подпевал. Все они схожи-укрыты — только цвет нашивок с гербом клана поверх зеленоватых защитных тканей дозволял хоть как-то их узнавать. Разделенные на малые комнаты под единым сводом, в этом месте одежды вымачивались, стирались, полоскались, отжимались, а затем укладывались на сушку. Позже их проглаживали и по необходимости придавали особые формы с помощью затвердителей. При ещё пущей важности сбрызгивали ароматическими добавками. Дядька, Фоу́льки Лови́ссон — он же Мастер-пургатор, — лично следил за каждой отпускаемой партией. От его пронзительного, извечно хмурого взгляда и цепких рук-аугментов с переплетением колючих тряпиц заместо кнута ничего не укрыть. С возрастом он стал лишь смурнее, но вот характер его отнюдь не был скверным. В основном. И ныне случай тот самый — исключительно не подходящий. Колокол вечерней смены уже отгремел. Поднявшись на платформу, Айвёр отдышалась, параллельно махнув ему и Хельге рукой. Она прервала беседу — отголоски перебранки витали под потолком. Горчили на языке, несмотря на хвалёную непроницаемость респиратора. Утром уверили о подробностях. И, похоже, у Надзирательницы Покоев, в отличие от неё, всё не так гладко: — Не напоминай, Трона ради. «Как прошло?». Под конец показалось, что на меня смотрят, точив нож на обед! — знала — Хельга не любила это место. Но сильнее лишь злило, что кудесничество разбилось. — Откуда он вообще вылез? — «Из пленительной утробы шлюхи и зегзицы-отца», — процитировала, ответив и перебив. Дядька усмехнулся, сверкнув глазным имплантом, будто сощурившись. Зеленоватый свет мазнул по их лицам. — Что? Что это? — Так изрёк мне, когда ты ушла. Пояснил: зегзица — пташка, бросавшая свои яйца в соседские гнёзда. Зрачки Эйдлигюр расширились вмиг. Бесцельно начала перебирать юбки, что придерживал периодически чихавший мальчишка за спиной. Накидку для госпожи подогнали в соответствие с одеянием. — Я едва прошептала! — ошарашенно нашлась со словами. — Да ладно? — хмыкнула, уперев руки в бока. Признаться — думалось в те часы, что Торговец всё же исполнит ранний наказ об отрубании языка. Но нет — улыбнулся и промолвил, что прошипела она. Словно не было ничего. Или шутка. И это страшило значительнее, чем возможная злоба. — Вы обе — немедленно прекратить! — вклинился дядя, перестав наблюдать склоку, — звякнул аугментированными пальцами друг о друга. Но сразу же одну из рук запустил в редевшую седину коротких волос. Равно за голову схватился. — Позор, Хельга! Опять не сдержалась! Как можно? Мы и так уже поплатились однажды! — Если бы ты слышал, что оно… он нёс… — Хватит! С тобой мы ещё поговорим, — отрезал Ловиссон. — Молись Императору, чтобы Лорд-капитан оказался из той ветви веры, где умеют прощать, если человек глуп, — и уже исключительно к ней: — Айвёр, ты разобралась, что ему от тебя нужно? «Доложить» есть о чём. Гордости мало, однако ж: — Честно, я ожидала, что играл на публику, но, похоже, правда собирается ходить так. Я вижу — он не фанатик, а по-настоящему верит. Ощущение, будто его преосвященство тебе, словно ведьма, сейчас из руки огонь сотворит, — пальцы кончиками друг к другу. Начала рассуждать. — Что можно сделать?.. Лично я почти не кроила для Экклезиархии — предшественник разбирался получше. Буду думать и быстро. Переговорю с портными, сапожником старшего исповедника и с людьми тех палуб для уточнений — достаточно посмотреть. Но эскизы готовы. Сейчас ему нужны повседневные платья, а также комплект частей облачения для служб. И одно особо парадное на похороны бывшей Хозяйки, плюс церемониалы. Ещё попросил позвать интенданта, чтоб подобрали полевые комбезы. Понятия не имею, как я успею за пару дней с предпоследним — только если в системе