Проклятое отражение

Что-то ещё провалилось сквозь дыру в потолке. Что-то быстрое, тёмное, дикое. Убийца — животное, пытающееся найти путь к бегству.

***

Соломон вымотался изрядно, чтоб добраться сюда. В систему Райкад прилетел, из обязанности взыскать с местных властей, в частности с Винтерскейла, причитающуюся десятину. Но бунт на столичном мире и упадок планет дали знать о себе очень красноречиво. Была у него чуйка на то, что вскоре, обязательно, случится какое-нибудь дерьмо прямо-таки весомых масштабов. Лучше б не знать — мешало по службе. Кастеляны уже говорили ему, что сотрудничать с Антаром — то ещё «удовольствие» в этом плане. Тем не менее. Он прогрыз себе путь не хуже личного кибермастифа... только правда всегда была гаже всяких предположений. Не было празднования триумфа — представитель династии от него отказался. Тогда адская бездна сильнее взбесилась. Проктор успел эвакуироваться с Райкада Минорис вместе с полудюжиной аристократов, перехватив нескольких видных чиновников Администратума и документы. Потом вместе с товарищами сидел тихо. Внимания привлекать не хотелось. Коль сие не довольно сподручно. Одного взгляда мельком хватило. Пульсирующие мазки — вывернут наизнанку, жив всё равно — мира отпечатываются на обратной стороне век. А затем не покидают его, сродни вытравленным кислотами письменам. Ирреальная рана, неспособная существовать, колыхается обнажённым мясом во снах, сочится лицами, ртами, разинутыми в криках от трепета и страданий. Он помог блюстителям нескольких уровней навести относительную дисциплину среди тех, кто рвал себе языки, нападал на пустотников... и по мелочи тоже. Чтобы скуку развеять, беспорядки пресёк. И сошёл на станции «Поступь» с мыслью о продолженьи дороги. Нет, влияние Архиврага не могло тогда выкрасть звёзды. То иное. Винтерскейл был ему нужен. Может, получится и застать где-нибудь Теодору — именно фон Валанциус люди приняли шаттлы. Понимание есть, почему леди решает так поступить: вельможи, реактор. Долгосрочные связи и деньги. Едва порт покинув, направляется он на главную площадь. Жизнь кипит в порочном котле — стрельнувшая в висках боль: столь похожие лица в вихрях цветастых, жестоких. Неважно. Рынок Атриума преодолев и явив головорезам дворцовым статусную печать — за порог он ступил у владаймовой ямы. Пересёкся в проходе с примечательным служителем церкви, окружённым людьми не под стать. Вероятно, из аристократов святых. Скрещение знатного рода, раз наместник к себе допустил. Но уже распрощались. И заметить друг друга не вышло. Что ж, не требовалось приглашений. Потому, не приветствуя, он Токаре всё говорит неспеша. Наместник в ответ, постучав пальцами по подлокотнику своего кресла — не успевает встать из-за стола, накрытого на персон десять, хоть обедали две — дал добро разузнать, что возможно. Намекает, что обязано кое-что измениться. И ведь правда — перемены их настигают. Через месяцев много. Только вот Соломон понимает с заминкой — агенты и вся подноготная погорели. Нити судьбы ножницами разрезаны: война, в подворотне убийство, в карты проигрыш, похищение, передоз порошком. Обстоятельства по пропаже связных на любой вкус. Он теперь настоящий гурман. А Каллигос ещё снял ответственность за пропажу всей дани. К Чорде по разумным причинам соваться нет смысла. Оставалось одно лишь семейство. Ненавидел просить — он не аколит Ордо, чтоб диктовать таким людям, несмотря на то, что отказываться мог от их предложений. Оставалось, зубами скрипя, на Даргонусе позже канцлеру лебезить: — Предлагаю услугу. Выгода высока. Эта дама, Клеменция, в управлении разбиралась недурно. Излагает в безыскусно обставленном кабинете: «Госпожа Теодора давно почила в ничто. Приношу извинения». Глейто, сервоприводами засвистев в ритм дыхания, под руку голову свою поднимает сейчас же — чтоб кулак стал ладонью. Не ударить чтоб по столу. — Но вы можете попытать счастья с нашим новым синьором. Его преосвященство будет рад приключениям. Вот как это у них называется. И опять церковь. Задери их, напасть-то такая... Но Клеменция дала ориентир-координаты планетки аборигенов, на которой Диан восстанавливает захудалое поселение, древний храм... Вместе с мелкой контрабандисткой запретным — Хейдари. А Антар о ней слышал. Остаётся дождаться корабль из флота сопровождения. День за днём, день за днём... Наконец. И на мостике он стоит после. Кой описывает, что проходит за всё время, как живёт — «Дерзновения». Подступает к невысокому Лорд-капитану, показавшись из тени. Протянув ему руку в приветственном жесте, называет себя: — Рад, что вы в здравии. Я...

