Проклятое отражение

Вы от рожденья внешне восхитительно прелестны. Платите же за это своей сутью. Очки Порчи и Общительности увеличены на 1к10.

***

Разве можно в кандалы заковать природу?

Когда земля задрожала у них под ногами, она поняла, что все в полной гроксовой заднице. Говорят, от их дерьма у скотников гниют лёгкие. Здесь они собирались зажариться. Сначала была тишина — краткая, но с тем же и по-странному вязкая: непривычная подобным местам. Фильтры в шлеме брони заработали неожиданно на усиление — частички пепла воспарили медленно над землёй. Тело мира внезапно толкнулось — гарь и шлаки резко рванули — как дитя, готовое вот-вот родиться, или птица, пробивающая застывшую чёрную оболочку. Сквозь морщинки земли начали проступать змейки пара. Не встряска — волна. Камень ей же ответил, но тоньше. Звон едва уловим. Извержение. Страх облёк её кожу — попытка остыть. Она инстинктивно и молча бросила всё — всех. Побежала. Преломляемый и без того тёмным небом багряный свет местной звезды стал ещё глубже — словно глаз дьявола из Девятки. За спиной раздался выраженный треск. Крики нескольких не успевших. Но она и другой — тот что рядом, догнавший — из подготовленных. Как и прочие из солдат. Позади тянет — сухой жар выпотрошенного горнила. Под ногами расползлись яркие рыжие звёзды или линии комет, готовые посетить их. Лавовые узоры постепенно — или, может, она так быстра — наливались рыжими красками. Пузырями, кои через пару мгновений уже лопались, расплескав тысячи градусов маленькой смерти. Но затем начинает греметь, не дав вдохнуть хоть немного сильнее. Ранний гул стал одной какофонией. Склон за ними поплыл. Ноги будто бы не её, но они ещё помнят однажды произошедшее на Иффрите — когда Культ Искупления вознамерился выжечь «еретические» уровни улья. И она прыгала и ступала туда, чернота камня где матовая, где ещё он не такой уж горячий, не блестит маслянисто. Её дёрнули за руку — первое настоящее прикосновение: всё должно было быть не так. Оно обожгло холодом — льдом вселенским, злобным ветром, тем, что Заря источал, умирая. Хочется вырваться сиюминутно. Тем не менее, огненная стена там, где Джай была пару секунд назад, заставила её сжать мужскую ладонь поверх своей крепче. Обернуться было ошибкой: лавовая река разошлась на притоки, по которым неслись вперёд чёрные острова. Позади, там где должен был находиться экстракциум — ничего. Пепла столп. Не струя, но язык. Тело в памяти освежило и ещё кое-что — как бежать марш-бросок, а не опираться на высокие каблуки. Хочется стащить шлем — запотел визор, но и тут же прозрение снизошло. Удары с отдачей в колени, сервоприводов скрежетание — только бы что-нибудь не сломалось. Не должно ведь, не так ли?.. Лихорадочно Джай Хейдари попыталась упомнить, не спала ли недавно с каким-нибудь интендантом или штопальщиком доспехов. Нет, нет, нет. Издевательски вторил ей фильтр, что щелчками-рывками качал воздух. Там же тесно от всяких помех — дыхание, клапаны, писк сигналов. Внешний мир сжался до двух ощущений: она всё ещё на тверди, она всё ещё существует. Сквозь вуаль марева впереди наконец силуэт показался — неровный и искажённый, будто из-под воды: образ шаттла. Обшивку запорошило, но блеск маячков навигации как никогда реален, а цветастый корпус подрагивал, равно сам он уже вот-вот готов был вырваться в никуда, лишь бы дальше отсюда. Он пропал из-за маленького урагана неподалёку, но когда в воксе радостно донеслось: «Лорд-капитан, слава святым! Давайте скорее!» — сердце больше не пропустило ни единого из ударов. Впереди трап: цель и выход, их шансы. Но ещё... — Быстро, быстро! — из динамиков человека левее. Вбежав внутрь, она прыгнула плашмя, наплевав на всё. Возблагодарила Великого, разгерметизировала скафандр для высадок. И услышала в стократ больше, чем ей бы хотелось. Шлем хотя бы мог их отсечь. Эти страшные звуки. Они начали улетать, несмотря на десятки рук позади. Люди били и колотили. Умоляли их, проклинали. Пепел мог забить двигатель. Шаттлу нужно быть крайне лёгким. Ведь другие давно уже в доках у «Дерзновения» — те, что высадили рабочих с несколькими жрецами. Ведь никто и подумать не мог — не единожды всё проверяли. И помочь тут... никак. Они начали преодолевать путы воздуха, разделявшегося на слои. За спиной ревел мир. Получилось. Ранее перевернувшись на бок, Джай свернулась в комочек на дрожащем полу: как и гнев человеческий там, снаружи. Планетарный, что был внутри. Тень Торговца нависла над ней, ухватившись за поручень. Покрывала её с головой. Он взглянул и смолчал — дышал ровно. Не избавился почему-то от шлема в экипировке. В искусственной тишине её сдавленный хрип показался сверхъестественно-громким. И во всём тут несходным. Лишним: — Упокой Император их души. А Диан, ничего не сказав, отвернулся.

***

Разве можно превратить юношу в колоду?

