Иммунитет

За 15 минут до начала пресс-конференции.

— Держи лицо и в камеры не смотри. Гордость — это то, что присуще семье Чхве, так что жалкое отребье вроде тебя может впервые испытать эту маску на себе. — слова отца вылетают из его уст так бездумно, что совсем уже не цепляют, хотя и цеплять там нечего: гордости у Ёнджуна действительно нет, не в этой семье уж точно. — Я позаботился о том, чтобы непрошенных настырных журналюг было меньше, поэтому все пройдет гладко.       Держать лицо Ёнджун научился давно.       Дома, не в том огромном вычурном поместье, а в дурацкой холодной коробке бок о бок с такой же ледяной матерью. Он не уверен, что ей было поистине плевать на него, но пока отец платил ей за молчание, Ёнджун мог спокойно выдыхать, молча сосуществовать с ней под одной крышей, лишь бы поменьше заявляться на порог отчего гадючника, обитого золотом.       Отец, облаченный в очередной статный дизайнерский костюм, который наверняка стоит как месячная зарплата Бомгю, а то и больше, вышел из кабинета. Дышать стало куда легче, видимо, спертый воздух и гнетущая атмосфера — результат пребывания бок о бок с этим человеком. — Это был я, — Джунхёк редко начинает с ним разговор, хотя Ёнджун склонен думать, что младший брат просто-напросто его презирает, он имеет право так думать — иных оснований нет. — Чего? — Я рассказал о тебе тому мужчине, который заявился в мой универ и тыкал в меня письмом, адресованным тебе. — Зачем? — Потому что мне всегда было стыдно. — Ну конечно, меня тут каждая собака стыдится и стесняется. — хмыкает Ёнджун, одаривая младшего взглядом полным понимания, привык уже к таким выпадам в свой адрес, даже скучно как-то. — Мне было стыдно, что я ничего не мог предпринять, да и сейчас не могу. — чуть погодя, видимо, решался на эти слова долго, перекручивая их в голове, смаковал на языке, но все же сказал. — Я тоже его боюсь. Отца.       Мир Чхве Ёнджуна сворачивается в малюсенький комок, только тронь — взорвется.

***

За 10 часов до пресс-конференции.

