Мы все мертвы

And I can hear you say, "We're gonna be okay" I know you're lying, but the truth is what I fear

Electric Callboy — Parasite

      Пока Кевин распинался перед полицейскими и гундел о невиновности, напарываясь на постоянное осаживание и непрямые оскорбления, Ники пытался просеять туман в голове. Сколько часов прошло с тех пор? Один, два? Может, три? Иногда складывалось впечатление, что всё случилось целую вечность назад. Время слишком быстро пролетело, а затем замедлилось и в конечном итоге остановилось в одной точке, отшвырнув реальность куда подальше, отчего Ники не переставало мерещиться, что он всё ещё стоит на коленях посреди ковра, пропитанного кровью.       Тогда, когда Кевин сказал про полицейских и врачей скорой помощи, собравшихся у комнаты Эрика, Ники буквально почувствовал, что воняет палёным. А всё потому, что Эрик не мог стать жертвой пустякового ограбления: воровать у него, кроме спущенного старого футбольного мяча, привезенных вещей, которые не отличались брендовостью, и стопки конспектов, было нечего. Поэтому, несмотря на всё плохое между ними, на все слова и поступки Эрика, в которых совсем не было любви и минимального уважения, Ники рванул к нему, чтобы убедиться, что он в порядке.       Но Эрик не был в порядке. Он был мёртв.       Это пробирающее до костей зрелище, как изрезанное вдоль и поперёк тело того, кого он некогда любил, разом убило всё живое внутри, стёрло все эмоции до единой, забрало слёзы и в качестве прощального подарка вручило щемящую боль в сердце и нежелание верить в произошедшее. Ники застыл в полуметре от порога, пытаясь убедить себя в том, что там лежал кто угодно, но не Эрик. Лицо ведь настолько сильно изуродовано, что толком и не разглядишь.       И у него почти получилось. Ещё секунда — и он, предавшись самообману, вернулся бы в комнату, но его остановил голос полицейского, который вдруг назвал имя и фамилию жертвы. Эрик Клозе — тут никак не ошибёшься. Хотел бы Ники переставить буквы как-нибудь иначе или просто не услышать подтверждение худших опасений.       Страх и боль, сковавшие тело, вдруг наступили на горло, и крик застрял внутри осколком битого стекла, выйдя наружу жалким рваным выдохом, вместе с которым Ники сделал неуверенный шаг вперёд.       — Эрик? — тихо позвал его он, будто труп мог ответить, и приблизился.       Полицейские и врачи посмотрели на него с подозрением. Несколько медиков были сосредоточены на сердечно-лёгочной реанимации, в то время как другие наблюдали за всем этим с сочувствием, зная, что спасать уже было некого.       Почти потеряв сознание, Ники грохнулся на колени перед Эриком; холодная кровь впиталась в джинсы.       Из коридора было слышно, как Кевин ругается с полицейскими. И зачем? Они ведь даже не ладили. Прямо сейчас у Дэя была отличная возможность избавиться от надоедливого соседа раз и навсегда.       Сзади к Ники подошёл полицейский и, схватившись за шиворот футболки, рывком поднял его на ноги.       — Господи Боже, перестань купаться в луже крови, — прикрикнул он. — О чём вы только думаете, когда лезете туда, куда не надо?       На каком языке вообще говорил этот коп? Он задавал какие-то вопросы, оттаскивая Ники от... тела. Хэммик не разобрал ни единого слова. Взгляд был прикован к Эрику и никак не мог переключиться на что-то другое. Даже на гневный монолог полицейского и вопли Кевина, даже на звенящие наручники, обхватившие запястья, даже на смену локации. Ники продолжал смотреть вперёд, двигаясь в том направлении, в котором его подталкивала чья-то грубая рука, но по-прежнему видел Эрика перед собой, его изрезанную шею и разбитое лицо; казалось, потряси он его за плечи в надежде оживить, голова отвалилась бы под собственной тяжестью и, приземлившись на пол, издала бы глухой и немного мокрый звук.       Ники слегка вздрогнул, постепенно возвращаясь в реальность путём выхода из водоворота травмирующих воспоминаний.       