внезапно родится шторм. Простое можно отдать помощникам, уже отправила мерки, и первые рясы готовы — ему принесли, — но… в перспективе Магнаэ Ацессио… — Справишься. Всё получится, — Фоульки ободряюще улыбнулся. Обойдя свою пассию, хлопнул по плечу. Сжал слегка. Айвёр подметила совсем маленькое пятнышко у обшлага рукава. Узнает — кому-то несдобровать. Костяшки с выступающими шипами бьют хорошо. Зазудели старые шрамы. Опять-таки — ей ли не знать. — Очень хочу в это верить. Выбора нет. Пойду к себе, заварю трав — спать я сегодня точно не лягу, — потянулась, размяв затёкшую спину. Поморщилась из-за задравшихся пол штанов. Забывала переодеться в иную длину во время визитов. Не подхватить бы ожог. — До встречи. Его длань защищает. — Бывай, — попрощался с ней дядя. — До свидания, — буркнула Хельга. Уходя, за спиной прозвучало вкупе со шлепком: — Эй, за что! Может, он вообще этот, как его там… поэтому не получилось. — А может быть, Теодора имела взгляд на девиц? Включай мозги, дорогая супруга, иначе скоро, видимо, их размажет по стенке, — синтетический хрип. Нет, рык. — Мне, знаешь ли, хватило отлучения от наследства губернатора в первый раз. А новый наш господин не жалуется на скудность фантазии, как погляжу. Айвёр на ватных ногах покинула прачечную, но липкое чувство осталось. Даже импульсному напору не смыть грязь. А как бы хотелось, чтоб всё гниль поглотила. Или омыл растворитель.

***

«Увидите вы, сколь бедны нутром, если спорите о наряде телесном». — Вопиющая клевета! Согласись? Итак, она шила и шила. В тот год, следующий и все остальные. Потеряла им счёт. Не нужно следить — владыка изменил понятие, что есть время. Полотно Страхов им дороже Материума. Но это Айвёр прозвала так. Глашатай, Светоч, Хищная Птица, Дитя Рассвета — фон Валанциус — думал иначе. Как и основная часть паствы. Единожды услыхав дивную речь, она стала посещать храм. Впрочем, весь фрегат его церковь. Миры ж — подношения на алтарь. Чувство похоже на успокоение зверя пред тем, как незнающего заколоть. Или, может, казалось. В любом случае она однажды его потеряла. В том смысле, что «вдохновение». Проснулась в ночи продрогшей да со звенящей пустотой в голове. И не смогла уснуть. Постукивая кончиком веретена по искусанной впалой щеке, когда позже расхаживала по своей златошвейне, пришла к заключению — должна разыскать. Отведать, как живут остальные во чреве у «Дерзновения». Ведь их миссия — ваять для всеобщего предназначения, в то время как Айвёр, наоборот, выступала эдаким противовесом: жизнь не господскому труду отдала, но тому, в чём Он в свет (и не-свет) являлся им, кои ничтожны. Твёрдо решила, поклявшись — параллельно с поиском музы она сделает для владыки лучшее одеяние, какое только существовать в миру могло. И с этим же рассуждением, подготовившись, предварительно уведомив служителей-пустотников нескольких ярусов, отправилась в сей идейный поход. Начала — воззрение в общем: то, что вокруг Него, стало быть. От первых палуб с верхушки, где знать Ткачей кромсала виновных с невинными и кости с ихором в орнаменты почитанья слагала с именем «Домин» на изорванных краях губ. У дев и мужей жёсткие органза-вуали, мягкий бархат поверх плеч, что иллюзорно прятал острые формы железа со сталью почти анатомически фигурной брони. Говорили, Висирь их на монетах свой трон водрузил. Оттуда же отдавал все наказы. Увидеть не довелось — благостыня, по личному уяснению. Вот окончание владений паучьих — где малое дворянство бытие отбывало. Кланы, удостоившиеся оказаться полезными в Его начинаниях. Те, без кого не обойтись, — винтики с шестерёнками всего механизма, что действовали на задворках судна. Подкладка, подшивка, узелки, швы-стежки