— Идём, — он позвал её вновь. Но уже через вокс. — Ты нужна мне вот здесь. Об экстракциуме больше не говорили. Адальберт провёл службу в день тот же, а закончил словами благими о том, что Лорд-капитан цел-невредим. Но она заприметила неприкрытую ложь. Хорошо, что Диан тогда говорил со своим сенешалем. С тех событий прошёл уже месяц. Джай пришла очень скоро. И минут десяти не конец — находилась недалеко. — Что такое? — увидала открытый канал связи. Одного флота — пиратская братия. И другого — имперцы. «Дерзновение» аж почти между них — словно нож, что готов был разрезать на половины. Разделить... поле битвы? В прошлый раз, когда корабли подошли к ним вплотную — Паломник насвистывал в резонансе помех: «Огненные миры я ищу. Щедро вознагражу». Она ощутила напряжённость меж сторонами. Как готовы уже все стрелять, а их судно — катализатор: не хотелось прогневать быстрее того, кто ошибку бы допустил. — Как же мне поступить? — на командном троне сидел он, подперев голову кулаком руки левой. Смотрел вдаль — не на изумрудный голлолит карты в полутьме красноватой и не в окна обзора, где на фоне местной звезды решалось известное всем, окромя Джай. Не успела ответить — ввёл чтоб в курс дела. Щелчки и щелчки. — Ваша светлость, взывает к вам принцесса Лукреция ван дер Ройсен! — навострила уши Хейдари, опустив взгляд от ступеней, покрытых ковром, и украшенного престола. Подошла ближе к Вигдис, что сложила на установке ладони в подобие пасти зверя. Глаза Сурри Отты поблёкли, остекленели. — Не останьтесь от нас в стороне! Этот подлый Саархол из адмиралов, готов погубить тысячи, лишь бы заполучить меня как трофей. И опять ложь. Вот бы её рассмотреть — хоть бы образ. Но Диан сам не стал расширять спектр — чтоб захват был по лицам и телу. Может и не всех дельцов она знала, но в Коронусе — многих. А Лукреция с толку сбивала всё также, поняв что её услыхали и внемлют: — Он склонил моего патриарха на согласие к свадьбе и теперь преследует меня много лет! Торговец звучно зевнул, прикрыв губы. Джай искоса глянула на него. И обратно — в окно. Ей напомнило это ещё кое-что. То, чего она не хотела бы вспоминать — когда сердце её разрывалось от горя, ну а лёгкие сделали это из-за ужасных условий труда. Тогда она выбрала неизвестность, полную бессмысленных завоеваний, против жизни в ещё большей неволе. Петлю краткую сменила той, что длиннее. Но ведь даже сейчас несвободна, хоть в любую минуту могла бы сойти. Не сказать ей дурного — стратегия выбрана была малость правильной, но не та. И пока на связь вышел Саархол с приглашением присоединиться к долгожданной охоте на дичь — корабли властных обычно бились с врагами лоб в лоб — Джай решила сказать, обернувшись: — Шерин, ты сияющее изяществом ума творение Великого — поведай мне, какой из прихотливых капризов твоей мысли пленил тебя настолько, что ты соткал своим полным прелести голосом веление, влекущее меня сюда? Что за откровение ты уготовил? — тонкая улыбка, несмотря на внутреннюю тревогу. Руку на сердце, дабы не показать, что смеётся над ним. Ибо снова не поняла, но, однако, притягательно жаждет узнать. Она видела, как Сирокко возлегла у него под ногами, словно табурет-талларанка. Как по стёклам далёким — трон на них даже не обращён механизмом — мелькнули полупрозрачные трещины. Эдакие сосуды. — Огонь, Номос, — его шёпот глубинный под ленивый жест руки правой: офицерам при всём желании не догадаться и не успеть. Знать не знала к кому обратился. Ведь Торговец даже не посмотрел куда нужно — только встретился с нею взглядом, что в узде век был доселе. Всё на мостике встрепенулось и заискрило под аккомпанемент куда более красочной ругани с уст Равора. Дребезжание приборов и крик взбесновавшихся сервиторов. Пушки, те, что с правого борта и носа, ударили одномоментно. Не разорван канал: Вигдис передала сквозь динамик ликование команды дер Ройсен, яростный рёв и проклятия адмирала. Темнота озарилась: красками и теплом наливаясь. Душами, что обнажены. Юркими зубками кораблей, сопровождающих их союзников в битве — их слюной-выстрелами из калибров и мощи поменьше. — Малый скачок, — Гратия не прервал слов. Изрёк также тихо, но потряс до нутра, кишки стянув в узел. Пальцами той же кисти показал знак «прочь», оттолкнув иллюзорно. Поле Геллера включилось само по себе, а защитные ставни не опустились. Их рвануло частично. Не сидел кто — пал наземь, равновесия не удержав. Пред глазами мелькнули великие змеи, левиафаны. Очертания в варповых волнах, пене морской небывалой. Сирены навзрыд зарыдали — плакальщицы в темноте. Они выскочили рядом с имперцем. Рыжие, белые, драгоценные сполохи разрыва вокруг. — И таран. Топчи их, топчи их и жги, Инфери! — настоящий оскал, утонул в лучах свет его глаз. Он вскочил, хотя до́лжно держаться и пристегнуться — как все сделали остальные. То, чего она и другие боялись. Скорость невероятна — помчались, а не летели. И прыжок её лишь добавил. Управление не отнять — воля Диана превыше всех остальных. Питомицу перепрыгнув, он подал руку ей — поступок повторно невероятный: разрешил прикоснуться у всех на виду. Отказа не принял. Они врезались во врага. Хрустнуло: офицерские шеи, детали. И суставы её. Но не сломаны — невозможно удержал на ногах: на них были двое. За окном воспылал пламень непогасимый, сродни тому, что рассказывали про Райкад — только ярче в разы. Зная про светобоязнь, Джай осмелилась было что-то сказать, но сейчас не решилась — в прошлом всё, что хотела, пока донесла до него. Да и не испытывал в этот раз вечного дискомфорта. И отдавшись простейшему танцу — закружил её в глазу бури, триумфально-гибельном эпицентре — поняла: — Я остановил для тебя время, я караю изменников и ревнивцев, — отпустил её руку — разбежались по стороны в противовес. Она к трону, Гратия — в хвост «Дерзовения». И мороз, ранее что страшил, отвращая — в себе воплотил ныне тень в жаркий час цикла. «Посмотри, посмотри, как горят. Мостик медью как истекает. Я принёс жертву», — в голову мысль забралась, что не видела никого опосля своих кутежей. Будто спрятались те или исчезли. И ещё: на колени как он упал пред ней в первые дни, признаваясь. Восприяла, как шутку очередную, ибо лично, бывало, к подобным же прибегала. То другое. Не ксеносское, но чужое. — Вы безумец! Может быть это и хорошо... — мерзкий голос Лукреции как нельзя кстати. Он прогнал чудесато-искрящееся наваждение, возвратил в реальность полную смрада, агонии, прозябания. Вязкое гипнотическое забытьё рассосалось: ей испытано всё, а не только хмельная нечуткость. Нет, в сознании трезв он. Исковеркал её, поселив внутри тошнотворную бессердечность на миг. Подчинил, хоть нельзя доказать. — Я в сей час защищаю свободу, шерин, — прозвучало с акцентом последнее. Как мурлыканье кошки. Повторил то, что сделала раньше — придержав головной убор, искренне поклонился: Джай, невидимке на собственном троне, а ещё ониксовой Пустоте, потому как обломки судна Саархола далеко позади. Близко — трупы свежие экипажа, но его совсем не смутили. — Отключить вокс. Бледноликая Толиман ожила. Моргнув несколько раз, обвела распахнутыми в удивленьи глазами округу. — Убытки, убытки! — запричитал Данрок, вытерев шейным платком следы проигрыша своего тучного тела в столкновении с гравитацией. Равор обход начал — проверял людей на местах. Капитан же стоял посреди безлюдства с хворью. Она вскоре прибудет: вывихи, переломы, разрывы и ссадины — раны. Он — клинок их нанёсший. Счастье с потерей одновременно — не как прежде. И не баланс. — До свидания. Идём, — противоречие? Или сказано ей? Ступив задом незримо, к вратам — через стоны, рваные провода, ядовитый привкус победы и благие пары, он манил её снова: к себе. И совсем не в покои. — Ты нужна