***

Лекс Империалис — единственная истина

Лекс Империалис — чистая праведность

Лекс Империалис — непреложный закон

— Твоя псина перестаралась, — голос-треск, шедший следом за беспорядочным перезвоном колоколов в сознании, удивительно мелодичен. Слова... Умеет он говорить? Знал ли вообще? — Только с чем мне работать? Нарушаешь приказ? — Немного не рассчитала, — тени вьются, как громадные мухи у слепящего люмена — чтоб видеть. Образы из седого угля, под которым тлеет, теплится огонь: мужской ближе и поодаль женский. В темноте хлад. — За усердие на работе карают, я понимаю. Ну, не нужно было сбегать. Что-то мелкое так же подле — фыркает, стимулируя странные волдыри появляться, влагой с глаз вытекая. Лижет кровь — насыщается всей историей поколений. Прядает навострёнными органическими ушами. — А-а, шутишь? Так иди вон, — звякает и шипит жезл-клеймо. Восхитительный блеск раскалённых металлов. — Всё по пояс бесчувственно. Ну, начнём выжигать-вырезать, что осталось. Имя, грешник?.. Запах плоти такой, что аж слюнки текут. Это воспоминание — удивительно чёткое в череде остальных: уже было. Ощущения совсем, как тогда — ещё более далеко, в глубине. Мертвенные оттенки совершенно отличны от тех, кого пробуют лишь живьём. Он научен их различать. Благо было одно всегда, совсем рядом. Остальное — по вечерам каждые пару недель. Первое — тайно, под тусклым светом, с ножом за спиной — в Мясопёке. Второе же в Доме, с красивыми факелами и за безукоризненно сервированными столами — на виду. — Имя, грешник? — повторно. Ввинчиваясь в виски, пульсируя болью под кожей, коя лопается изумительно звучно. Знает — рвать потом будут. В основном на руках — он и правда не осязает ног. — Гратия Дианиссо, — все раны — двери. Все отверсты врата. И душа, танцующая на щеках, путешествует через них далеко-далеко. Поднимается по ступенькам из камеры для допроса, огибая пытающего арбитра, бессловесного наблюдателя Министорума, что является на замену девице. На ветрах от шагов людских скользит меж их плеч, прочь с участка — через основной двор, шкуродёрки повисшие на ограде: наружу. Где восстание громыхает. Будто духом паломники воспарили: иномирцы и из люксферри. Зацвели: улыбаясь, танцуя до исступления, говоря о счастливых днях впереди. И порядок пути от Шестого Дворца до Девятого был нарушен. Потому они падают бездыханными на тротуары, ступени, дороги — не дозволено здесь иначе. И внезапно его вырывают оттуда. Назад тащит верёвка, удушает змеёй: шею, руки и тело. Разодрав пальцы до кости треугольной белёсой, борозды оставляя — на земле, рокрите, ферробетоне — возвращается он обратно. Беззаветная верность муку над ним учиняет, превосходящую ту, что могло б одолеть смертное сердце. Потому что:

Лекс Империалис — ваша совесть

Лекс Империалис — ваша железная воля

Лекс Империалис не ошибается никогда

— Что ты сделал тем днём, дурным месяцем, этого года? — а ногтей почти не осталось. Час зубов уже близок. Либо выкорчевать, словно корни, сумеют — челюсти приговорённых отдают во владение праведникам, если так уж необходимо. Сколько дней? Камилла в рассудке гласит, выстукивая каблуками: «Жизнь станет смертью, смерть — возрождением, а материя обратится в Имматериум». Знает, что это. Природа. Дары смертным от Бога. Гармония мяса, растений. И чего-то ещё. То, что он в естестве услыхавших вдруг пробуждает. Уклад древних. Вот на это как раз проверяют силовики. — Не хочу отречения! Я люблю всякого, кто мне нравится, и дам счастье всякому, кто желает. Кто в нужде и отчаянии — дар надежды получит, — пересохшие губы искусаны. Но он честен. Открыт. — Разве же это так гад... Удар хлёсткий и точный. — Мой вопрос. Отвечай. Его силуэт так ничтожен и мерцает люмен. Мечется по углам, несмотря на то, что хозяин не двигается, замерев и нависнув над ним. Дни идут. И дрожит город. В семинарии суровейший карантин — ничего неизвестно. — Какое дело более праведно, чем наше? Какая работа более священна? — в груди разливается жар. Нестерпимо. — Кем может быть любой, кто выступает против этого дела, как не еретиком? — Ты меня обвиняешь!.. — Женевьева Алмас, — говорит неожиданно исповедник. Резок, а слова возражений не терпят. Светозарный, в отличие от палача. — Женевьеву попрекали недостаточной подготовкой, но прознав, что она молится за схоластов с учителями, те поправили её расписание. Экскаэда, «отвергнутый», первого поколения, потому ещё обладает правами. — Всё это несущественно. Предателем может быть и ваш брат. — Но обманщиком — каждый. Проигрыш стоит признать. Как же верно! И ложь велика. Сколь искусны те речи, ведь похожи на загадки по теологии, что загадывает наставник. Но сей человек... нет, не он. И не станет подобным. Его мытарства не откроются. Что же сделано было не так?

