Иммунитет

      Неожиданно, но Бомгю хороший водитель. Расслабленно держит руль левой рукой, плавно переключает передачи правой, хронически уставшими и взрослыми глазами смотрит на дорогу, протяжно вздыхает, когда впереди идущая машина резко замедляется перед камерой, из-за чего и самому приходится резво надавить на педаль тормоза, чтобы не помять бампер о бампер то́рмоза впереди. — Пидорас, — цыкает он, выводя засмотревшегося на гармонично держащиеся за руль венистые руки Ёнджуна из некогда транса. — Поэтому я не люблю садиться за руль. Это, пожалуй, единственное дело, где мое терпение заканчивается так быстро, мгновенно. — Я почему-то не думал, что ты водишь. — задумчиво произносит Ёнджун, все ещё неуверенный в том, что имеет право голоса.       Бомгю хмыкает. — Многое из того, что я имею, включая навыки и умения — заслуга Тэхёна. — заходит издалека он. Бомгю, дождавшись-таки зелёного сигнала светофора, переключает передачу, плавно нажимая на педаль газа. Ёнджун и не удосужился поинтересоваться куда, они едут. Впрочем, это было и не важно. Бомгю все ещё сидит рядом, лепечет что-то совершенно бессмысленное и отвлекающее. Бомгю все ещё исцеляет писателя, ничего при этом не делая. — Он как-то сказал, что неплохо бы пересесть со скутера на что-то более надёжное, тогда, лет шесть назад, я работал в доставке, а зимой, ты и сам понимаешь, байк далеко не уедет. У Тёна была старая родительская Шевроле нива, которую те отдали ему на первое время. А он вот же… затащил меня в автошколу и заставил зубрить ПДД. Никогда не забуду эту мозготрепку.       Пейзаж за окном сменяется с небоскребов на более приземистые домишки, говоря о том, что они заехали за приделы центра. Кажется, скоро будет мост через реку Ханган. Ёнджун, признаться честно, все ещё с трудом может смотреть в водную пучину и совершенно не связывает величественную реку с чем-то романтическим и прекрасным. Интересно, а Бомгю тоже вспоминает о своей матери, когда видит воды реки Хан? — Ты ему очень дорог. — тихо произносит он, чувствуя неприятный угол сердца. Он не относился к Кан Тэхёну отрицательно, не ревновал и не противился их с Бомгю тесным взаимодействиям, да и право на то не имел. Просто… Может, это была зависть, вообще режуще отдававшаяся где-то на подсознательном уровне. Или же Ёнджун попросту считал недостойным именно себя. Бомгю слишком много натерпелся, конечно, ему нужен кто-то вроде Тэхёна, который даст ему все без остатка. Чаша Ёнджуна на самом дне. В этом году, как и в двадцати восьми предыдущих, год был засушливым и неурожайным. — Он тоже мне дорог, но… Я не могу дать Тэхёну того, чего он так отчаянно от меня хочет. — он не звучит поникшие и грустно, совсем нет, хотя диалог, кажется, начал переходить в откровения, которые младший вынашивал уже не первый год. — Я знал о его чувствах ещё со старшей школы. — усмехается он, перестраивается на соседнюю полосу, уступая обгоняющему автомобилю, скорость плавно снижается до шестидесяти, что означает то, что разговор будет щекотливым. — Он был таким очевидным, да и оставался таким многие годы. Я правда пытался внушить себе то, что Тэхён отличный вариант для такого несчастного и никому не нужного меня, но быстро осознал, что антонимы на то и антонимы, что являются противоположными по смыслу. Ему балласт в моем лице ни к чему. Проблема была совершенно не в Тэхёне и его несколько неуместных чувствах. Я ведь не глупый, понимаю, что любовь штука непредсказуемая и ударяет в голову тогда, когда ты ожидаешь этого меньше всего. Мне, например, нравишься ты.       Вода спокойная, кажется, начинает покрываться ледяной корочкой, потому что ночные заморозки дают о себе знать. Ёнджуну душно. Хочется открыть настежь окно, а лучше распахнуть дверь и кубарем вывалиться из машины, благо скорость Бомгю убавил, так что травм не будет точно — пуховик утепленный и слишком уж мягкий.       Наверное, он живёт не зря.       Бомгю просто невозможно понять, возможно, это из-за его родства с Субином. Или же все просто потому, что Ёнджун просто отвратительно разбирается в чужих и своих чувствах.       