— То, что делаем мы с тобой прямо сейчас — тоже не особо законно. — констатирует Субин, откидываясь на спинку поскрипывающего кресла с заедающим колёсиком.       Вздыхает, смотрит на часы слипшимися усталыми глазами, а затем снова вздыхает. Нарочно. Хочется привлечь внимание увлекшегося Хюнина, который залип в экран компьютера похлеще него. — Мы не засветились нигде, я же подчистил всё. — в который раз повторяет, слово по шаблону, наконец переводит взгляд, не менее замыленный, на Чхве. — Не капризничай, скинем всю официальную и публичную часть на Ёнджун-хёна, пусть вносит свою лепту в наши аферы. Если бы не он, то закончили бы раньше. — Он не виноват. Наверное. — Да тут вообще виноватых нет, я не понимаю, почему вы все так зациклены на этом понятии.       Субин не отвечает, продолжая бороться с желанием замертво свалиться прямо тут, за столом в квартире Ёнджуна, которого тут даже нет. Исчез еще утром и на глаза больше не попадался, хотя именно сейчас в его присутствии необходимость была дичайшая: нужно было откровенно поговорить, возможно, даже надавить на него, потому что Субин был уверен — Ёнджун оборону будет держать до конца, отшучиваться и менять тему разговора.       Младший брат, понятное дело, тоже занятой, но совесть растерял совсем — не перезванивает. Закрадываются нежелательные, неправильные мысли, которым Субин много времени не уделяет — устал. — Субин сбил режим за последний месяц. — Можешь ложиться, я буду мониторить сайт компании, если что разбужу, вместе посмотрим, как империя падает. — Все так масштабно? — Акционеры залезут в долги из-за наших махинаций, председатель YJ construction потеряет кучу партнеров и тоже попадет в безвыходное положение, если конечно Ёнджун загрузит файлы на анонимный форум. — перечисляет младший, а Субину только и остается, что пальцы загибать и все больше закипать где-то внутри. — Заляжем на дно на какое-то время, зато с деньгами. Я вернусь домой, потому что корейский менталитет тошнотворный и ловить тут нечего, когда наша операция завершится. Ёнджун выдохнет спокойно и, надеюсь, без последствий в виде воплотившихся в жизнь угроз его больного папаши. А ты сможешь отпустить брата. — Зачем его отпускать?       Кажется, услышав последнее сказанное Каем предложение, Субин полностью забыл о всем вышеперечисленном, словно ничего важнее его связи с Бомгю быть не могло. — Разве не этого ты всегда хотел — дать Бомгю вырасти?       Кай такой прямолинейный и уверенный, говорит спокойно, без той наигранной интонации чрезмерной взбудораженности. Такой Кай заставляет внутренности перевернуться несколько раз, а извилины в черепной коробке могут не напрягаться — читать Кая не нужно, в нем нет скрытых пасхалок меж строчек, нет невидимых чернил, для которых пришлось бы сбрызнуть страницу лимонным соком, скривившись от кислоты. Он честен сам с собой и с окружающими, с Субином уж точно.       А еще Хюнин говорит именно то, что ему просто необходимо услышать, словно понимает все странности и тонкости.       Знает, что секретного ингредиента никогда не существовало — Почему ты всегда знаешь что нужно сказать? — сдается Чхве, встает наконец с дурацкого скрипучего кресла и заваливается на диван, обнимая небольшую подушку. — Все либо раздражаются и в итоге уходят, либо терпят Субина из-за безвыходности, но слова подобрать не могут. — Забавно, ведь с тобой говорить у меня получается очень просто — слова льются сами, словно я с давним приятелем диалог веду. — хмыкает Хюнин, закрывая крышку ноутбука, а потом садится на край дивана в ноги Субина, которые тот по инерции прижимает к себе. — Хочется прийти домой после смены в баре, после которых разве что на стену не лезешь, переодеться в пижаму и завалиться к Хании, чтобы в лигу рубиться, или в the star sikers, в гильдию зайти, встретиться с тиммейтами. Правда Субин не играл в нее уже месяца два, потому что ноутбук навернулся, а потом, когда появился новый — не было времени.       Кай заметно напрягается, диван под ним прогибается, а Субин и не улавливает изменившуюся атмосферу в комнате, продолжая мять подушку, занимая непослушные руки хотя бы таким образом. — Высокий уровень мира? — Максимальный, Субин — профи. — самодовольно, но честно, потому что доводить до совершенства то, что нравится — очень даже в его приоритетах. — Ты игрешь? Состоишь в гильдии? — Думаю, что мы с тобой познакомились намного раньше, знаешь, Субин-и, мог бы и почаще в гильдию заходить, я столько всего обновил в последнем патче, даже отсылки на хуманизацию синтезатора добавил, потому что любимый тиммейт только о ней и трещал — некультурно вот-так вот напарников на произвол судьбы оставлять, — цыкает, но явно не со зла или раздражения, скорее по привычке, потом, поверив в себя, посчитав, что именно в этот момент высокой концентрации Субин не будет противиться, потянулся ближе к мужчине. Рука Кая аккуратно, практически невесомо опустилась на голову немного растрепанного Субина, пятерня зарылась в выцветшие голубые волосы, которые напоминали мяту в нынешнем состоянии, пальцы нежно перебирали пряди, и, кажется, Хюнин успокоился — искать больше не нужно, все здесь, рядом. — Раз уж на то пошло, то не хочешь присоединиться в качестве разработчика в новых обновлениях? Пару ребят из команды слились, а твои мозги и скорость будут кстати. — Вы с Ёнджуном создали одни из любимых вселенных Субина. — Это все судьба, хён любить спихивать на нее все. — Тут даже Субин с ним солидарен, словно все вокруг нас и крутится. — Матрица! — Матрица!       Выходит одновременно, отчего и напряжение развевается во мгновение, оставив лишь желание хорошенько так поспать несколько суток и желательно с поглаживаниями по волосам, Субину, кажется, нравится, когда кто-то, кто Хюнин Кай, перебирает его волосы. И это совсем не похоже на действия мамы. Та гладила по голове только после хорошего результата, хвалила тем самым.       Кай оккупировал его личное пространство за просто так, еще и леденцами кормил. Дружба с ним позволяла многое. Например, не лепить из себя непонятно кого. Дышать стало легче — правильные люди делают правильным любое место.              — Ёнджун знает, что делает. — Хюнин говорит тихо, но уверенно, поглаживая умеренно вздымающаяся спину уснувшего Субина, завернувшегося в одеяло, как в кокон. — Я в своем друге всегда был уверен, все у них с Бомгю будет хорошо, хён так просто от всего не откажется, хотя пострадать горазд.       Эти творческие натуры все с тонкой душевной организацией. Пусть драматизирует себе и дальше, зато книжки интересные потом пишет.