мне вот здесь. Говорил с ней двумя языками. И не знала, как лучше. Ей неведом ответ на вопрос — приглашение или опала. За плечом ласеракс рыкнул. Чуть не подогнулись колени, ноги в ватные преобразились. Трепыхалось нечто внутри. Но борьба то не разума с сердцем — с тем, что, кажется, невозможно совсем одолеть. Как сомнение-гной, что стремился развиться в новом духовном увечье, куда между рёбер вложил ту свирепую крохотку от себя. Ежели он проболтался (ни слова) о жертве — почему вдруг богиня жреца своего убоялась? И Хейдари шагнула. В то же самое время у неё надломился каблук. Часы спустя, в сапогах новых и не в чреве фрегата, она куталась в плащ на продуваемой всеми ветрами равнине. Гладная до других цветов ночь жадно вкусила подношения с неба: осколки поверженных кораблей догорали то в атмосфере, то закружились по оси, став своеобразным терновым венцом этого богом забытого мира. — Даже лучше, — подошли к занятному месту. Авгуры обнаружили именно это — то, ради чего вообще прибыли в полную муки систему. Он понёс на руках — навернулась тогда ведь. А ему было «надо». Ранее на его поясе были печати, но теперь они сняты. Подстелив второй плащ, усадил её рядом с искорёженными судёнышками — нелюдским и людским. Джай осмотрелась, узнавая нечаянно одинокие кости. В неизвестной битве пилот пожертвовал жизнью своей, чтоб кого-то остановить. На колени Диан опустился, протянув свои руки. И сомкнули поверх их скелета — границы. Он склонил голову в кротком почтении, что так поразительно редко. И закрыв глаза, словеса мелодичным ручьём полились, а в чертах безмятежность: — Евгени́я Святейший, вот мужчина и женщина: вполовину плоть от плоти твоей и другая совсем. Недостойные слишком... — она бровь изогнула на, казалось бы, замечание. Или хамство, соблюдая легенду. Не заметил, продолжив слагать, — но всё же. Почитаем мы наших предков, ибо в них, смелости их, мы. Их надежда — хлеб наш, а амбиции к воплощению той — питие. Ибо Солнце зайдёт под стенания мёртвых и восходит под рёв бессмертных. У скитальца в Эфире не было никого, кто б его проводил, посему я и... На неё внимательно посмотрел. Спрашивал: разрешение, соглашение. — Я тоже, — в горле заскрёбся песок. Комок подступил к языку столь нежданно. Ну смыкай же глазищи быстрее! Тяжестью всё налилось. — ...Берём на себя роль тех, кто скажет — блуждать ему или нам послужить, — пальцы заиндевели и как будто бы слиплись в смоле. — Ибо верим: опосля смерти служение не закончено. Он защитит. А с последней из фраз заныло в груди. И в ладони тепло возвратилось — чувство, что Хейдари теперь человек из числа первых, сумевших искру для костра развести в галактике этой. — Только тех, кто того стоит. Разорвал единение рук. Проронил равным образом мирно, веки медленно разлепив. В них пылал огонь веры. Знаком он приказал их пилоту сюда подойти. Тот носилки принёс: Диан встал, начав помогать погружать кости. — Евгения — тот самый священник? Что Царицу сопровождал? — позабыла сплести опостылое кружево фраз. Изнутри жар растекался по жилам — такой сладкий и химерически-безопасный: якобы варится, как в котле, в брюхе она исполински-незримом. — Ты запомнила? — на секунду отвлёкся. Изумление. Неприкрытое одобрение вскоре. — Ацгио. Но ещё... мне хотелось бы объяснять. Молча кивнула. Он же стал говорить громче. С каждой репликой голос звонче всё становился: — Если бы вы были праведницей, госпожа, я заставил бы вас согрешить, а себя бы подверг величайшему из позоров народа, обрекая потомков, — усмешка не к месту. Ветры подули: всем себя им оставил. Вдалеке хлопнуло, ухнуло где-то на горизонте — сыпались сверху остатки достижения человечества в мысли своей инженерной. — Но мы оба неверны другим. Вынуждены существовать вопреки. Вот сын вида, правильно поступивший, вот другой — служит мне. Мы же здравствуем и грешим. Не понравилось ей начало. Унесли упокоенного не до конца, потому думала: «Это — всё». Но не так. — Вы удрали от брака, мне по факту рождения запретили с женщиной возлегать, — отряхнулся, подхватил её резко. — Вы торгуете ксенотехом, я позволю вам это от имени государства, что сие запретило. Вы умеренно верите, я же разочарован. Предложили мне выпить — повод я не считаю достойным, воды пригубивши. Вы с высоких слоёв, я же должен быть таковым, но в подулье жил в нищете, сыном мастера-гробовщика. Почти побежал. Весь в пыли, желчи прямиком с глотки. Свои руки упёрла в грудину мужчины, подсознательно от него всю угрозу считав. Злобу чёрную, как сама эта ночь, но без проблеска звёзд — в дрожи тела и пальцах. Когда в битве прыжок совершили, пасти хищников больше, чем очертания левиафанов, были именно там. Клацали, но вот действовать не начинали. — Потаскуха, трахающаяся со сбродом всяким, я ж божбу целомудрия дал по желанию, а не из своего бедственного положения, — грубо опустил её на сидение, отшатнулся, как от бесноватой иль прокажённой. — Думал, этого хватит. Поняла — он боялся. Так, что аж ненавидел: себя и весь свет. И метался сейчас, хотя нужно иное. Джай молчала, потому что им сказана правда, но не знал, что сие она есть. Полетели. Притяжение не хотело их отпускать. Скрежетанье когтей по металлу. — Но тому, кто алкает понять — всегда недостаточно! Ты — такое же знание, — уже сидя — ремни в максимум натянулись — руками затряс, чтобы больше казаться: приём терран древних. Пальцем стук у виска. Сорвался на крик, задыхаясь. — Величайшие в мире события происходят в мозгу человека! Потому что, порою, Природа шедевры свои создаёт... И уродов, оскверняющих жизнь! Он согнулся насколько возможно, попытавшись свернуться в подобие эмбриона, но страховки ему не давали. Отвернулся, как мог. Поднёс пясти к лицу, искажённому болью: вены вздулись, кончики пальцев чуть посинели. Оцарапал, не пощадив, свои щёки, лоб, подбородок. Как ребёнок потеряно разрыдался. И так чисто-интимно. Видела раз в кампании полка Гвардии статую ангела, что по-настоящему медноточил. Но потом Гратия засмеялся, вызвав оторопь и мурашки — исключительно половина лица улыбнулась. Неприкаянный призрак оживших костей старого мертвеца. — Ведь хотелось, как лучше — любви, — пусть пока в состоянии сумерек в помыслах. Утерев слёзы, безучастно дал ответ он не ей, а в ничто. Смотрел прямо. — И опять всё испортил. Взяла себя в руки. Вознамерилась осторожненько заболтать-возвратить: — Не позвольте поволоке вины коснуться вашего сердца, шерин, ибо всё это лишь игра, и ты ей свидетель, а не карта козырная в колоде у фокусника или фигура на доске, — вошли в основное пространство, временную невесомость. Несколько минут — будут на корабле. Неоднозначный взгляд ей в ответ. — Оскорбил, возжелав извиниться, принцесса. Диспья́шо, «жалею», — спрятался за растрёпанной гривой. — Дайте мне шанс показать путь Царицы и Евгении в конце, опосля всей истории завоеваний. Как враги их пытали, проверяя на верность друг другу, но затем потерпели фраа́ско, «весомую неудачу» в пари на их жизни у Бога — им позволили жить. Это были стихии: вот огонь, вот земля. Ещё две? Одна? Её замутило, но и с тем же что-то под кожей ладони потёрло. Наставляло иллюзию не разрушать — ещё будет время. — Не перестаёте производить на меня впечатление. При других обстоятельствах моих родичей просто подарками б завалили, а тут... — хмыкнула озорно. Но, однако же, веселиться совсем не хотелось. Пристыковались. — Побег от извержения, похороны! Взрывы! — встала, не опираясь на одну ногу. — Радуйте меня почаще очаровательными жемчугами своих иномирских речей. И, быть может, я подумаю согласиться на ещё одно приключение. Диан захотел ей помочь, но решила она обозначить: — Я сама. Нет, не надо. Похромав восвояси, на краю восприятия уловила — вздохнул неторопко.