Дыхание сбивается, сейчас он начнет зевать, хотя спать совершенно не хотелось. Гипервентиляция. Тахикардия. Больное сердце.       Если Чхве Бомгю хочет изжить его с этого света, то у него отлично получается. — Надо же, даже не будет никаких дерзких заявлений и неуместного флирта? — судя по навигатору, ехать им еще минут пятнадцать, а Бомгю улыбается все нежнее, словно за последние несколько дней и вовсе ничего такого не произошло.       Ёнджун с трудом совладал с дыханием, грудная клетка размеренно вздымается, легкие расширяются, заполняясь воздухом. Газообмен, все дела.       Вдох. Выдох. Они находятся на середине моста, а река уже не кажется такой страшной, как минутами ранее. — Я… Кажется, будто моя маска самоуверенного раскололась еще на пресс-конференции. — он кашляет пару раз, заминается, пытаясь подобрать нужные слова, сложив мечущиеся по черепной коробке мысли. Выходит с натяжкой. — Я, честно, без понятия почему смог понравится тебе, да и, если так подумать, то партнер из меня действительно вышел бы никудышный: умалчиваю многое, веду себя, подобно назойливой мухе, когда мне что-то надо и не надо, недоверчивый эгоист по натуре.       Бомгю открывает окно легким нажатием на кнопку на панели управления в двери.       В салон задувает холодный ветер и пальцы на ногах поджимаются сами по себе. Возможно, Бомгю умеет читать мысли, раз догадался, что писатель практически задохнулся в собственных душевных терзаниях и чувстве вины. — Понравился и все, причин много и нет вовсе. — он дышит полной грудью, а Ёнджун думает, что шарф у младшего накинут лишь бы было. Чувство эйфории перекрывает холод, наверняка Бомгю тоже испытывает сейчас нечто, из-за чего внутри все закипает. — Мама меня не любила, я убедился в этом еще лет этак в двенадцать, когда получил звонкую пощечину, не успев даже переступить порог квартиры. Она выставила меня в холодный подъезд в середине декабря, когда ближе к сумеркам сквозило так, что казалось, будто дом сложится доминошкой, а я сгину в развалинах.       Мало того, что он сильно припозднился, задержавшись в школьном клубе, где сомбэнним учил его легкому перебору на акустической гитаре, так Бомгю умудрился забыть о старшем брате, который ждал его после уроков четыре битых часа.       Субин не был глупым, хотя иногда Бомгю казалось, что его брат именно таким и являлся. Мало говорил, смотрел отстраненно и странно держал палочки для еды. Он вообще много чего делал странным образом, но его особенности мама воспринимала иначе. — Субин, который и был ключевым фактором той ссоры, искал меня несколько часов по всему району, потому что я, как самый настоящий горделивый придурок, надолго в пустом подъезде не задержался — прошмыгнул во двор, но прошел всего пару этажек и заныкался в трубе на вершине горки на детской площадке. — в голосе Бомгю нет ни капли печали, словно он рассказывает о ярком детском зимнем воспоминание. — Он плакал и просил вернуться домой, а когда мы вдвоем доковыляли до квартиры, то мать огрела меня снова, а этот высокий и невинный ребенок вновь заплакал. Так странно, я не помню, чтобы Субин плакал при маме до этого. — Вы нужны друг другу. — заключает Ёнджун, и, наверное, он прав в своем глупом и элементарном выводе. — Я не смог насладиться своим детством и подростком я был неладным, но я благодарен маме, что у меня есть старший брат. — окно он все же закрывает, спохватился-таки, предостерег от болезни. — Пускай он и дурачок в своей гениальности, но я все равно его люблю.       Ёнджун выдыхает. Спустя почти час. Он все еще видит искаженную гримасу ярости на лице отца, ухмылку младшего брата и гордость в глазах Кая, сидевшего в зале. Он не может вспомнить свое отражение, хотя, причина, по которой он слишком часто задерживается у зеркал заключается именно в этом.       Дыхание выравнивается и тогда он начинает ответный рассказ. — Я встретил его в четыре, когда женщина в моем доме сказала, что там от меня будет хоть какой-то прок.       