***

      В ушах звенит.       Неизвестного происхождения писк, такой неестественный и неживой, приелся, настолько адаптировался, что Ханни уже и не помнит, как было до него, когда было тихо.       А было ли когда-то тихо?       В школе весело, собственно, она ради подруг и просыпается с утра пораньше, натягивает клетчатую бежевую юбку, пиджак с эмблемой школы и закидывает в рюкзак цветные ручки, чтобы конспекты были посимпатичнее. — Ты так долго спишь, не замечала раньше такого за тобой. — голос кажется таким неестественным, словно они не разговаривали целую вечность.       Мама возится на кухне, гремит посудой, собирая дочери обед, выбирая самые красивые кусочки, аккуратно выкладывая нарезанные овощи и фрукты в отдельную ячейку от риса и сосисок-осьминожек. Пахнет слишком вкусно, жаль, что позавтракать не успеет, за что родительница наверняка прикрикнет Ханни вслед, не забыв добывить привычное: «Съешь весь ланч и купи что-нибудь попить!»       Домофон пищит тоже странно, словно тот звук, доносящийся из самых глубин черепной коробки вышел наружу, преследуя Ханни в повседневной жизни. Она толкает тяжелую дверь подъезда, сразу щурясь из-за утреннего летнего солнца. Жарко.       Бомгю дежурно стоит около подъезда, ждет ее, привычно поджимает губы и пинает камушек под ногами от скуки.       В голове путаница, словно что-то точно произошло, и это «что-то» явно в процент нормы не входит, но она смаргивает сомнения и наваждения, подбегая вприпрыжку к мужчине. — А Субин где? — На работе уже, он, в отличии от нас дурачков, серьёзный умный тип. — цепляет ее портфель, вешая на свое плечо и идет совсем не в ногу со школьницей, потому что шаги у нее, в связи с невысоким ростом, небольшие. — Скучные взрослые со своей скучной работой. — Этот взрослый играет с тобой в игры на консоли и читает новеллы про принцесс. — И работает в офисе с утра до позднего вечера. — продолжает гнуть свое, но мысленно соглашается, радуясь, что не все старшее поколение ведет себя «по-взрослому», должны же у людей быть приятные душе интересы и хобби. — Не взрослей быстро, побудь в своих фантазиях еще немного, принцессы — это хорошо. — У меня слишком хорошая жизнь, думаю, что и принц будет на белом коне и замок с говорящими зверушками.       Автобус шипит, открывая двери. Ханни прикладывает проездной к турникету, тот пищит и немного приглушает, закладывая уши. Голова продолжает идти кругом и странное, подкрадывающееся неприятное предчувствие обволакивает сильнее.       Бомгю занимает ей место в середине салона, а сам садится у окна, потому что ехать ему дальше на приличное количество остановок. В баре утром людей немного, но мужчина все равно рвется на работу к открытию, будет копошиться за барной стойкой, протирать бокалы и стаканы, разложит выпечку и проверит кофейную машинку. Ханни была в этом баре пару раз, знакомилась с хозяином, пила какао и выпрашивала алкогольный коктейль у Бомгю, который, естественно, ничегошеньки ей не налил.       В голове несостыковка. Что-то не сходится, не находит нужные полочки, чтобы встать по своим местам. — Тебя подруги встретят на остановке? — доносится до нее с левого плеча, а уши наконец-то откладывает, словно возвращая девочку в странную реальность.       Ханни непонимающе смотрит на Чхве, пытаясь уловить суть его монолога до вопроса.        — Какие подруги? — хлопает глазами, закусывая нижнюю губу. — Минджи и Хэрин, какие еще?       Она их помнит: красивая отличница и девчонка с кошачьими глазами. Они действительно встречаются на остановке и вместе идут от нее к школе, срываясь к концу пути на бег, боясь получить дисциплинарный выговор от завуча за опоздание.       Почему Бомгю знает их имена? Разве она говорила ему о… О чем она должна была ему рассказывать? — У тебя все хорошо? Плохо спала? Или в школе что-то случилось?       