и застёжки. Кропотливо, не слишком помпезно без угоды функционалу, но чтоб виден был статус. Это второе — маленькие детали, о коих нужно не позабыть в рукодельничьей страсти и представлении на примерку. Тут её раздобревшая, ставшая ревнивицей тётушка и повеселевший дядька. В салатовом оба, слиты в тело одно — две головы, — а в котлах варили всё также тряпицы, но и снятую с преступников кожу — собственная оплавилась, не держалась на мышцах. Потому форма блюстителей почернела — не жалели сажи, углей из коры. Бросив тем почтение (ложь), Сигрундоуттир спустилась инкогнито в самый низ. Уровни позади не были ветхими, а здесь того и гляди упадок настигнет. Руины величия (величие-во-руинах). Третье — помни, что Он мог отвергнуть. И покарать, если наряд затмит, а не лишь изукрасит сильнее. Вон, узри тех, кто разгневал. С палуб бедняцких с утробы иль изгнаны с предыдущих, если нашёл в себе крупицу милости — прихоти-развлечения — пощадить. Блаженные во проклятии. Облечены в неувядающие язвы с насмешкой мутаций, что не являются даром любви покровителя из-за Завесы — который у пастыря их любимец. Глубже в отсеках она подверглась внезапному нападению. Страж уберёг, но шрам поперёк руки остался напоминанием — не пользовалась процедурами корректировки внешнего вида, ещё молода. Четвёртое, наконец, — цифра святых — визиты к мастеру-резчику Ви́ту Уршу́ле и артефактору культа, кой Брат Полусвет. Будет совет равных или кого обязана превзойти. Борьба за внимание такая же заповедь, как и безоговорочное подчинение чемпиону — душа ового ныне покорна желаниям и потребностям, свойственным не материальному миру, но самому Эмпирею. Парила в водах бездны чаще и чаще, не привечая две трети всех остальных. Вот почему утеряла волю для созидания — сомнение, способна ли удивить Божество. Победит ль мириад иных в этой безмолвной войне подношений. Они, человечество — хлеб и вино Его сердца. Что же тогда их нелепый потуг к сотворению?

***

Корабельное место старания и агонии рук архитектор Гордей Скатов, как сошёл на Даргонус, отдал новообретённому резчику-живописцу Виталу Уршуле — подарок-послание обращённого Им в сан Сатю́ра Анги́ры, бывшего младшего медикэ, отрёкшегося от своего имени. Новый исповедник — Сесилия — тоже его происков результат. Но в сравнении, конечно же, меркла. Нет времени больше тянуть — прошла в ателье. И остановилась, узревши шедевр. Вдоль противоположной от входа стены раскинулся створчатый триптих. Над ним ещё продолжалась работа, но картины из древа почти что завершены — осталось раскрасить. Как поначалу с гордостью мнила. — Недостаточно! Недостаточно! Сколь мало двенадцати метров! — раздосадованный возглас того, кто был вынужден держаться обычных людей — их слабости. Она его понимала. Вит не был стар, скорее чрезмерно сух и костляв — подчёркивало все изъяны. Слышала — день и ночь он ваял свой алтарь. Пяток лет изводил личных помощников-учеников, Фактотума нового, техножрецов. И ломал сервиторов. — О, как успеть? Айвёр, не приветствуя, подошла ближе. Не замечал. Идея, порыв подхватили его и кружили, кружили… Мужчина пред ней метался по тонким лесам, словно грызун в лабиринте. — Надеюсь, похвалит. Надежда — наш яд. Уршула спустился, переключившись на сглаживание инструментом едва заметного уголка мелкой недоскульптурки массовки, что в нижней части триады, левее. Эта створка описывала Его приход в мир до статуса становления Хранителем Торга — сам возжелал, чтоб память рождения никому не досталась. Второе, срединное полотно, изображало ипостась Благодетеля — в одной пясти протягивал хлеб неимущим, что ниц на коленях и руки тянули, иной же поднял на мече пронзённого совсем юного ложноверца. С мягкой улыбкой