Он не видел мать довольно-таки продолжительное количество времени, чтобы забыть и ее лицо тоже. Темные смоляные волосы, они были жесткие и прямые, иногда она собирала их заколкой-крабиком в виде какого-то потертого незамысловатого цветка, пока не обрезала длину, оставшись с непримечательным каре. Ёнджун не помнит как ощущаются ее прикосновения, да и не помнит прикасалась ли она к нему вообще. Печальный шрам на лбу и ожог на ноге. Наверное маме тоже было больно, но на его детское бескорыстное тепло она отвечала своим колючим холодом. Он впитал все до последней капли.       А потом приехал какой-то строгий мужчина в фуражке и лакированных ботинках, открыл ему заднюю дверь черной иномарки, а скромную сумку с детскими вещами и плюшевым затасканным кроликом небрежно закинул в багажник.       Тогда он расстался с матерью на шесть лет, пока не доучился до середины младшей школы. Было солнечно, непослушная челка прилипла к вспотевшему лбу, а по приходе в отцовский дом, который он так и смог принять за свой, его встречал детский плач и капризные запросы Джунхёка.       Мама забрала его со школы сама. Она стояла у главного входа и окликнула его несколько раз, когда завидела на горизонте. Он признал ее через пару десятков секунд и совершенно не знал, что нужно сказать ей. Точнее, всякий раз, оставаясь наедине со своими мыслями, он представлял их встречу, добавлял новые пункты в воображаемый список вопросов и обид. Но в тот момент будто забыл все подчистую. — Она взяла меня за руку и купила мороженое в парке неподалеку, представляешь? — Ёнджун даже спустя много лет говорит об этом, как о чем-то из ряда вон выходящем, удивляется. — Это было… — Бомгю, кажись, правда понимает его с полу слова, в голосе парня за рулем прослеживается раздражающиеся нотки, он крепче сжимает руль, от чего костяшки на руках белеют. — Да, подачка ради собственной выгоды. — он хмыкает, вспоминая такие дерьмовые махинации родного человека, который использовал собственного ребенка. — Отец отчего-то вцепился в меня клещом и отдавать матери наотрез отказывался, органы опеки и суд не возражали, хотя, я уверен, что он подкупил и их тоже. Он платил и моей горе-матери, а она, как я понял, подумала, что может вытрясти из него побольше. Наглая сука. На самом деле я до сих пор не знаю кого из них я ненавидел больше в то время. — вздыхает Ёнджун, переводя взгляд на уже знакомые улицы за окном, район, в котором теперь живут братья, опрятный и вполне себе живой: пару кафе, небольшой торговый центр и даже местная больница. — Мне правда жаль за то, что я сделал и не сделал в свое время. — Ёнджун. — Мм. — это был не первый раз, когда Бомгю называет его по имени, кажется, что такое уже определенно случалось, но сердце замирает, прежде чем сделать резвый кульбит в груди. — Это не твоя вина, ты же понимаешь? Даже если пока не признаешь этого, просто… просто выдохни. — в который раз они меняются ролями? Этими же словами он сам пытался уже утешить Бомгю, когда, казалось, мир младшего был растоптан серыми реалиями. — Дети не должны нести ответственность за поступки родителей.       Оу. Слова были сказаны им так легко, словно Бомгю всегда знал, что именно Ёнджун хотел услышать. — Да и вообще, разве это не ты страдал больше всех? Я посмотрел ту запись целиком, черт возьми, какие медицинские процедуры ты проходил?! — вспыхнул Бомгю, сворачивая с главной дороги. Они не обговаривали куда едут, по видимому, младший просто решил за них обоих, чему писатель был благодарен, потому что самостоятельно сейчас был мало на что способен, кроме как… — Хей, ты чего? — резко меняется в тоне Бомгю, кладя правую руку на колено мужчине, совершенно хрупкому и самому искреннему за все время их знакомства.       Ёнджун и сам не понял почему начал плакать. Сначала ему резко полегчало, словно то, что тяжелым грузом тянуло его на дно, наконец подняли, словно якорь, а жизнь продолжила течь своим привычным темпом. Земля также вращалась вокруг солнца, а дни сменялись ночами. Кажется, что произошло нечто незначительное, но определенно это было именно тем, что Чхве ждал с самого детства, когда то приторное клубничное мороженое из киоска, купленное матерью, противно таяло и стекало по мальчишечьим пальцам.       