В моменте становится прохладно, хотя она отчетливо помнила яркое, слепящее солнце, когда они шли по их району. Но это не район Бомгю и Субина. Разве они не жили в том жутком доме с облупившейся краской на стенах подъезда, где через картонные стены были слышны любые разговоры, а вентиляция справлялась со своей ролью на двоечку, из-за чего запах у того места был свой, особенный? Да, точно, не сюда им было нужно. Здесь слишком чисто, слишком ухоженно, слишком… правильно. Этот район дышит успехом и благополучием, а их дом дышал безнадежностью и сыростью. Здесь люди улыбаются друг другу, а там… там царила своя, особая атмосфера молчаливого сочувствия и ожидания конца.       И все же, почему они здесь? — Все нормально, просто еще не проснулась окончательно. — скомканно отвечает, но ведь спать совсем не хочется, ни в одном глазу.       Хочется только избавиться от сторонних звуков в голове, потому что писк и жужжание никуда не уходят, они где-то над головой, но вокруг только забитый салон автобуса и Бомгю под боком. — Мы все ждем тебя, сон это здорово, но просыпайся скорее. — говорит он тихо и почему-то грустно, без привычного тона с нотками нравоучения.       Она пытается сфокусироваться на Бомгю, на его тихом голосе, на ощущении его тепла рядом. Но даже это не приносит облегчения. Жужжание становится громче, настойчивее, словно сверлящий инструмент, проникающий в самую глубь ее сознания. Ханни закрывает глаза, пытаясь отгородиться от внешнего мира, от назойливых звуков, от чувства тревоги, которое медленно, но верно охватывает ее. Автобус дергается, подпрыгивая на неровной дороге. Ханни невольно прижимается ближе к Бомгю, ищет опору в его присутствии. Она чувствует, как он обнимает ее за плечи, и этот жест хоть немного, но успокаивает. Но жужжание не стихает, оно преследует ее, словно назойливая муха, от которой невозможно избавиться.       Ханни попыталась сосредоточиться на окружающем, но все казалось размытым и нереальным. Лица пассажиров в автобусе были блеклыми, словно нарисованные карандашом, а голоса звучали приглушенно и отдаленно. Даже привычный запах выхлопных газов и дешевого кофе, обычно сопровождавший поездки в этом автобусе, казался каким-то чужим и искусственным.       Выходит из консервной банки через три остановки, неловко протискиваясь меж стариков и офисных сотрудников в серых и скучных костюмах.       На улице действительно холодает, словно кто-то переключил погоду щелчком пальцев. Прохладный ветерок противно продувает шею сзади, пуская по телу мурашки. Ханни поправила перекрутившуюся лямку рюкзака на плече, оттянула рукава пиджака, пряча пальцы. Что-то было не так, и дело не только в внезапной смене погоды. Тревожное чувство нарастало, сдавливая грудь.       «Просыпайся скорее...» — эхом отдавались в голове слова Бомгю. Что он имел в виду? Она что, все еще спит? Эта мысль пронзила ее, как ледяная игла. — Ты выглядишь по-другому. — подмечает Минджи, почему-то слишком юная и ребяческая на лицо, хотя, Ханни уверена, что в их последнюю встречу подруга такой и была. Словно изменилась она, а не мир вокруг. — Каре… Что-то новое, не похоже на тебя, но главное, чтобы тебе нравилось. — кивает Хэрин, смотря на нее своими большими глазами. — И правда, когда это я успела? — спрашивает тихо себе под нос. — Читала новые главы того иссекая про девушку-рыцаря? — Минджи, кажется, забывает, переключаясь на излюбленные хикки-темы. — Новелла же закончилась три года назад.       Ханни ничего не понимает, моргает и смотрит на сплошные книжные ряды школьной библиотеки. До экзаменов чуть больше трех месяцев, стоит подтянуть литературу и корейский. Со стороны коридора доносится приглушенные голоса болельщиков и стук мяча о покрытие спортивного зала. Баскетбольный матч между школами, который Ханни предпочла обойти десятой дорогой.       Хочется пить, во рту целая пустыня, а пустые школьные коридоры сами несут ее к кранам, тем, что недалеко от раздевалок у спортивного зала.