Лекс Империалис должен соблюдаться всегда

Лекс Империалис не заботится о милосердии

Лекс Империалис не заботится о невиновности

А история вот. В окончание обучения в семинарии абадеса Илия дала им задание на итог: «Разбредайтесь, заблудших на путь возвращайте. По сигилам святых чтоб прошли до конца — до шпиля кардинала. Поделите участки и начинайте. Неделя вам срок. Прослежу». Явиться решает туда, куда не идут все остальные, что на первых кругах — дальше чем середина, но не в самый конец. Где рывок совершается нужный. Где печалей, разуверений всех больше. И духовно, и в силах телесных. Обедневшие, преисполненные огорчений они в ласке нуждались, в словах нежных. Не похожих на сети распутников и блудниц с улицы искушений. Но достойных словес, что дадут совершать шаг за шагом. С братом сводным постарше, сговаривается путешествовать по подземным дорогам Проспектов, чтоб успеть там и сям. Вдохновить все участки пути. А потом... — Какое право имеют помыкать вами? Поучать вас, облачившись в узорчатое лицемерие? — руки-крылья — ряса с плеч чужака. Не нашлось лучше для маскировки. Всех укроет от сумасшествия бытия. — Теми, кого бросили на произвол? У них нет этого права! Буду проповедовать вам, сопровождать в эти дни. Вот мой первый завет: преисподняя вместе с смертью ненасытимы. Так ненасытимы зерцала у человека. Но нутро — очень даже. Так живите! Испивайте же наконец! И с небес вода льётся в мире пустынном. Чудо, чудо! Или же механизмы в обветшалых лесах и конструктах заброшенных уровнях улья. А ещё пара дюжин бандитов Сермóна, что сидели за кладкой. И взяв шланги на изготовку, что к цистернам подключены. Паломников все забыли — на Лоути-ХIII они путешествуют по земле, не мостам и аллелям да вышине. Потому Дианиссо избирает упомнить. Жертвует своё время, голос, а ещё... жизнь. Денно-нощно, почти забыв сон, он ведёт монолог со своей ложной «паствой». О Природе и радости, что несёт единение с миром. Где ветра шепчут, земля принимает, а вода есть у всех. Будущее таково. Ещё истина — не теряйте надежды, ведь осталось немного. А Господень чертог обширен и светел, взывает. Для него в том числе уготовано место — волнения начались, а фанатики Красного Искупления не заставили себя ждать. И отпор получили в своей нетерпимости ко всему. Он же сам оказывается здесь. Пробуждаясь от обморока очередного, получается внять: — Сбрей ему волосы напоследок. Для нас куда хуже, чем всё до того, — можно ярость заметить у мастера дел заплечных. Как рычит чужой пёс. Осознать своё чувство: смирение пополам с укоренившейся ненавистью навсегда — обошлось. — Сестра Лициния навестит его позже, как переведёте в палату, аугменты дадите. И... приберётесь. — Кастелян узнает об этом. — Её горячо попросили повременить — не забудь, на чьи деньги сшит твой мундир. Эти бунтовщики очень полезны... Он их направит. Новому кардиналу нужны люди. Еле́н Мазарэ́на под синодальным судом. Оказался лишь инструментом случайным игроков, что крупнее. Прошептать удаётся, не понимая: — Исповедаю веру. Приговоры не выношу. — Что ж, придётся учиться, молодой человек. Не тот, кто был нужен Виоле. Но как раз вовремя. Приготовьтесь к войне в первых рядах. Продолжительное внимание Инквизиции нам ни к чему — с искупленцами нас рассудят. В разуме мельтешит на лады все: смертный надеется, Боги смеются. Ещё есть? Ведь хотелось как лучше. Любви.

