Проклятое отражение

Мы думаем об этом нечто, как о жидкости. Патоке. Потоке. Оно — как тёмный свет и сытый голод, и всё иное, что всё время следит за нами. Ты пьёшь эту жидкость с радостью. Погружаешься в неё с упоением. Она даёт тебе силы и желания, и задор, и смелость. Она манит. Ещё она ест.

***

C глубокой юности ему объясняли разницу в воинах одного из великих Эфирных Легионов. Когда трое из них приходят за ним, он с уверенностью может сказать — это не хозяйки пустоты, что однажды встретились на пути, в прошлом. Предвестницы разрушительного удовольствия навестили его опосля пребывания за Завесой Тёмного Города, что будто вуаль покрывала свою отнюдь не целомудренную невесту. Там, где скреблись к нему, но достать не смогли в полной мере. А сейчас — на его территории. Может быть, неосознанно их позвал на битву во сне. Наставник гласил, что добиться чистоты чувств реально лишь вживив себе как можно больше нервенных нитей, те сплетая в узор хитроумный, в дальнейшем задействовав важные области мозга. Либо — если ты коснёшься души или вовсе свершишь в неё путешествие, научившись её осязать. А это ещё более тонко, чем искусство синаборитов, в числе которых учитель и был. Именно вследствие, что в забвении, кажется, догадался как сие сделать — они и пришли. На самом деле, это объяснила ему ещё Ирлиэт, но он просто выбрал другой путь погружения — сны всегда красочные. А сейчас Материум имитировал мёд тягучий или сохлый янтарь: медленная, грациозная походка искательниц декаданса и их артистичные плавные жесты выражали желание ухватить, когда цели достигнут. Вся натура их — воплощение — колебалась, дрожала, стенала. Похоже на плач по тому, кому осталось совсем немного, чтоб считаться в их глазах потерянным. Или гневное змеиное шипение, знаменующее наказание — их лиловые, в тон тел, ротовые щупы в обрамлении клыкастых пастей были слегка раздвоены на кончиках. Попробовать на вкус что-то новое для нерождённых всегда искушение. А ему было, что предложить. Посему с ним не говорили — видели ещё крошкой, знали то громадное, чем в будущем станет. Страсть как влекло, чтобы до него не дошло разумение — допустимо им выбирать и метаться. Даже если ты уже был освобождён стараниями — под ярмом — предыдущего хозяина. И когда край одной из частей драгоценного клинка намеренно взрезал-поцеловал губы, а время вовсе замедлилось до тихо-размеренной пространственной пульсации самого сердца вселенной — они начали беззвучно верещать в унисон: это не было тем, что обязано произойти. Переливчатый стеклянный металл надкусили зубы, он ушёл глубже — всё изменилось. То, что делалось их удивило, на мгновенье сковало. Они по-настоящему заворожены тем, как изысканно-порочен ум маленького, но такого яркого, человека — даже для защиты выбран самый неординарный и одновременно банальнейший способ. Два оцарапанных нёба приняли промеж своих врат по реке-языку первый осколок, что, откровенно, довольно велик, но уменьшился неким образом чудесатым. Пусть ребрист и неравномерен. А ещё кромсал, но и с тем же целебно зализывал нанесённые раны. Ветер-слюна его понесла на своих парусах дальше, в глотки долину, когда подогнулись колени и с кровати он падает на пол. Животным куда-то пополз — в укромное, окутанное мраком, место. Дабы переждать наступающие в самом существе метаморфозы. В лучшую версию себя — по личному представлению. Эта вспышка под веками и в груди, когда в жилах космос кипящий растёкся: знания и экстаз, недоступные естеству, границам его восприятия... есть самое прекрасное, что только вообразимо. Служение чему-то определённому, несмотря на свою парадоксальность, блеснуло тысячами цветов в его нутре, омываемое слезами чистой радости, когда нож-осколок преодолел предпоследний рубеж. Там он теряет шанс его вспять исторгнуть в рвотном позыве, коего не случилось покуда не помянул. В голове барабаны грохочут Войны Тысяч Лет, зашуршали песчинки великих часов и послышался резонанс миллионов планет населённых — в их галактике-родине, её искажённых тенях, за пределом известного человечеству звёздозакония. Но сильнее, полнее всего, воспринимается обновление жизненного уклада — ещё большая воля сплетать-расплетать судьбы. Под топот неизвестных позади — знает поступь врагов, то иное — он отчаянно ухватился за обломок своего Божества, ласково обещающего: спереди, за спиной, нет смертельного, смертного. Только пуще: души-потенциалы, которыми можно будет воспользоваться, детородное варпово море. Так много необходимо поглотить, поработить, пощадить. Со столькими надобно поиграть. Первая часть неизвестности отчётливо скатывается по пищеводу, когда во вторую он впился почти за один жест и заглатывает без колебаний. Плач от непомерной агонии, но и из искренне-нежного осознания — всё равно бы он заплатил, пусть в других обстоятельствах. Этого — безусловной родительской любви — ему жаждалось до упоения. Обещает он Владарю Головоломок — как и нужно, будет сыном примерным. Взамен оборотится такой же наставнической фигурой для паствы. Ибо всякому стаду не выжить без пастуха, а всякой хищнической своре, что его же пожрёт — без вожака. Но предки часто молят наследников, чтобы те о них позаботились в момент слабости. Оттого пресмыкается, следуя за фигурами, к которым безмолвно воззвал — безумцы, тлеющие культистские обращённые и мутант-выродки, вломившиеся в покои. Стискивая в пальцах высокие ворсинки багрового ковра, алкая того, что веряне несли на плечах и в цепях. Когда на шатких ногах, Диан добирается до тайной комнаты, та встречает его грубым жертвенником во свою славу, спаянным из чего подвернётся. Внутри, в бесполезнейшей оболочке из плоти, всё ёрзало и скулило — смещаются кости, органы, а из зудяще-кровоточащей кожи лезут остатки пера. Неуклюже, будто разом потяжелев, он карабкается на алтарь. Беззаботно на нём возлегая, успевает сказать колдовским девам, чтобы те вкушали дары, а затем уходили обратно в картину. Потому что сильнее — кусок, что весомее. Не по чину, не по зубам. Охотницы повиновались, отступив в довершение резни бренных. Оставляя дремать во гротескном гнезде — томительно насыщаться. Ибо находящийся в ладу со своею душой — Истины Изначальной поборник — благословлён. Ткач плетёт ему гобелен пёстрых грёз и надежд, как завещано, ставших явью:

Здесь никто нас не тронет. И тебя уже никто не тронет.