Он не сразу понял, где находится и что на него смотрят. На этот раз Ники был не один. Рядом сидел Кевин, рот у которого не затыкался. Кажется, он множество раз потерпел поражение в попытках отмазать их, в большей степени самого Хэммика, но почему-то не сдавался, а снова и снова придумывал что-то новенькое, заходя с разных сторон. И это вознесло его в глазах Ники, дало возможность назвать его удивительным.       Возможно, он скажет ему об этом позже, когда настанет правильное время. По крайней мере, когда смогут найти общий язык. Ведь они не ладили до этого момента от слова совсем. Всё дело в диаметрально противоположной разности характеров. Да, Ники был счастливым обладателем абсолютного ЛГБТ-фрэндли соседа, который в тот самый злополучный день их неудачной встречи сказал, что не против того, что он гей, и позволил обвесить и обставить половину комнаты разноцветными флажками (при одном условии: «Только мою не трогай»). Также они сошлись на том, чтобы не таскать никого в комнату. У Ники теперь не было парня, с девушкой Кевин расстался ещё полгода назад, а друзей, которые учились и жили здесь же, предпочитал на порог комнаты, как на порог собственного дома, не пускать. На этом схожести закончились и началась полярность. Кевин предпочитал ранние подъёмы по расписанию, Ники же в то время любил помочить харю в подушку. Кевин учил всё днём и вовремя ложился спать, Ники валял дурака в светлое время суток и зависал над учебниками в тёмное. Его настольная лампа и повешенная с помощью скотча на стену гирлянда бесили Дэя, не давая нормально выспаться. Гирлянду Ники выключал, но лампу не мог. Кевин говорил, что нужно было грызть гранит науки днём и злобно приказывал выключить весь свет в комнате к чёртовой матери, на что снова получал отказ. Ровно после этого случая (и нескольких подобных) он распахивал перед пробежкой шторы, впуская тусклый солнечный свет внутрь, который будил и бесил уже Ники. Иногда Ники слишком громко слушал музыку, мешая Кевину учиться; тогда Кевин одалживал у Нила гитару и бренчал на ней, сочиняя глупые песенки-издёвки про Ники, в которых он рассказывал о раздражающем соседе.       Они гадили так по-детски и сводили друг друга с ума. Их личности просто-напросто несовместимы, под каким углом ни глянь. Вот почему, хоть сейчас и творится чёрт-те что, Ники был так сильно поражён нахождением Кевина рядом.       Дэй что-то доказывал следователю, когда Ники нашёл в себе силы произнести:       — Если я вам всё расскажу, вы отпустите моего соседа?       Собственный голос казался ему чужим — сиплым и с небольшой хрипотцой, как после сна или при отходящей ангине. Ники зацепился взглядом за стаканчик перед ним и в следующую секунду уже держал его в руках, делая глоток.       Кевин шумно вдохнул, глядя на ожившего товарища безумными глазами.       — Хочешь сказать, что готов признаться? — уточнил следователь.       — Он не убивал его! — возмутился Кевин.       — Я не убивал его! — в тот же момент крикнул Ники, и они с Дэем переглянулись. Что ж, может, иногда они были способны синхронизироваться.       — Хорошо, тогда кто убил?       — Откуда нам знать? — фыркнул Кевин, откидываясь на спинку стула. — Как я уже говорил, вы зря тратите время на нас, пока настоящий убийца ошивается по городу. И после всего вы спрашиваете нас, кто это сделал? Вы всегда просите других сделать вашу работу за вас?       В допросной резко похолодел воздух. Кажется, Кевин перешёл черту.       — Прошу прощения, мой мозг уже конкретно плавится, фильтр слов на сегодня всё, — Ники был готов с этим поспорить, ведь фильтра слов у Кевина просто не существовало в природе, либо он попросту был в нерабочем состоянии и нуждался в ремонте (желательно, как можно скорее).       Следователь вздохнул, явно отпуская эту ситуацию и прощая Кевину очередную дерзость.       — Парни, помогите мне помочь вам, хорошо?       Кевин чуть не закатил глаза: они слышали это уже второй раз, — а тот, судя по выражению лица, сдержал желание влепить ему лёгкий подзатыльник. В тот же момент в дверях появилось новое лицо — мужчина лет сорока, также одетый в полицейскую форму. Следователь поднялся с насиженного места и, коротко извинившись, вышел в коридор.       Стало очень тихо. Ники не осмеливался проронить и слова (а может, сказать ему было банально нечего), а Кевин не знал, как можно подбодрить Ники и сработают ли эти подбадривания, когда они до сих пор не на улице или где угодно, только бы не в этом удушливом помещеньице и не за решёткой.       Он невольно постучал пальцами по столу — привычка, но Ники, расценивший это как попытку привлечь внимание, спросил:       — Что?       Кевин не сразу понял, что это было адресовано ему, и лишь спустя несколько секунд зашептал:       — Допей кофе и возьми стаканчик с собой, когда мы уйдём, — Ники, видимо, не сразу понял, в чём дело: он изогнул бровь в немом вопросе. Тогда его сосед-параноик объяснил ему прописную истину: — Ты наследил. Твоя ДНК.       Несмотря на всю тяжесть ситуации, на траур, затронувший самое сердце Ники, просочившись под кожу и отравив мысли, он тихо хихикнул. Что ж, стоило признать: хлопотания Кевина были приятными.       Дверь вновь открылась. Парни вздрогнули, думая, что им пришли выносить приговор или что их снова станут допрашивать, но в комнате появился другой человек.       — Папа, — с облегчением сорвалось с губ Кевина. Ники удивлённо уставился на них.       — Кевин, — очередной полицейский хмуро окинул их взглядом. Встрече он был не рад. Может, при других обстоятельствах и в другом месте он бы вёл себя иначе в присутствии друга сына, но уж точно не сейчас. — Выйдем переговорить?       Энтузиазм Кевина немного погас под воздействием уж больно официального тона отца. Он покосился на Ники, то ли спрашивая у него разрешения, то ли просто извиняясь — чёрт его знает, однако во взгляде плескалось волнение. Хэммик кивнул ему в сторону дверей.       — Ничего со мной не случится. Иди.       — Уверен?       — Ну, жил же я как-то без тебя восемнадцать лет, потерплю пару минут.       Это придало Кевину сил и смелости подняться и выйти на серьёзный разговор с отцом. Точнее, сейчас он будет не его любимым папой, который старался всему научить, а суровым полицейским, исполняющим долг и следующим правилам.       Далеко они не стали отходить: остановились прямо в коридоре. Кевин прикрыл за собой дверь, оставляя небольшую щель, будто бы Ники сможет за это время куда-то исчезнуть, где-то просочиться, а ему нужно проконтролировать то, что он останется в допросной и по его возвращению окажется в порядке, но Дэвид прикрыл её полностью: разговоры с сыном — это личное. И более приватное, чем разговор полицейского с подозреваемым в убийстве.       — Не хочешь ничего сказать?       И врагу не пожелаешь, чтобы важный разговор начинался именно так.       Кевин прикусил щеку изнутри и виновато опустил глаза. Пререкаться он мог с кем угодно и как угодно, только не с отцом, тон которого был таким, словно он вот-вот поднимет его за шкирку и, как шкодливого и не приученного к лотку котёнка, потычет в его же дерьмо.       — Ясно, — услышав в ответ лишь молчание, сказал офицер Ваймак.       — Пап, это не то, чем кажется, — наконец, у него прорезался голос, и, что странно для самого Дэя, довольно уверенный, на конце немного вздрогнувший и выдавший беспокойство. — Мы ничего не делали. Это всё — ошибка.       — Ты знаешь, что для полиции такие слова — пустой звук? — Кевин кивнул и потупил взгляд в пол. — Я нисколько не сомневаюсь в тебе, Кевин, но тот мальчишка...       — Он не мог, я уверен в нём. Помнишь, я рассказывал про соседа?       — Мне уже сказали, что это он. Но ты говорил, что Николас тот ещё, — Дэвид нахмурился, и на секунду на его лице отобразился мыслительный процесс, — раздолбай. Так ты о нём отзывался?       