Соленые дорожки оставляли еле видимые дорожки на щеках, а глаза покраснели. Бомгю крепче сжал его колено, и Ёнджун почувствовал тепло чужой ладони сквозь тонкую ткань брюк. Он отвернулся к окну, стараясь скрыть внезапно проявившуюся слабость, но слезы продолжали катиться, выдавая его с головой. Он не мог остановить этот поток, словно плотина, сдерживавшая эмоции годами, дала трещину, и теперь все накопившееся рвалось наружу.       Машина остановилась. Ёнджун услышал, как Бомгю выключил зажигание, но не решался посмотреть на него. Он чувствовал на себе его взгляд, полный беспокойства и сочувствия, и это только усиливало его душевное смятение. Наконец, он повернулся и встретился с глазами младшего. В них не было ни осуждения, ни удивления, только искренняя забота. — Пошли домой. — он старается держаться ровно, понимает, что раскисать вдвоем — не лучшая затея, Ёнджуну нужна поддержка, а он, пожалуй, единственный, кто поистине осознает, что происходит на душе у мужчины, который ему не безразличен. Бомгю должен постараться. — Я положу кошку на больное место, говорят, что пушистые умеют залечивать раны.

***

      Черная, белая, белая, черная, черная, белая, половинчатая: стык из-за разделяющей коридор стены.       Субин продолжает считать плитку, а на деле просто пытается избавить гудящую голову от надвигающейся бури. Пресс-конференция завершилась феноменальным грехопадением председателя компании, по совместительству начальника Субина и, что подтвердилось официально, отца Ёнджуна.       Субин никогда не был идиотом, каковым его считали окружающие, когда дело доходило до социальных взаимодействий и эмоционального интеллекта.       Мама часто засиживалась в своем протертом в нескольких местах кресле допоздна. Скидывала всю ответственность по дому на мальчишеские плечи младшего брата, который был оторван от мира и вел себя еще более неотёсанно, чем Субин с диагнозом. Брат кричал, указывал ему на любой промах, редко шел на уступки, когда матери не было дома. У них не было открытого объявления войны, Субин не начинал конфронтацию, хотя, думая об этом сейчас, до него начинает доходить очевидное и, пожалуй, самое печальное.       Он просто не понимал. Нет, Субин не был таким идиотом, коим его негласно окрестили окружающие, смотревшие на него со странным маниакальным блеском в глазах, словно на диковинную зверушку в зоопарке.       Он не помнит время, когда был единственным ребенком. Полтора года не такая большая разница, хотя, Субин отчётливо помнит, как в помещении стоял неистовый детский плач на ежедневной основе. Бомгю был до жути громким, в отличие от старшего брата, который не то чтобы не плакал, он говорить-то начал позднее — ближе к пяти.       Мелодичный материнский голос тихо раздавался около детской люльки, ранее принадлежавшей Субину, где колыбельные пели тоже только ему одному. Смотря на младенца, он не испытывал ревность, не задумывался о том, в чем его упрекнул Бомгю годами позднее. — Ты забирал у меня все! — в сердцах выкрикнул брат- двенадцатилетка, смирял спокойного безропотного Субина красными, воспаленными глазами, а по щекам его спускались соленые ручейки. — Бомгю-я, ты совсем не растешь, всегда плачешь. Старший брат о тебе позаботится. — Это я вынужден о тебе заботиться, дурак. — шмыгает носом, склоняет голову, цепляя взглядом шлепанцы, которые необдуманно обул перед тем, как выбежал из дома.       Субин перепугался не на шутку, когда услышал глухой лязг металла снизу. Подъездная дверь хлопнула, содрогая весь дом. Мама в прихожей о чем-то громко сетевала, а до этого ругала Бомгю за то, что тот поздно вернулся домой. Времена небезопасные, как и их район, а мальчик-школьник, облаченный в зелёную курточку, шапочку с помпоном и закутанный в шарф — не то, что должны видеть темные улицы без должного освещения.       