взирал вперёд, на неё — нет заботы, что делал. А где-то на обратной стороне, в их мире — то, что влекло. Далёкий итог хитроумного плана. У неё заболели виски. К горлу подкатил ком. Ноги слабостью налились. — Прошу, умоляю… Как воплотить мне восхитительным, невесомым? — подмастерье одёрнув, Вит подскочил к половине правее. Оцарапал край внутренней стороны рамы. — Он добр, так нежен, судьбу нам оставил и новой вознаградил. Это третье панно; то, каким по предположениям сейчас был. Понятия не имела, хоть и в статусе близкой к хозяйскому телу: только просторнее рясы с камизами подавала через гонцов. Культы сходились в одном: перья, когти, клюв, глаза, излучавшие сияние десятков Солнц. Каждый воспринимал что-то — Герольд Короля Искажений титул свой оправдал в полной мере. Сигрундоуттир попятилась. Что-то не так. Дерево будто вполне преисполнено жизни — изводило, дразнясь. Пошевелилось. — Но его же уже… Правда-правда! — почти плач. — Цвета невозможны! И постоянны! Всё как в замедленном пикт-рекордере. Она побежала, увидев-услышав, — Вит заскулил, а по клинковой части стамески потёк его собственный глаз. — Да! Вижу, я вижу!.. — хохот, горячие слёзы. — Им смешаю оттенки! Остановилась Айвёр только у комплекса Навис-Шпиля. Почти задыхаясь, ввалилась, прохрипев немому слуге Фелека, что явилась к соседу Орселлио. Артефактор вынужден в связи со спецификой увлечения находиться здесь из-за риска приманить пуще необходимого. Покачиваясь, отданный в сопровождение серв-камердинер — высокая нескладная кукла — провёл к Полусвету. Из глотки раба раздавался бесконечный бубнёж детских стихотворений, загадок и гимн в довершение. Литании ненависти. Преодолев коридор, культиста же обнаружила за тёмным столом. Яркий луч направлен к тому, собирал что — некая брошь. А вокруг стойки, шкафы. Одни пустые и несколько наготове: в руку, на грудь, голову или шею обладателя воли достойной. Для искусников войн, умелых правителей с мудрецами. И за подвиг могучий во славу Его. Брат Полусвет в отличие от Уршулы выглядел вполне здраво. А вот занятие ему непривычно. Масштабный проект с линзами хоть и успешен как никогда — приелся. Наскучил. Двое властителей не любили похожее — стал опасливо медитативные действа над материалами совершать, но предметы различны. — Так и будешь стоять там? — не отрываясь от вставки драгоценных крупиц по краю очередного поделия, обратился он к ней. — Чего тебе надо? Естественно, были знакомы. Не то что враги, но отношения хладны. Решила обговорить без утайки. Иначе он не подскажет — хоть и ковал символичные вещи, сам в намёки не верил. Манипуляции Имматериумом наукой считал, несмотря на то, что преисполнена беспорядка. В своё время так разгадал формулы девочки Ге́ццы, которые намалевала мелками на мостике «Дерзновения». В отличие от всей остальной сиротской гурьбы, по встрече с их царём в самом начале пути опосля давнего бунта иначе прозрела. Добилась расположения ненароком. — И что? С чего я обязан делать всё за тебя? — ответил сварливо ей Полусвет, раздражённо кинув украшение восвояси. Посмотрел исподлобья. — Попробуй блеснуть. Люблю умных женщин, а не как сороритас. Приняла приглашение к бою. — Я сама. Но также и помню тот случай с инсигнией еретиков, которую носит поныне, — положила руки на стол. Взгляд глаз в глаза. — Я не требую — соглашение. Переделай. Чего хочешь ты? Он умолк на мгновение. Прочитать легче, чем открытую книгу. Не пара страниц — пересказ краткий. Выдал себя с потрохами: задумчивость, неожиданная догадка устройства решения, сомнение. И наконец… — Ладно. А договор… Ты удивишься, как мало мне нужно, — лик расчертила улыбка от уха до уха. Показал ей красноречивые жесты. Щёки Айвёр в