***

Разве кутаются в плащ в тёплую погоду?

«Возьми то, что хотела бы сохранить навсегда. Некую память навеки», — вот с такими словами подошёл к ней, сказав собираться. Потом, стоя пред Архикоролевой аборигенов, Джай сто раз пожалела о ноше. — Что, шерин? Вот совсем ничего? — неподдельно в своём любопытстве спросила. Он стоял налегке. Без оружия и писания своего. — Я взял всё, что есть на моём корабле, но оставил его. Он дерзнул. Правила были смутными, потому и воспользовался данной лазейкой. И сейчас вниз спускались: скот, провизия, люди. Трюмы и несколько уровней опустели до дна. — Хозяин-кочевник, вы владеете нашим шаром? — старуха-вождева приветственно руки подняла. Перекричать шум челноков и погрузчиков всё стремилась. А в спине ей согнуться никак — покривела. — Или вы путешественник? Скачете на двигательной колеснице? Ладонь к глазам собеседник подставил, проигнорировав обращение. Глянул на поселение. Хижины из ветвей в окружении руин храма и ещё двойки построек. Джай на них вовсе внимания не обратила сначала — ничего важного здесь. Неактивный огромный портал эльдар в системе был и то интереснее. То же самое место, где должны были встретиться с Маражаем, но Торговец сказал им брать курс с Грантиса прямиком на столицу, а потом они дали ксеносам такой бой, что те к ним не совались. — Нет, но могу вам помочь. Завладеть вами, пока на него не пришли остальные, — перестал созерцать. И к карге опять обернулся. — Но сейчас: я слыхал, здесь есть гора, над которой идёт вечный дождь. Не так ли? Джай напряглась. — О, вы, кажется, о Слезливой! Неужели, вы её знаете? — оживилась старуха. За ней толпа местных изучала гостей, тихо шепча, как сказали о пике. Джай поёжилась от взглядов — изменилось всё для неё. Кто пытался с ней сблизиться в прошлом и до сего дня, с памятного момента, уже отшивала: словом, рукоприкладством и пистолетом — выстрелами из него. — Я паломник. И ищу ей похожих. А ваш храм кое-что мне напомнил, — упёр в бока пальцы, согнув на костяшках, но оставив не в кулаках. — Я историк в некоей мере, учитель и воин. — Сколько ж зим вам? — неприкрыто глумливо. — Неужели на небесах некоторые совсем не стареют? Не ответил. — Я отправлюсь на гору. Моя спутница тоже. Наказ, — обратился к главе экспедиции из офицеров. — Обучите людей. И начнут пусть отстраивать церковь с домом аббата. Кто захочет остаться — пусть остаётся. Я дарую тем милость. Я вернусь совсем скоро. Если нет... Хохотнул, фыркнул. Махнул рукавом, уходя к шатлу. Джай последовала хвостом. Так в дороге прошло всего ничего. Спрошено про Слезливую было со знанием — пик виднелся вдали, на просторах холмистых. Здесь как раз разгар лета. Для чего им туда — ума приложить не смогла. Ведь в науках на выживанье сильна не духовных и дотошно, чтоб слишком, в областях прикладных. Спутник напротив изучал жития с мифами о святых с малых лет. И работал в своей голове, как казалось — одежду из качественно-дорогих тканей, волосы ухоженные с ногтями и лицо без изъянов не могло дозволять себе большинство. Может быть — омолаживание. Но ведь зная о том, как сражаться умел... всё обламывалось, рвалось, облезало. И могло так и быть. Несмотря на фасад, он внутри был распорот, истаскан. Как-то встретился ей сервитор для богатых детей: был когда-то преступником или еретиком. В наказанье его превратили в игрушку — мозги вскрыли, ноги-руки выгнули наоборот, нарядили в шута. И оставили проявлять лишь простой спектр эмоций. Этот — сложен: по духу и телу. Она верила, но религия не прельщала. А теперь в ней, где та «келья суждений», было тесно сверх меры — в ней монах поселился. Её отпевал. И одно если было невидно, то второе — взаправду. Когда прибыли к склону, сойдя с шаттла — Джай узрела ступени. Древние, выточенные для неизвестных. Услыхав звон цепей в мешке, что Диан нёс, поначалу, не поняла. Но увидев, как он сбрасывать одеяние стал — отвернулась молниеносно. Шорох ткани, неизменно влекущий, показался бесстыдным. Если раньше любила смотреть на других — здесь не знала чего ожидать. Он молчал, потому не смогла угадать на уме что. Но в момент звона цепи очередного — обернулась, не удержавшись. Уподобившись флаггелянту из двух типов аскетов — встретила издали схожее лишь однажды — он заковывал себя в монструозные кандалы. От пленённых ног те тянулись наверх, где одна рука с общей уж сплетена, а иная же сторона горловиной рубахи своеобразной обременила. Правая часть же свободна ещё оказалась. Он присел, ту к земле приложив — чтобы наруч сомкнулся, раз никто не помог. Провернул в замке ключ. — О... — проговорить, что Хейдари не знала. Только слог — и дар речи отнялся. А в сознании воспалились тревожные мысли. Это то, чего ни принять, ни понять лично ей. — Привели их к горе, против воли их облачили в вериги поверх кожи почти обнажённой. Молвили, насмехаясь: «Коли любите, то пройдёте сей путь. На вершине идёт дождь целебный по вашим легендам. Докажите нам это. И пощадим», — он сиял во блаженстве. Распустил волосы, но покрыл их платком страшным, треугольно-рогатым. Сам раздет был, исключая платок тот и легчайшие штаны до колена. Джай на шаг от него отступила, заприметив железных червей, уготовленных для ещё одного человека. Смущение захлестнуло её с головой. Заворочались зависть с обидой, а