***

— ...Соломон Антар. — У меня... у меня... — зрачки радужку затопляют всецело. Отступает Лорд-капитан, даже не предложив свои пальцы. Замотав головой резко. Слова прерываемы от волнения. — Аллер-гия н-на собак!.. Абсолют страха. Всё стремительно невероятно. Он команду отдать успевает R-VR, чтобы не атаковал, когда в два прыжка громадная ксенотварь, напоминающая калибанского льва, проскальзывает между ним и Дианом. Выгибается и рычит во всю пасть, оглашая завет — не подпустит ни на одну долю меры. Невидимкой была — находилась за троном. Мостик парализует. А церковник лишь, припав к инородной шерсти да гриве, зарывается пальцами глубже. Успокаивает, отступая — зверь теснит, взгляда сосредоточенного не отрывая. — Тш-ш, Сирокко. Девочка, дорогая... Уходим. Идём, — они сходны. Но инакие оболочки. Золотистая кожа алеет, покрывается сыпью. Медикэ офицерский проходит посередине — меж внимательным Соломоном и растерянным Абеляром. Потом звук лифта. Тишина. — И всегда у вас так? — Антар скрещивает на груди руки. Зырк нарочно картинный. Версериан утирает со лба пот, вытащив из кармана расшитый платок — жест по-настоящему человечный. Это будто секретный знак — мир вокруг опять полон шума: клавишный перестук, какофония из молитв техномантов и скрип сервиторов. Шепотки. Те поверх бесед исполнителей флотских. Зудят, как покров от укусов. Домыслы и словечки — он ошпаренный скверной. — Проктор, я вынужден воздержаться от слов. Я всё это время не знал, — и в защитную стойку ментально. Морщины его выдают с потрохами. Лжёт? Ну, проверит сейчас. — Путешествуете почти год, а об этом не в курсе? На мирах, где вы были, канидов не существует? — дела нет до ксеносского животного в данный момент. Фон Валанциус герб как раз с ними. — Считаю, правильным будет дождаться компетентного человека, — не перечит. Галочку можно поставить. Зачёт. — Рядом, Глейто. Не будем мешаться рабочим, — киберпса манит знаком. Абеляр остаётся у гололита, возвратившись к просмотру отчётов. «Руководства в натаске мастифов применимы и к людям», — слова краснорясого оператора фамильяров. Он перебирает памятки из учения. Образы — травят как детей юных. Вырастая, «щенки» бесстрашно бросаются на прутья арен и врагов. Либо в ужасе убегают, едва в разуме обнажалось людское. Нет. Иное. Он ждёт. Через пару часов: — Народ предрасположен к модели развития «фелинае». Колонисты, исторически живущие в симбиозе с кошачьими. В их случае — марру, — Фориус отряхивает рукава робы хирургеона от волосков, меха. Свежие капли крови запачкали фартук. — Рецепт антидота мне дали раньше. Уже вколол. Нужно время. К обсуждению неожиданно подключается инквизитор, наблюдавший издалека. — Марру — род крылатых «драгоценных» кошачьих. Красивы, плодятся с огромной скоростью, требуют терпеливой дрессуры. Были завезены в Каликсиду родом Бриган, — Хейнрикс опирается на колонну рядом с подъёмником. Говорит тоном аббата из схолы. Раздражает невыносимо такое. — Не сходится. Но информация, что люксферри используют их вместо гроксов или молочного скота, есть в архивах. — Значит, люди прошлого вполне могли завезти их и раньше, — хмыкает Абеляр. Он уже справился о здоровье синьора по воксу. С Надзирательницей Покоев, кою Сирокко с хозяином напугали, неожиданно на бегу появившись в господских палатах. — Этот представитель фелинае обладает более крепким иммунитетом. Антар слушает: впитывая, не мешая. Новое поглощая. — Что легко объясняется кровосмешением с иномирцами, — дополняет ван Калокс. В голосе некоторая ленца — информация всем доступна. — Ничего удивительного. Общество светозарных зациклено на чистоте изначальных генов. Инструмент отбора и выживания. Арбитр сложил дважды два. Теперь ему понятны частые эпидемии зоонозного класса вблизи одного из скоплений систем. Отчего тамошние сослуживцы поголовно все с псами. Примеру Леттарда вняв, покидает он офицеров, ни единого слова не проронив. Абеляр с Хейнриксом ещё продолжают болтать. Если быть откровенным — ведётся пародия на допрос. Что, кого и причины. Это долг сенешаля. А арбитра... Осознать, что за гладные искорки промелькнули в зрачках у Торговца. Тень, накрывшая золотой цвет — как Райкад с его солнцем. Мозг твердит — есть ответ. На другой стороне. Только веки сомкни на мгновение.

И глаза не нужны, дабы видеть. Чуйке снова доверься, Ищейка.