секунду кровью налились. От гнева, затем от стыда. Да как посмел!.. — А можно… — Или так, или нет, — отрезал сектант. Опять взялся за свою глупую цацку. Доселе не обратив внимание, как считала, теперь знала секрет. Наверное, потому что сам лицезреть ей позволил — иллюзия нормальности. Он — клокочущая масса плоти под налётом чар, натянувшая вид людской, как костюм. Апофеоз. Аберрации испещрили каждый её миллиметр, но не дали расплыться на части. Не представляла, испытывал ли мучения, и, если «да» — градация силы? Во рту опять горечь, позыв попрощаться с обедом. Накрыла рукой, удержавшись. Шумно воздух вобрала. — Ты мне ответишь или будешь пародировать истукан? — вернул в реальность. — Моё терпение на исходе. — Немного времени? — Нет. Выйдешь отсюда — не возвращайся вообще с этой белибердой, — словеса как тычки. — И не запамятуй — буду внимательнее к твоей болтовне, после того что я показал, независимо от конца этой наиувлекательнейшей беседы. У стен, конечно, есть уши — их даже видел, но… Всплеснула руками. — Заткнись! Я согласна, — старалась не представлять, как это будет. Роковая насмешка! Кто угодно мог предложить, и всё стало б иначе. — Приходи вечером в лучшем, что у тебя есть. Не волнуйся, организую нам ужин. При свечах или без? — по-настоящему наслаждался. Айвёр скривилась. Если бы солгала — тоже маленький акт почитания, тем не менее, проку тогда никакого. Она сама просила шанс подвернуться, и вот. — Возьми длинный отрез ткани, иглы и чем ещё вы там шьёте. Развернувшись, Сигрундоуттир молча покинула навигаторское крыло. Уже пожалела. Тут же издала громкий нервный смешок: а ведь в перспективе возможность. Или натуральная кладезь.

***

Пальцы её почернели на кончиках, а фаланги срослись — каждый стежок кровью скрепила у переменявшегося волокна. После нескольких дней её осенило: начала прямо там, в Шпиле, ткать облачение для триумфа и похорон у первых в священстве — фальдой звалось. Длинное шёлковое одеяние с подолом, чтоб пажи при ходьбе поднимали. Для лучшей из служб — с участием личным иль без него, будучи бездыханным. Заслужил — всякий Рассвет через пару часов Закатом гоним. И ночь с восстаниями наступила — ворвётся в неё, новую веху. На прахе построит краше, чем до Него. Проиграет? Кто знал. Позже, с думой этой тяжёлой, торжественно-неотвратимой, вымолив дозволение — равно только и ждал, — палаты Его посетила, с благоговейным страхом боровшись. Неуверенный шажок за шажком, как преодолела шлюз с коридором; взгляды по сторонам — стены давили; от дыма кругом шла голова. Из органа играла запись-мелодика, которую наверняка сочинил. Вслушавшись, не заметила тихого визга с другой стороны, за спиной. Сигрундоуттир развернулась и восприяла — мелкие нерождённые неслись на неё. Акулы небес: тройка малых, однако само ощущение рядом ничто по сравнению с тем, когда их нет. Ужас почти первобытный. Сжавшись, закрыла руками лицо — приготовилась к неизбежному. На самых задворках: «Она отвлекла Его, вот урок», но… — Ц-ц… — твари исчезли. Морозом лишь обдало. Как давно не слышала этот голос. Сейчас ещё более странный по глубине. Открыла глаза: будто дикий фелин, их Светоч разлёгся на костяной ветви розы от Самарканда. В местах распоротой ткани багровые застарелые пятна. Потчевал растение мясом ему неугодных и сам же поил. Из-за этого не отравила — ихор в жилах не тот, что у них. Затылок болью прошибло. Всё повторялось. Он посмотрел на неё, ничегошеньки не говоря. Подпёр пястями подбородок на нечеловеческой шее — как если бы вспоминал, кто такая, хоть и согласился недавно принять. — Драгое создание, что ты мне принесла? — с улыбкою — растянулись изуродованные мышцы у краёв клюва — вопросил, голову