По сей день Субин не до конца понимает, что движило им в тот момент, но он сорвался, как угорелый, оставил свой недопитый какао на столе, чуть не сбил с ног маму, пока натягивал ботинки. Выбежал во двор, перепрыгивая ступеньки в подъезде, отчего его топот этом раздавался на лестничных пролетах.       Бомгю сидел на бордюре, поджав коленки к груди, и смотрел в одну точку. Субин присел рядом, не зная, что сказать. Обычно в таких ситуациях мама говорила что-то успокаивающее, но Субин не был мамой. Он протянул брату свой шарф, который предусмотрительно прихватил с собой. — На, замерзнешь.       Бомгю молча взял шарф и укутался в него, оставив открытыми только заплаканные глаза. Субин видел, как дрожат его плечи, но не от холода. Он попытался обнять брата, но тот отстранился. — Не трогай меня, — прошептал Бомгю. — Почему ты убежал? — Не твое дело. — Но мама волновалась…       Бомгю ничего не ответил, продолжая смотреть в никуда. Субин понимал, что сейчас лучше не давить. Он просто сидел рядом, пока брат немного не успокоился.       Они доковыляли домой ближе к одиннадцати, кто ж знал, что младший брат будет таким упрямым, так ещё и убежит без предупреждения. Поднимаясь по лестнице, Субин думал о том, что, возможно, он действительно многое упускает. Возможно, он действительно не понимает, что чувствуют другие. Но одно он знал точно: он всегда будет рядом с Бомгю, даже если тот этого не хочет. И, может быть, со временем, он научится понимать его лучше.       Субин не привык к вещам, которые он не может контролировать хотя бы косвенно.       Например, смотреть на пышащего злобой и лютой ненавистью господина Чхве, который явно не ожидал такой перформанс от старшего сына, которому, между прочим, он делает огромное, великое одолжение, демонстрируя Чхве Ёнджуна публике. Младший сын, прямой наследник, Джунхёк, не вызывал сомнений. Субин вообще не брал этого человека в учёт, если уж быть честным. Настораживал лишь Ким Сону, липучий стажёр, который вынюхивал все о Субина, расспрашивал о Ёнджуне, о кабинете председателя и вечно что-то не понимал в собственной работе. — Ты раздражаешь. — заключает Субин, возвышаясь над невысоким в сравнении с ним молодым человеком. — Почему нельзя оповестить о том, что ты не хочешь нас сдать, заранее. — Попридержи обвинения, — отмахивается от него Сону, шествуя впереди. Коридоры опустели, такая суматоха поднялась, а компания на грани кризиса, местным планктонам явно не до работы в такое время — нужно думать куда пристроить свой зад, чтобы не остаться без кровных в случае чего. — Я тоже не чаял что за перец этот Чхве Джунхёк. Он ничего особо не рассказывал, грозился добиться моего устранения и перекрыть дорогу в эту профессию в целом. У меня и выбора не было толком. Потом ещё Чхве Ёнджун набросился на меня, будто я абсолютное зло, порчу всем жизнь и нарочно наживаю себе проблем. Мы тут все жертвы обстоятельств людей, которые не умеют по-человечески разговаривать и разрешать свои семейные проблемы, не создавая эти самые проблемы окружающим. Как ни странно, но Субину его умозаключения кажутся вполне логичными и убедительным. — Теперь ты раздражаешь ещё сильнее. — Ха! Знал бы, что ты такая язва — не заводил бы с тобой беседу тогда, был бы Субин-и хён уборщиком, обниматься дальше со шваброй. — цыкает и привычно закатывает глаза. Да уж, они друг друга стоят.       Они добираются до лобби на третьем этаже, где Ким заваливается на мягкий диванчик, небрежно закидывая ногу на ногу. Субин, ссутулясь, усаживается рядом, кладет руки на колени и тяжело вздыхает. Хочется то же, что и всегда: оказаться в своих четырех стенах, замыкаться в компьютер, где никто ничего от тебя не требует, предоставляет инструкцию, а не велит разбираться так, как ты считаешь нужным. Потому что Субин никак не считает.       