ещё — восхищением. Подтверждение тому находила, что он верит по истине, потому не казался в своём чувстве подделку, ради образа, соорудившим. — Ты ведь даже не знаешь, что там. Никогда не бывал здесь, — окончательно растеряла своё лживое красноречие, говоря так же от сердца. Беспокоилась за него, хоть не до́лжно... или нет? — Я надеюсь. — Ты... — засмеялась Хейдари, подойдя ближе. «Сумасшедший, порочный, святой». Забрала у него ключ из пясти, что протянутой он держал с пять минут как. Новый, не подведёт. — Хорошо. За руки подержаться хотя бы мы можем? Он расцвёл как лоза. Пальцы переплетены вновь под горлом. Видно — дышит уверенно ровно. И улыбка нежна — не палящее солнце, но тепло опосля пасмурного сезона. — Я помогу. Память вдруг изъязвил эпизод: как прогнал из покоев, где она изучала его гардероб. Спрятала тогда в складках собственного костюма шкатулку — захотела сыграть. Прикоснулся он чтобы, обвил наконец, перейдя на кровать. В руку взяв полотенце со стула, выгнал её аж бегом, подгоняя тканым куском восвояси. И условие обозначил — приходить, как ей будет сказать что по чести. А она ту давно разменяла окромя верности делу, Кору и Торре. Ни в какое сравненье. Будто метил в два полюса, стороны две монеты. И она понимала, что ввиду он имел. Тогда выбросила лист-благодарность, а шкатулку забросила под кровать, в хлам. И старалась с ним говорить так, будто не было ничего. Здесь же... То самое, что она обязана была ему показать. Он в очередной раз не фигуру, но саму душу её раздевал — чтобы узы переплести. Не оболочки. — Наверняка в вашей истории героиню враги оголили сильнее мужчины, — глупая шпилька, но сдержаться сил нет. Справедливо так было, но не для прошлых людей. Гратия посмотрел на неё. Потом взял покрывало со своей головы и, расправив, прикрыл её грудь, когда Джай решила снять лиф и майку. Встал пред ней на колени, облекая в кольца женские ноги — они босы и у него. В том, с каким смирением-привычкой компаньон подобное делал, показалось гнетуще превратным. Но с какой осторожностью с ней — льстило пуще всяких похвал. Под конец закрепили верхние части. «Подходящее украшение», — нежно не преминула отметить меж них неизвестность. И взлетела под облака. Ключ он выбросил далеко, прокричав их пилоту, чтоб нашёл, да забрал, ожидая. — Мой авантюризм ещё никогда не был настолько испытан, — почему-то она прошептала. В первые доли временной меры примерялись к темпу и шагу. «Лестница» уходила под пик, но воды с вышины небосвода тут нет. Дыхание не сбивалось — жизнь в войсках опять дала о себе знать. — Готова поспорить — ваши люди так делали очень редко. — Почти — сам я ещё не запечатлевал. Благодарен, принцесса, — считал про себя: «Раз, два, три». Повезло, что они почти одного роста. Ей казалось, что сорвётся первее, но нет. Либо кич, либо реальная подготовка. Не похожая на гвардейскую, тем не менее — всё же. Шли не быстро, но постепенно. Ноги начало жечь минут через двадцать. А ещё через пару — ей всё рвать начало и багряные капельки оросили округу. Вольный — сколь игрива насмешка — о Пути Звёзд повествование вёл, наказав ей молчать: чтобы воздух не тратила зря, ибо деве всегда нужны силы. Возгордились люксферри, позабыв о врагах. Вот куда это их привело — к бесплодию у земель, вырезанному народу, окромя их двоих. К упованью на Бога. Их тела волдырями, кровью, солью покрылись — ведь часами ступали наверх. Их отправили умирать, просто смерть та красива. Но в конце исцелились. — И не знали в Дали, что в Царице проросли колоски. Испытанье пшеницу ту закалило. На вершине она разрешилась от бремени вдруг и кормила двоих молоком, пока дождь омывал, их врачуя. Благословив вечность сопротивляться. Говорил, а они будто плыли. Миражи колыхались, бередили, но Джай это не волновало. Часы двойками тоже считались. Позади кровь струилась тоненькими ручьями. Расползалась под камни — растворилась в моментах. На четвертый час усомнилась в существовании своего тела, на шестой воспарила во внезапном желании не прекращать, если пальцы с другими плотно срослись. На восьмой язык обратился в окаменелость, зрение помутнело, а к десятому тьма её поглотила, но ещё осязала как взбирался мужчина. Словно ящеры — ничего человеческого в меланхолии не осталось. Сбросить кожу хотелось, освободиться. Чтоб Природа их пробудила, возвративши все нервы на место. Чтобы новыми их наградила. И одела в покровы: устаревшие или свежие — по личному усмотрению. Воды брызги — обильной и пресной, божественно-великолепной смочили всё тело. Лихорадку прогнали. Глаза открыв, Джай смотрела на воздевшего руки Диана посреди неизвестных развалин из чёрного камня. У обмершего истуканом кандалы распадались непостижимо. На его стороне грохотала гроза. Пресмыкаясь, к нему подползла. Положив голову на колени, заглянула в глаза — первый раз дозволения попросила. Медленно опустив руки, тот погладил по лбу, волосам. Открыв рот, она начала жадно пить и глотать. Но воды здесь хватало на всех. И опять же — побольше, чтоб ещё восхотеть. — Простые вещи, — по ученью его атрибут главный — роскошь. Он хулил ту сейчас — по губам прочитала. Окончательно обессилев, легонечко провела по ним пальцем, верно те застрочив. Ощущение чуда уходит. Утолишь голод — сразу ягоды станут горше на вкус.