свесив: пикирование наизготове. Не поняла, к кому сочетание в первой части. — Ваше преосвященство, я… — выдохнула с нескрываемым облегчением, пусть ледяной пот и продолжил течь по спине. Свёрток попыталась отдать, встав на колено. — Примерьте! Окажите мне щедрость! И никогда больше не нарушу покой. Беззвучная пауза. Неожиданно захихикал. Молча начал спускаться. Скрежет лезвий когтистых, походка не та. Закончив, склонился над ней, руки на талию опустив. Решив, отобрал жертву. Покинув стремглав основной зал — в спальню ушёл. Обождала. Через десять минут возвратился. Длинный подол сжав, встал напротив. Внезапно напел, подле Айвёр по кругу шагая. — С силой веры она сие принимает, — на «р», как и тогда, звук с акцентом урчащим. — И выносит с силою веры. Равно вода, фразы с уст потекли. Стук пульса в ушах. — Чтобы Господу послужить… — остановился снова лицом к лицу, — …научит её отвергать! Осторожно пихнул под колено, заставив сидеть на обоих — созерцать снизу вверх. Завороженно подчинилась. — Веру в Него или свою волю? — на языке сладость (угроза?). — Я по нраву тебе? Не успела воскликнуть. — Ты не сможешь ответить, не утруждайся, — ухмыльнулся. — А вот моё отражение в твоих радужках — да. И приблизив указательный перст, фон Валанциус вонзился ей в мозг, кожу лба с костью преодолев. Она фенрисийским волком завыла — мириад нервов вскипел кипятком. Дёргаясь, как на костре, или попав в клейкую паутину, задрожала, зарыдав, — представленье о мире размылось. Чужой! Чужой в чужом теле! Онемела, оглохла, ослепла почти. На долю секунды увидев образ собственный в его взгляде — отвергла то, о чём возвестил раньше. И умерла. Ведь не прославляла Их. Последнее отдала, не поняв. — М-м? — повалившееся на ковёр тело вывело из любования. Диан чуть отпрянул, слизнул с пальца вкус тысяч мыслей — у пробуждения свои плюсы. Говор волшебный заставил плоть расступиться. Как отказать? Сам себя не похвалишь… Ой, а ведь правда! — Нима! Бран! — крик, от которого треснул б фужер. Не по воксу — в сам разум. Блюстители личных покоев вошли через двойку мгновений. С запозданием вытянулись по струне — совсем обленились. Придётся найти им замену: склонялся к ткачам или иномирянам. Надо их утопить прямо в купальне — сколько смешных пузырей пускали бы! Или же… — Уберите. А я вызову служку. Мне нужен новый Прядильщик. — Есть, ваше вашество! — кивнули пустотники. Запыхтели, взяв тело с полюсов разных. Пошли вперевалочку к ксенофлоре. Гратия отвернулся, но тут же сменил свой маршрут — тихо направился по пятам. Бран с Нимой аккуратно положили ношу к корням. Отдохнули, остановившись и отряхнувшись — проклянув мертвеца. Мельчайшая царапина способна убить, а цветы — сильнейший галлюциноген, погружавший в чудесатые грёзы. Память о дражайшем ему человеке ещё с Каликсиды — в наставлениях сравнивал с ней. А баталии кошельков на аукционе не так уж остервенелы. — Какие вы молодцы, — положил им лапы на плечи. Перестали учтивость к нему проявлять. Ничего, он напомнит. В этом суть испытаний Лорд-капитана. Резко толкнул вперёд, вложив в жест капельку силы из Эмпирея. И без сопровождения звука — унылый взвизг застигнутых врасплох — знал: раны свои получили. Совсем скоро их ждёт паралич, а ещё несколько погодя — смерть. Неинтересно. Одним прыжком достав до ближайшей из веток, схватился, забравшись обратно — лёг (фальда повисла сосулькой). Сорвал лепесток, начав жевать. Смежил веки, прошептав что-то. Мурашками кожа покрылась на миг. — Милые существа, — чрез наркотическую полудрёму. Проявившись сквозь тёмные знаки в его душе, скаты Тзинча продолжили внизу играючи виться, обещав сожрать, если он упадёт.

Варп видит тебя. Варп знает тебя. Варп идёт за тобой.