Ханни все ещё в больнице, показатели стабилизировались, что радует, но хотелось бы поскорее с ней поговорить, потому что бездумно смотреть на человека в отключке ему не особо нравится, а общения с другом не хватает. Наверное, это можно назвать его участью из-за сложного и непригодного для общения характера и диагноза, который заметно портит ему жизнь, стоит только упомянуть о нем где-нибудь. Его друзья всегда были друзьями Бомгю. Возможно, они и вовсе не особо жаждали общества Субина подле себя, но старший брат всегда шел в комплекте с младшим, как только они остались вдвоем. Бомгю в тот период будто подменили. Сначала он сам вел себя отстраненно, не зная куда себя пристроить. Много плакал, потому что паника накрывала с головой. Бомгю много возился с ним в те дни, хотя, Субин не отбирал от брата первые месяцы, когда они остались предоставленными самим себе. Было так страшно, что иногда казалось, будто голова вот-вот треснет от ноющей боли.       Из кондиционеров дул теплый воздух, но Субину все равно надо было покинуть помещение поскорее. Часом ранее повсюду суетились репортёры и паникующие сотрудники компании вместе с вышестоящими органами наделали слишком много шума. Субин еле сдерживался, чтобы не вставить свои пять копеек возмущение, но сидящие в зале Кай и Бомгю отрезвляли одним своим видом. — Субин не держит на тебя зла и теперь знает, что все происходящее не более чем недопонимания. Можно Субин пойдет домой? — Ты у меня разрешение спрашиваешь? — нервно хмыкает Ким, смотря на зажатого великана подле себя. — Бомгю сказал, что бросать собеседника посреди разговора не вежливо. — тараторит он, сминая топорчащаеся складки брюк на коленях. — Тогда, полагаю, разговор на этом можем закончить. Мне нужно разгрести рабочее место, хрен его знает, что будет завтра, поэтому соберу пока все необходимое, авось прикроют лавочку. — старается вести себя отстраненно и позитивно, словно сокращение штаба его не коснется, хотя, его как раз-таки и не заденет — стажёр — не штатный сотрудник. — Куда податься планируешь? У тебя все шансы, чтобы найти неплохое местечко, ну или во фриланс ударишься.       Приближающаяся знакомая фигура в мягкой клетчатой рубашке и свободных джинсах, чуть подранных на бедре и в области коленей, заставила Субина встрепенуться, вспомнить наконец, что надобности бежать прочь из разгоревшегося очага паники нет смысла. По крайней мере в одиночку. — Да, Субин, кажется, определился. — Ну и славненько, свидимся ещё! — салютует Ким, подскакивая с мягкого местечка, чтобы добраться до их отдела, где сейчас рыскают следователи с ордером.       Внешне Кай такой же бодрый, каким был и в любой другой день, что странно, ведь последний несколько суток он точно не спал, а этой ночью уложил Субина, а сам сидел и отслеживал сторонние вмешательства в программе, чтобы прикрыть проплешины в их перемещениях по серверам. — Твой брат забрал Ёнджуна и вероятно сейчас они в вашей квартире пытаются прийти к какому-нибудь моральному равновесию, так что мы будем им только мешать своим присутствием. — И куда? — тупо пялится в пол на все ту же чередующуюся чёрно-белую плитку.       Кай мешкается, но через мгновение вновь лучезарно улыбается и выдает следующее: — Возвращаться к хёну не вариант, там наверняка сейчас люди его отца, так что пошли напьемся!       Субин все ещё с долей сомнения косится на парня, который бодрствует уже не первые сутки, но согласно кивает, хотя алкоголь пить не собирается. Надо же как-то скрасить вечер, да и компания Тэхёна была бы кстати.        Кан наверняка беспокоится не меньше их, хотя и пытается вести себя отстраненно. Субин никогда не загадывал наперёд, так что он действительно никогда не представлял своего брата в отношениях, будь то их общий друг — владелец сети баров, какая-то девушка или парень. Но Ёнджун, кажется, задержится в их жизнях надолго. Они долго его искали, по-видимому, писатель также хорош в прятках, как и они с Бомгю. Субин не может дать точное определение тому, что чувствует по отношению к Ёнджуну, но если младший брат сделает свой выбор в его пользу, он выдохнет с облегчением.       Пора бы уже сделать что-то самостоятельно.