***

Разве может пить схоласт не вино, а воду?

Когда они возвратились назад, спустившись со Слезливой — Джай не поверила: прошло около терранского месяца. Диан только плечами пожал: — Месяц? Пускай, — будто бы время значения не имело. И пошёл он смотреть. Продолжил учить. Хейдари же, не найдя себе места, отправилась по пятам, начав наблюдать. Поселение переменилось. Сильнее преобразилось, налилось мощи. Кубы, из которых строили укрепления Милитарум, заменили тут кирпичами для новых домов, но вот церковь имперская строилась по иной схеме. Более тонкая работа требовала мастерского подхода, но и, несмотря на всё это, уже постепенно она возвышалась, ибо имелся прошлый конструкт. Здесь прохладнее, чем на удивительно жаркой горе. Зной не мучил, ветерок пролетал тёплый — пора наступает для сева их местных культур. Обойдя поселение, вот как раз к полям подошли: чахлым, светлым на землю, у воды рядом. Взяв у, будто бы, лишь сильнее хиреющей Архикоролевы, изогнутый на конце посох, спутник им объяснил как ещё влаги додать для земли. Чтобы спины не надрывали сверх меры. Прочертил им каналы по краю — копайте. Потом будет ещё, но при вспашке. Тем же днём обработкой и занимались, а Диан ушёл в дом, что уже прислонился к собору — посмотреть как дикарских детей грамоте наставляли. Джай хотела ещё погулять — осмотреться, потому как мир не шагнул слишком уж далеко, но зачатки того, чтобы стать феодальным уже проявлялись. Поёжилась, с взглядом враждебным столкнувшись — племенная вождица губу прикусила. Хмыкнула, да пошла в никуда. Власть пошатнулась. Откровеннее если — её вовсе лишили. И иффритка каргу понимала, но ведь может быть, разве, насильное благо? Снизошло свыше — для их мироустройства вещей, тем более, редкость. Новый день заставил засомневаться. Джай проснулась в прогретой богато обставленной спальне — вторая койка уже пустовала. «Дом аббата» — Гратия даже не усомнился, когда её пригласил, кое круто ему непривычно. «Тридцать пять сотых постели»... помнила, как пошутила после Аммарикара в покоях Торговца очнувшись. Но не знала, как там оказалась — только воду пила: что тогда, что сейчас. Рассказал ей про сервитора, как кого-то сожгли, и про то, что она подбивала милостыню раздавать, но тычок на еду с Януса остудил пыл. А потом она отыскала нектар посвежее и ближе — своровала с прилавка бутылку, а он оплатить возжелал, да лоточник не дал, рассыпаясь в увещеваниях, что всё в порядке. Ныне леди Хейдари лишилась всего алкоголя — только если не выяснить у аборигенов чем проставлялись. За тяжёлыми думами о «мирском» так ополоснулась в бадье и умылась, оделась во что попроще — платье с узором по краю да рукавам и сандалии — всё равно туземцы к ней относились иначе. Почти воздавали хвалу, а её воротило от фанатизма. Что-то в нём было — пульсировало. Блеск во взгляде и поту на коже, дрожь в конечностях, но и мышцы окаменели. Трудятся так на износ. Но, казалось, боль для них отошла на задворки. А в её разум, наоборот, эти помыслы вместе с криком внезапным врезались, как таран корабля, только вышла она на порог, едва прожевав кусок хлеба — есть совсем не хотелось. Подкатил к горлу ком. Мужчина из местных — по простецкой одежде его оценила — замахнулся на бегущую женщину из таких же. Кнут опять опустился на её худощавую спину, на которой сквозь рваньё проступили первые красноватые пятна. — Руку! На меня! Руку! Зеваки уже собрались, потому как загнал её он на край — как раз к храму, за ним полю. Работа остановилась — секундная тишина. Этого всем хватило: рабочим — взреветь, но не двинуться, а мужчине с кнутом обомлеть. Перед ним выскочил человек, но поменьше. Зашипел как фелин, а из «пасти» дым шёл. Им же дунул в лицо, вынуждая закашлять. Защитивший женщину отобрал плеть, выбив ту из руки. Сказал, плотно сжав её в пальцах: — Украденным посудить — всё равно, что два преступления. У тебя оно третье. А ты знаешь за что, — закурил архидьякон опять цисковый пепел. Свойство оного: успокоение, непомерная сладость. Собьёт нюх даже кибермастифа. Оказалось, та дева Архикоролевой — что уже подоспела на огонёк — наречена была агрессору в дом, но до брака он изменял, а невинная то прознала. Он вспылил, ну, а дальше известно. Ибо правда всех злит. — Уподобившись смерти, тёмные сёстры следуют за пастырями, абадесами и отшельниками, так и ты возомнил себя тем, кто способен отправлять к Божеству, а сопровождает тебя на тропе этой... — огляделся Диан, встретившись с Джай на мгновение взглядом — стояла выше всех остальных. — ...та, кто здесь. Она созерцает, смакуя триумф мимолётный. Уже пожалела о тобой сделанном, но всё также ведь любит. Ты же хочешь обеих. Чтоб одна послужила, а другая... Прикоснулся к руке содрогающейся в рыданиях незнакомки. Ревность впилась в живот ядовитым клинком. — ...