Тут-то все жалобы Кевина отцу в отчаянные часы, когда он чувствовал себя не выспавшимся из-за ночных корпений Ники или раздражённым из-за его проделок, дали свои плоды, которые сыграли ему уж точно не на руку. Отец вряд ли расскажет такую информацию другим полицейским (она не стоит ничего, смысла в нытье новоиспечённого студента мало), но уж точно использует, чтобы напомнить сыну, из-за кого он здесь. Он здесь из-за человека, о котором он так нелестно отзывался на протяжении нескольких месяцев.       — Да, — бежать было некуда, прижали к стене, приставив к горлу вместо ножа правду — столько же неприятную и угрожающую. — Но он был у меня на виду всё время.       — Ночью? — уточнил Дэвид.       — Нет, ночью мы спали. Эм... — он замялся поняв, как это нелепо и криво звучало, и готов был выпалить, что спали они каждый на своей кровати, которые находились на приличном расстоянии, но отцу не пригодились все эти тонны слов: он прикрыл глаза и вздохнул.       — Ты спал, а он?       А что делал ночью Ники точно, Кевин не знал. Однако из-за того, что пару раз ему приходилось задерживаться в отходе ко сну, он помнил, что Ники ложился ближе к часу-полвторого ночи. Хэммик был страшным любителем позалипать в социальных сетях на какие-то тупые видео, когда снежный ком из долгов был недостаточно велик для того, чтобы тот начал шевелиться, да и в целом засиживаться допоздна. Но это всё равно не делало его виноватым: первое — он слишком добродушен и прост для таких ужасно сложных морально вещей, второе — ни один убийца не пребывал бы в столь измождённом и шоковом состоянии, третье — Кевин почему-то был уверен, что Ники спал в момент убийства.       — Он тоже спал, — ответил Кевин, не желая отступать. Чем бы его сосед ни занимался, пусть хоть самоудовлетворялся втайне под одеялом, он не собирался его сдавать.       Дэвид тяжело вздохнул: упрямство сына порой было сложнее работы.       — Ты хоть скажи: ты уверен? Он стоит того, чтобы ты встревал с ним в это и портил репутацию?       Как человек Ники не стоил, вероятнее всего, даже его внимания — так бы Кевин ответил ещё вчера или в другой ситуации. Но не сейчас, нет. Сейчас он думал, что Ники не просто придурка кусок. Теперь он глубоко пострадавший и ни в чём не виноватый придурка кусок, который достоин, если не внимания, то хотя бы защиты. Честной защиты, правильной и надёжной, — потому что ничего противозаконного не совершал.       — Да, — прозвучало чётко и бесстрашно. Подушечки пальцев неприятно закололо: вероятнее всего, он всё равно боялся. Боялся того, что будет дальше. Боялся своих же слов. Боялся напоминания отца:       — За соучастие тоже впаривают сроки.       — Я знаю, — и этого он тоже боялся.       На этой ноте (сочувствующей и полной переживаний за собственное чадо) Кевин вернулся к Ники, который сидел в той же позе по-прежнему один в этой маленькой допросной без каких-либо изысков. Отсутствующим взглядом он упёрся в стаканчик, но, когда в увидел Кевина, немного повеселел.       — Не скис ещё? — спросил Дэй, чтобы расшевелить его.       — Как видишь, — слабо улыбнулся Ники. — Как разговор?       Это последнее, о чём Кевин вообще хотел сейчас говорить. Да и нужно ли было это обсуждать это с ним?       — Не убили, — отмахнулся он, не вдаваясь в детали, и сел рядом. Ники кивнул.       Замолчали. В такой обстановке, где тебе ни свободы (особенно свободы слова), ни непринуждённости, мало о чём можно действительно поговорить.       А раньше? Разве раньше было лучше? Ещё вчера они практически не переговаривались — это было чем-то вроде праздника, очень хренового, такого, когда за одним столом собираются все дальние родственники и пытаются заставить отвечать на долбаную гору неловких вопросов, по которой составляют твою биографию от самого момента рождения, но всё же праздника. Всё-таки раздолбайство Николаса периодически его веселило и иногда ему даже хотелось, чтобы тот выкинул что-то эдакое в мрачные деньки...       