***

— Ты рассказал мне столько историй из своего детства, что мне даже неловко из-за того, что я не могу поведать сейчас о своем. — бурчит Ёнджун, лёжа на диване, согнув колени, чтобы поместиться на нем. Кошка, наглая рыжая морда, мертвым грузом дремала на его груди, свернувшись для большей компактности. Бомгю был прав, когда говорил, что усатые и хвостатые знают где болит.       На кухне тепло и ароматный запах скорого ужина заполняет помещение. Ёнджун пропустил завтрак, обед был отложен из-за сеймейных разборок на работе, а вчерашний последний прием пищи вышел не через то отверстие, потому что стресс и надвигающаяся паническая атака плохо сказались на организме.       Бомгю готовит вкусно, они уже ужинали вместе с месяц назад, когда Ёнджун навязался в гости и оплатил продукты. Тогда они ютились в скромной старенькой кухне, где на стенах были потёртые детские рисунки, на холодильнике висели смешные магниты и повсюду были развешаны листочки-напоминалки, которые предназначались для мужчины с аутизмом. Ёнджун считал их излишками, потому что гениальный парень вряд ли забудет о том, в какую сторону крутить кран и сколько минут варить яйца, но не лез не в свое дело.       Запах жареного мяса и тушеных овощей щекотал ноздри, заставляя желудок протестующе заурчать. Ёнджун попытался пошевелиться, но кошка лишь недовольно заворчала, вдавливаясь в него еще сильнее. Пришлось сдаться и продолжать лежать неподвижно, как истукан, в ожидании, когда его возлюбленный соизволит закончить колдовать у плиты. — Что будем делать дальше? — Бомгю ставит тарелки на журнальный столик, решая не сидеть на кухне, чтобы Ёнджуну не пришлось вставать с дивана, ведь его страдальческий вид говорил сам за себя. — Будем?       Бомгю опускает глаза на распластавшуюся под кошаком мужскую фигуру, оплаченную в его футболку и его спортивные штаны. Ёнджун красивый. Наверное, это было очевидно и он сам это знал, но не подмечать это каждый раз, как в первый, не получается. Нежная улыбка сама вырисовывается на его лице, пока физиономия напротив продолжает сквозит недопониманием. — Если ты хочешь меня кинуть, то это неправильный вариант, — хмыкает Бомгю, попутно хватает палочками кусочек курицы, обмакиваем его в соус и, проносит его над ладонью прямо к слегка приоткрытым пухлым губам. — Ложечку за маму… — журит он, на что ловит неодобрительный взгляд. — Я ее терпеть не могу. — хмурится Ёнджун, а слюна уже обволокла весь рот, вот-вот подавится, голодный же, как собака. — Тогда за мою. — Умно.       Жует, практически давится от нетерпения, но глотает и издает невнятный протяжный стон наслаждения. — Так вот, на чем я остановился, — продолжает кормить уже малость обнаглевшего гостя он. — У меня никогда не было такой огромной финансовой подушки, хотя, то что мы с Субином имеем сейчас, вполне можно окрестить матрасом для двуспалки. Я бы хотел учиться. — скромно говорит он, выжидающе смотрит на Ёнджуна. — Я продолжу публиковать романы и вести блог, на самом деле это довольно прибыльно, последняя работа принесла мне немалую известность в писательских кругах. — рассуждает он, продолжая пережёвывать овощи. — Учеба это муторно, может заочка? — Естественно, я не хочу бросать работу в баре, там хорошо. — Тогда наслаждаемся конфетно-букетным и ждём пробуждения нашей принцессы? — Скорее бы.