была развлечением. Ты низвёл их. И за это я покараю, ведь по вашим законам... — Разделить одну жизнь можно только на половины, — прервала племенная вождица, сквозь толпу протолкнувшись. — «До» и «после». — На церковном поле для трав стоит плуг. Почва тут давно заросла, отдохнула, — развёл руки миролюбиво, выдохнув дым через нос. Улыбнулся. — Запрягите его под ярмо. — Да кто ты такой! — на преступника навалились: с корабля и с земли. Потащили. Круг сомкнувшийся рассосался слегка, но галдел — выражал, в большинстве, радость. Он внимания не обратил. Выносил свой вердикт, обращаясь к массе единой: — Ежели не труслива та, что и в горе сопроводит, ибо истинно алчет его лобызаний — ко мне, — шепотки лишь в ответ. Пауза на минуты, что как раз были необходимы всем палачам, чтоб запрячь в плуг опустившегося до состояния зверя. — Потому как, если ни увещания, ни удары не способны отвратить человека от предмета его вожделений, если он отворачивается от своей привлекательной половины, прилепляется к гадине... Если он, несмотря на поздний час и на непогоду, бросает всё и несётся к посторонним, то здесь мы можем видеть дело лап дьявола! Словно текст некий заученный давний. Джай не знала откуда, но так чувственны губы судьи, воскликнувшие о жестоком, что она захотела нежданно — чтоб сильнее была та, кого он позвал. Поманил изойти из условного ада. И обратно в него, по-настоящему, кануть. Колдовство удалось. Полная противоположность ранее пострадавшей — теперь жутко заходящейся во злорадстве, так как наплевала на свои повреждения — уже перед ним. С ноги на ногу переминаясь, напугано посмотрела туда, где любовник её бесновался. Но Диан протянул плеть, поднеся рукоятку к глазам. Возвратив в реальность. — Возьми вожжи и кнут и гони его, понукая, к забора границе. Назад, — сложив пальцы вместе, как отдал ей орудие побиения, отступил на шаг. — Труд — есмь благо во искупленье грехов. А удары любимой покажутся лаской. Этот луг мне вспашите, чтобы травы-лекарства я посадил. — Спасибо, спасибо, спасибо Хозяин-кочевник! — сотрясаясь, схватила его за рукав рясы претерпевшая несправедливые муки, но с опаской же и отцепилась мгновенно. Не любил он прикосновений, которые не позволил, предупредив. И к другим также не прикасался частенько. Бывали и исключения. — Умоляю, разрешите мне разбросать семена! Колебался недолго. Кивнул. Протянул ей кулёк из кармана. Под свист первый — инакий, не из мира сего — движение началось. Брань и слёзы, и смех с торжеством... Джай увидела — от страданий в сочетании с превознесением во свою славу, шерин будто бы расцветал. Они были извращены — не простые. Что-то сходное в ветрах горы. И когда протянул в её сторону руку вверх раскрытой ладонью, предлагая сесть рядом и посмотреть — её вывернуло. А толпа ликовала. Даже вечером не особо-то говорили. Ужин по двум краям длинного стола был не скуден отнюдь, но кусок в рот не лез. Она вилкой водила с наколотым на зубцы мясом, вырисовывая жиром малоизвестные формы. «Что здесь делает Джай?» — вопрос для себя, в пустоту, что вбирала все силы. Слуги на ночь ушли — ими распоряжалась, но здесь нечего делать. Убирать, очага не гасить, чтением и шитьём заниматься — вон и сад скоро будет. Что здесь делает Джай? — Ночи, — одно слово, но, казалось, он проклял. На раздевшегося до сорочки даже не посмотрела. Отложила приборы. И пошла спать, отвернувшись к стене. Так ещё день за днём пробежали. Спутник то в руинах — раскопках — работал-дремал, а за ним наблюдали. Качели соорудил ей, ловко забравшись на древо. Службы вёл ежедневные, как и инспектировал всю работу вместе с бригадами храма. Ещё много чего проверял, а она либо с женщинами болтала по домашним делам, либо крала работу сервов. Да в хозяйство так и вливалась, хоть внутри всё протест выражало. Был ли там, в вышине, их корабль? Как там все остальные? Не питала ко свите любви, но никто их не звал, не проведал. Приключений и рисков здесь нет. Она в клетке. Как люди другие. У которых теперь пот кровавый, но работы не бросить. Есть те, что пашут поля вместо скота, те что, учатся тому, чего б будто бы не хотели. «Человеческая душа — ценность, но молитва без передышки куда как полезнее». Говор как о еде. И не только для Бога. Желание — убежать, не быть поглощённой. Разорвать цикл, как пиликал Паскаль. И она нашла выход в миг, когда Дианиссо — полным именем с ней поделился — поцеловал. Случилось, что она нависла над ним, получив устное приглашение оценить всё внутри восстановленной церкви. Вход расписан словами: «Ты являешь планеты — мы строим храмы». Его одолела, ступив дальше — сквозь приход, колоннады и основное пространство. Подошла к низкому алтарю — никогда не встречала таких. Удобства для большой жертвы: поднимать высоко ту не надо, алтарь длинный, со сколами по крам. Вырезана в нём смесь растений с зверьми, птицами, рыбой. Одно для другого верёвка и пища. Человеческих черепов или аквилы не разыскала, либо плохо смотрела. Отбросила выдумки. Фантазия разыгралась. — Я даю клятву, — сказал что-то на своём языке. Хитро́ ухмыльнулся. Медленно потянул на колени. Прикоснулся губами ко лбу, векам поочередно, кончику носа. И отстранился. Дразнил. Джай его удержала. Возвратилось воспоминание, как упал, обессилевший, тот мужчина в упряжке — женщина, его подгонявшая, бить устала. Уснула. Истязания их впитались. И цветы слишком быстро там проросли. Урожай другой — так же. — Не бойся, не беспокойся, легко достижимо, переносимо, — шпили церкви скоро небо пронзят. Их осталось достроить и орган