В допросную вновь вернулся следователь и, всё ещё переговариваясь с кем-то из коридора, с порога сообщил:       — Ладно, ребята, кажется, нашли орудие убийства. Нам нужно будет снять ваши отпечатки пальцев и зафиксировать показания.       — А потом? — выпалил Кевин, глаза которого буквально загорелись при упоминании орудия убийства.       — А потом вы будете свободны, — однако в этих словах была какая-то недосказанность, в конце невидимо оседало тяжёлое «но».       — Но? — прозвучало нетерпеливо.       — Надеюсь, вы понимаете, что вас не исключают из списка подозреваемых, — он вытащил из кармана блокнот и ручку, которая оглушительно клацнула в оглушающей тишине после этого заявления. — Вы не сможете покинуть город, и ещё вам лучше не появляться на территории кампуса до получения дальнейших указаний. Мы проведем более тщательное расследование на месте преступления и назначим дополнительные допросы, — он посмотрел на Кевина. — Похоже, ты знаешь об уголовном процессе, поэтому я уверен, что мне не нужно объяснять такие вещи, так ведь? — Кевин сердито нахмурился. — Но на данный момент ты наш главный подозреваемый, — сказал следователь, холодным взглядом смерив Ники. Его весь день кидало в дрожь, поэтому это не произвело на него особого эффекта. «И хорошо», — думалось Кевину.

***

      Наверное, Кевин конкретно поехал за этот день крышей. Иначе он не мог объяснить, почему тащил Ники к себе домой. Он не водил туда никого: ни друзей, ни бывшую девушку. Это был священный храм, в стены которого могли входить только он и отец. Остальным пропуск был негласным правилом воспрещён. А теперь он вёл туда... просто соседа по комнате, главного подозреваемого в убийстве. Если его предки с того света наблюдают за ним, то наверняка крутят пальцем у виска и переворачиваются в гробу.       Дело в жалости, в человечности. Кевин делал это только из-за того, что не мог допустить, чтобы Ники возвращался, пусть и по потёмкам, где никто ничего не увидит, в окровавленных по колено джинсах. Эта, казалось бы, маленькая на фоне всего произошедшего деталь даже его угнетала, что уж говорить о Ники, который вышагивал в них.       Добрались они туда пешком: пусть путь и не самый близкий, но они оба нуждались в прогулке на свежем воздухе. Ники не спрашивал, куда они идут. Казалось, он настолько доверился Кевину, что теперь готов был дать тому поводок от своего ошейника или наоборот стать ведомым слепцом. Он так и хранил молчание, пока они не свернули к небольшому двухэтажному сероватому домику.       — Где мы? — тихо спросил он, боязно оглядываясь по сторонам.       — Это мой дом, пошли.       Вот так просто он отвечает. Вот так просто пускает на порог человека, которого практически не знает. Вот так просто святость стен отчего дома на секунду пошатывается — и загорается свет в узенькой прихожей, где им вдвоём только и хватает места и третьему не развернуться, где неуместно стоит тумба, а на ней — несколько фотографий, около — декоративная тарелочка, напоминающая морскую ракушку, в которой лежали старые бусы. Мамины.       Кевин командует разуваться, шагает на кухню. Если они задержатся на подольше, просто выпив чего-то впервые за день, то ничего? Папа не разозлится? Кевина не обвинят за укрывание преступника?       Что за глупости? Конечно, нет. Крутясь у плиты с чайником и двумя кружками, Кевин улыбается сам себе: с ума сошёл, наверное.       Когда он оборачивается, чтобы спросить, какой чай предпочтёт Ники, то не обнаруживает его на кухне за столом и выглядывает в коридор. Не приведи Господь, чтоб он надумал улизнуть.       Но нет. Ники стоял у тумбы, держа в руке одну из рамок.       