Нельзя

      Нужно было сидеть в библиотеке с жутким сушняком. Нужно было идти домой после уроков. Нужно было завтракать по утрам, когда мама готовила, чтобы не забывать вкус ее еды. Надо же, она-то и голос ее уже не совсем помнит, возможно, различит его от других, но в голове не воссоздаст.       Инородный раздражающий звук нарастает.       Кажется, в конце августа она приняла решение. Как там говорилось? Первая мысль, пришедшая в голову, — верная? Она вынашивала эту мысль несколько месяцев, а потом залезла в бабушкину аптечку, вытащив побольше разных колес.       Она их выпила? Голова кругом, мотает ей из стороны в сторону, смотрит на раскинувшийся зеленый лес, а рукоятка меча ощущается так правильно.       Разве не этого она хотела?       Королевское имение виднеется вдалеке, но идти туда сравнимо добровольному согласию на гильотину. Принцесса существует сама по себе, потому что никому не нужна, а близких только и может, что обременять.       Знакомый мужской голос раздается совсем рядом, словно кто-то склонился прямо над ней: — Я прочитал комментарий, знаешь, теперь мне кажется, что абсолютно все беды в жизни Бомгю произошли по моей вине, я даже тебя своими книжками до ручки довел. — шепчет, в воздухе витает сахарной ватой, а в голове всплывает смутно знакомый образ странного мужчины. — Если ты не проснешься, то я концовку солью тебе и Субину на зло и реально похороню и принцессу и коня ее. С чего ты вообще взяла, что можно прервать все вот так? Не додумывай за автора, он любит хэппи энды. Просыпайся.

Про-сы-пай-ся

      Больничные аппараты жизнеобеспечения пищат, а проводов вокруг ее хрупкого тельца так много, что выглядит Ханни как жертва паука, застрявшая в паутине. Мониторы вспыхивают и гаснут, отражая беспокойство на лицах врачей и медсестер, снующих вокруг, словно встревоженные муравьи. Тишина палаты прорезается лишь мерным гудением насосов и прерывистым писком кардиомонитора, отсчитывающего каждый ее слабый удар сердца.       Ёнджун, стоя рядом с койкой выглядит устало, он ни разу не пришел сюда, чувствуя какую-то грызущую ответственность, хотя Бомгю уверял его, что он то уж точно не причастен к случившемуся. Когда-нибудь Ханни выпутается из кокона и проснется.       Он помнит ее смех — звонкий, чистый, способный разогнать любую тьму. Сейчас же в палате царит гнетущая тишина, нарушаемая лишь монотонным писком аппаратов. Ёнджун кладет свою руку поверх ее маленькой ладошки, ощущая лишь холод и слабое биение пульса.

***

17 часов до начала пресс-конференции.