починить. От уголков, да к основе: правый, левый, верхняя ямка, нижний рубеж. Он смакует уже целиком. Не кусает, дальше не проникает. Так чудесно — душа воспарила над телом. И... — Архикоролева мертва! — раскатистым эхом весть их настигла. Она возвратилась «в себя». Отшатнулась. Диан встал, точно их не прервали за сокровенным. — Я пойду, проведу отпевание. Кто среди населения был ей верен, как никогда? Ничего хорошего фраза не предвещала. Убить выстрелом дичи две. Может больше, судя по названным именам. — Пусть приходят. Джай супротив словам поступила, покинув его. Но чувство, что ещё какую-то часть себя потеряла, отдалось в груди колко. Сделав всё, включив звуковой оградитель от шума колокола снаружи — легла отдыхать. Сон же вскоре прервался, но не утренним светом — цепочкой прикосновений. Весом тела на теле. Уперев руки перед собой, она тронула, очертания обведя: в ткани линии мышц и мужская грудина. Дыхание тяжко. — Какой дар, Великий, — предвкушающе произнесла сквозь сон липкий, не сумев сомкнуть разведённые ноги. Пот градом катился из-за жары, хоть и сброшено одеяло. Она, наконец-то, открыла глаза. В ужасе завизжала. Её изучало внимательно чудовище из кошмаров о каких не могла и подумать. Бирюзово-златый союз отдалённо людского, птицы, рептилии и чего-то ещё. От него несло пером мокрым, что проглядывало из-под манжетов камизы и ворота, неспособного облегать длинную шею. По нему ползали кристаллические пухоеды. Хват, казавшийся негой и инструментом — лапы, сомкнувшиеся вокруг кости лодыжек. Руки с крючковатыми же когтями удержали её, человечьи. Издав гулкое клокотание, он раскрыл клюв полный острых зубов и с двумя длинными языками — каждый жил своей жизнью. Булькая и шипя, изрыгать слова грязные начал, от которых кровь в жилах замёрзла, поплыла явь из-за воздуха из утробы: — Я желаю-ненавижу тебя. Я дал клятву: «Любовь — душ дыханье». Станешь, Джай, мне женой ненаглядной. Я дал время подумать, освоиться. Будем жить здесь, — заурчал, прижимаясь сильнее, но там нет возбуждения. Она дёргаться начала — бесполезно. — Не по нраву тебе? Но я знаю, что принять аж троих, да и больше способна — незнакомы и нет ничего. Была куклой тирана Пощады, — неестественно жёлтые радужки загорелись безумием. Одержимостью. Обожанием. — Почему же меня отвергаешь? Того, мягко кто любит — всем сердцем. Как и культ, который сам воспитал. Но пора и по-плотски, о Владычица-из-космического-Океана. Хейдари его укусила в предплечье. Закашлялась, задыхаясь: гниль трясины наполнила рот. Он внимания даже не обратил — на плевок тоже. Одной рукой удержал пясти, а второй поцарапывал по щеке, опуская пальцы всё ниже. — Выносишь для меня чадо. Одно, два, больше... я пока ещё не решил, — захрипел, навалившись всей тушей. Она взвыла канидом от дикой рези, Диан ахнул довольно. Джай вскричала, взмолилась впервые о смерти. Не перестав бороться, но осознав чётко — ворох малых ошибок не сберег её душу. И, как водится, в самом конце к ней пришло понимание, что натворила. Обманув не его, но себя. Бездна звала, обещая уют забытья — своего и в истории. В тени гротескной... Проснулась. Содрогаясь, потоками слёз подавилась. Сон, лишь морок. Но такой настоящий: будто бы в параллельной вселенной прожила. «А их множество. Испытай-ка удачу», — колыхнув оконные занавески, прошептал ветер. Хихикнул. — Что случилось? — дёрнулась из-за голоса Лорд-капитана. К ней лицом повернулся, приподнявшись на своём ложе и зажёгши свечу. — Не подходи! — всхлип. В угол койки молниеносно забилась, замахала руками активно. Императору вдруг решила божбу помянуть тихо. — Тогда перестань. Всё хорошо — и так дальше будет, — потух пламень. Скрипнуло. Непонятно за что осадил: о слезах иль священных стихах. — Ложись спать. Рассвет вечера мудренее. Мне так много нужно ещё показать... Утром следующим сразу его попросила, без украшательств: — Вы обещали исполнить одно любое моё желание, несмотря ни на что, шерин, — нарочитый сделала реверанс в своей старой одежде. Пора к звёздам, но не Язычников. — Я придумала, что загадать. «Отпустите, синьор. Эта жизнь не по мне».

***

— Что ж дальше было, праведнейший из соблазнённых? — писарь отнял третью руку от свитка. Обратился к диктовавшему текст. Сатюр Ангира вздохнул. Раздражённо плечами повёл в белой рясе, расшитой синюшным. Скользнуло опустошение в интонации предложений: — Не знаю. Остаётся нам только гадать. Но та женщина не вознеслась — он её наказал справедливо. В час слабости не утешила — предала, — Архикороль-настоятель беглым взглядом окинул полотна из букв угловатых — комнату заполонили. — Ты хорошо постарался. Я велю проявить к тебе Высшую Милость, если станет угодно фон Валанциус господину. И его Господину. В ближайшее полнолуние. — Счастлив служить, — нескладный юный потомок пустотников и дикарей обнажил кривоватые зубы. Оставил в покое — на улицу вышел. Сатюр — за ним. Дом аббата, не изменив себе, жался к церквушке. Старик сел на лестницу, посмотрел вдаль — на громадное поселение паствы. Произнёс никому из живущих в реалиях, с уверенностью — в Имматериуме словам вняли: — Но в Конце Времён возвратится — чтоб симфонию нам сыграть.