Кевин немного прикрутил газ и подошёл к нему, глядя на фото. Вот ему шесть — он скатывается с небольшой горки на новой детской площадке, мама держит его за руку; вот ему девять — первые пробы себя в спорте (успешные); а на третьей фотографии десять — их последний счастливый год.       Он перебирает фото и коротко комментирует каждую из них, пока Ники бережно держит их в руках — и это, наверное, единственное, почему он не хочет его размазать по стене. Пусть Ники и раздолбай, но к вещам, особенно чужим, проявлял излишнюю аккуратность — такую, как Кевин любит.       Дэй очнулся, когда услышал свист с кухни.       — Ладно, пойдём.       И снова он потерял уверенность. Только что он несколько минут рассказывал о самом нужном человеке в его жизни, о частичке души, которую он утратил, будучи мальцом, а главное — он рассказывал это Ники, парню, как правильно напомнил ему отец, которого он поливал помоями за его спиной всё время их совместного существования на единой территории. Наверное, Кевин просто долго молчал и ему очень хотелось выговориться хоть кому-нибудь, а тут как раз случай подвернулся.       Прежде чем садиться за чай, он отвёл Хэммика в свою комнату на втором этаже, всучил ему сменные штаны, которые нашёл в шкафу, и пообещал, что джинсы они постирают. Где и как, Кевин ещё не придумал, знал только, что в химчистку их лучше не тащить, иначе докопаются, а им лишнее внимание не нужно.       Лишь после этого они сели за стол. Ники всё-таки предпочёл жасминовый. Такой любила Кейли. От этих воспоминаний Кевин в какой-то момент принялся тяжело вздыхать и почти не говорил, хоть их беседа не сводилась к теме этого дня (они оба её избегали) и была вообще ни о чём. А потом в его руке чудесным образом оказалась бутылочка виски. Её небольшой размер и праздничная упаковка говорили о подарочном формате — видать, отцу на работе кто-то по особому случаю предоставил.       На этом Кевин зацикливаться не стал. Ведь какой прок от красивой склянки, если важнее всего вкус содержимого?       На стакане для себя он не остановился, а решил щедро поделиться с гостем. Ники стало не по себе. Он сидел за чужим столом, со стаканом, на дне которого плескался горький напиток и, несмотря на то, что вкус был омерзителен, а атмосфера — непривычной, Ники и пил, и не торопил Кевина вернуться в общежитие, потому что помнил предостережения следователя и не желал быть избитым за углом. К тому же он был так сильно морально измотан, что не желал как-либо сопротивляться. Лучше принять реальность такой, какая она есть, даже если та обжигает язык и горло.       — Этот следователь — редкостный кусок дерьма, — пробурчал Кевин лениво, но от этого не менее агрессивно. — Ты не виновен, Ники, понимаешь? Ты не виновен, пока они не докажут это. Блядь, главный подозреваемый, называется... На кой хер тебе вваливаться в комнату, будь ты реально убийцей? Вот идиоты.       Теперь-то фильтр слов Кевина точно всё. Он начинал вещать матом и более того — оскорблять полицейских. А ведь прежде такое было непозволительно, потому что с малых лет Кевин привык думать, что эта сфера пропитана благородством. Отец его благородный, и все его коллеги — тоже такие. Но, как оказалось, всё не совсем так. С Дэвидом работали люди с напрочь отсутствующей логикой и пробоиной в голове (а мозги там и не ночевали). Их можно было называть неуважительным «коп» и не испытывать за это чувство стыда.       Ники сидел неподвижно. Стеклянный стакан его опустел, как и глаза, которыми он снова упёрся в поверхность стола, но было видно, что он не здесь, а снова где-то далеко. Те моменты с телом Эрика всё ещё стояли перед глазами и, кажется, не собирались переставать атаковать Ники, даже когда худшее на сегодня уже за плечами. Вдобавок внутри вертелся один-единственный вопрос: что дальше? Что ему, чёрт возьми, делать дальше? Он всё ещё главный подозреваемый. Что обычно делают главные подозреваемые в убийстве? Должно быть, ждут, когда их жизнь закончится?       — Эй, Ники, — Хэммик вздрогнул от прикосновения чужой ладони к своей, покоившейся на столе. Он поднял глаза и посмотрел на Кевина. — Ты вообще меня слушал?       — Нет, не слушал, — признался он, и уголки губ Кевина поползли вверх.       — Ладно, на этот раз прощаю. Но я говорил о важном.       Ники непонимающе уставился на него. «Что может быть важнее?» — подумал он, как вдруг Кевин, словно услышав его мысли, перегнулся через стол и прошептал ему на ухо:       — Я собираюсь раскрыть это убийство.       Эти слова буквально оглушили Ники. Округлившиеся карие глаза устремились прямо на Дэя, который улыбался так беспечно и глупо, словно рассказал старый тупой анекдот. Что ж, возможно, жизнь Ники и была частично хреновой шуткой, но он уж точно не хотел, чтобы Кевин делал её ещё хреновее.       — Чего?       — Думаешь, я позволю каким-то придурками кинуть тебя за решётку за то, чего ты не делал? Ники, ты плохо обо мне думаешь, — Кевин пошатал головой и расплылся в пьяной улыбке. Вместе с тем, что он говорил довольно чётко и уверенно, слова его казались не больше, чем последствием выпитого. — Большинство из них нечестно настроены по отношению к тебе, потому ты гей, и хотят, чтобы ты сидел в тюрьме. Нам стоит не только быть осторожнее, но и попытаться обыграть их, а не сидеть сложа руки.       — Нам? — заинтриговано повторил Ники.       — Ну, нам, да. Мы... Знаешь, ты и я, — Кевин подпёр щеку кулаком и, наклонив голову, с любопытством в глазах взглянул на Ники.       Тот ещё никогда не видел своего соседа таким... очаровательным и немного безрассудным. Ведь Кевин всегда казался занятым студентом, у которого всё расписано по часам и никогда не находилось времени на что-то, что выходило бы за рамки образа серьёзного человека, знающего, чего хочет от жизни, и с повышенной раздражительностью. Его максимумом были разве что те дурацкие песенки, от которых вяли уши. Но сейчас, когда ему стоило выпить (кто знал, что Кевин Дэй и алкоголь совместимы?), он выглядел довольно мило и был настроен к Ники так дружелюбно, как никогда.       — Но... почему? — и всё же он не понимал. Точнее, ему не до конца верилось в такую резкую смену настроения Кевина. Почему он хотел бороться за него, когда мог бы плюнуть на ненавистного соседа и пойти развлекаться с друзьями, рассказывая, что всё это время держал на расстоянии в метр самого настоящего убийцу? Даже если Ники и близко не такой.       — Серьёзно? Ники, я знаю, мы не ладили всё это время и только и делали, что ждали выгодного момента, чтобы поднасрать друг другу, но это не значит, что я до того ненавижу тебя, что хочу увидеть в тюрьме. И я как сын офицера полиции предпочту, чтобы там оказался настоящий убийца, а не ты. Понимаешь? Плюс они хреново отзывались о твоей ориентации, так что я не могу доверять им. Не думаю, что с таким образом мышления и желанием поскорее прикрыть дело расследование будет тщательно проведено. Так что мы должны взять ситуацию в свои руки.       — Но, Кевин...       Кевин поднял руку, заставляя Ники замолкнуть.       — Давай не будем. Пожалуйста, если ты хочешь переубедить меня, то самое время остановиться. У нас его к тому же не так много, — он взглянул на круглые настенные часы, что мирно тикали. — Пора приступать к выполнению операции «Возвращение в общагу».       И, вновь обратив внимание на Ники, Кевин широко улыбнулся, так искренне и по-доброму, что что-то внутри содрогнулось. Столько месяцев глумления друг над другом, косых и хмурых взглядов, злобных фраз, чтобы сейчас всё превратилось в это. Он за один день превысил лимит на улыбчивость и сейчас, по всей видимости, решил окончательно добить Ники. Ничего плохого в этом не крылось, улыбка была поистине прекрасной (из-за неё глаза Кевина превратились в небольшие полумесяцы), но именно в этот момент Ники-атеист молил Бога, чтобы Кевин так больше никогда не делал.