      Нужно идти на чертову исповедь к отцу. Поунижаться ради общего дела, может хоть так он загладит скребущееся внутри чувство вины перед Бомгю и Субином. Отец наверняка приятно удивиться, увидев смоляные черные волосы вместо цветного урагана. Надо брать пряником и кнутом, такими же методами, что родитель применял к нему.       С их с Бомгю встречи в колумбарии прошло чуть больше суток, а кажется, что он читал письмо мгновение назад, вчитываясь в каждую строчку, адресованную ему когда-то дорогим человеком.       Судя по взрывающемуся от уведомлений телефону, Ким Сону выполнил свою часть договора и загрузил файлы на сайт компании, а там, Ёнджун уверен, шумиха поднялась знатная. Оно и не удивительно — в центре внимания ведь Чхве Ёнджун, популярный парень из отдела дизайна, взявший несколько премий «работник года», лучший друг каждого сотрудника и та еще заноза в заднице. Такой молодой и, надо же, так высоко поднялся. Конечно, узнай они о происхождении Чхве, сразу поползут нелестные слухи, сопровождающиеся косыми взглядами, полными ненависти и зависти. Так он и планировал.       Отвлечь внимание с внутренних дел компании на внешние. Перетащить свет софитов на свою персону и дать Субину и Бомгю замести следы, естественно, все это не без помощи Кая, которого он в Корею за таким нехитрым делом и позвал, пусть развлекается мелкий.       Лакированные туфли, пылившиеся в шкафу уже не первый месяц как-никогда пригодились, не зря мачеха временами покупала ему парадно-выходную официальную шмотку в дорогущих бутиках и ателье. В пору был и сшитый по его меркам костюм из очень приятной на ощупь ткани, без лишней вычурности и с платком, аккуратно торчащим из нагрудного кармана пиджака.       Как на похороны.       Он и не помнит когда по собственной воли облачался во все черное, нарочно игнорировал все тусклые цвета, старался разнообразить повседневные образы, хотя и сам в глубине души понимал, что зачастую перебарщивал с красками и выглядел, как попугай.       «Нет, я говорил про того петушка.» — ласковый тон Бомгю не дает о себе забыть и в такие моменты. Сколько они знакомы? Чуть дольше месяца? Кажется, что Ёнджун ждал их встречи всю свою жизнь и даже сейчас, стоя напротив зеркала, смотря на свой «похоронный» прикид, хочется плюнуть на все и вернуться обратно во вчерашний день, рассказать все с самого начала, открыться бармену.       А пока остается лишь нервно оттягивать рукава, поджимать губы и лицезреть в зеркальной глади отражение кого-то чужого, неестественного и подчинившегося воле отца в кои-то веки.       Ага, конечно, подчинился он.       «Куплю себе тот фиолетовый кардиган из новой коллекции, как отмучаюсь», думает он, прожигая взглядом дурацкие запонки на рубашке, подаренные отцом на одном их ужинов.       Ключи от машины пылились на комоде уже больше месяца, потому что особой любви к вождению Ёнджун никогда не питал, да и стоять в пробках, будучи прикованным к водительскому сидению не хотел, отдавал предпочтения такси или метро, сливаясь с простым народом, вспоминал школьные годы, да и вообще теряться в толпе подземных переходов то еще удовольствие. Не было дурацкого, тревожащего не первый год чувства, словно все глаза обращены к нему. Будто Ёнджун часть какого-то социального эксперимента и вот-вот оператор со своей широкоугольной камерой выскочит из-за угла и покажется ему на глаза. Ах, точно, это никакой не эксперимент, а всего-навсего его жизнь.       Забрав ключи, Ёнджун вышел из квартиры. Лифт ехал будто нарочно медленно, каждая секунда казалась пыткой. Он чувствовал себя актером, которого вытащили на сцену в самый неподходящий момент, заставив играть роль, которую он никогда не репетировал. В голове крутились обрывки фраз отца, наставления, пожелания, а между ними, как яркая вспышка, — улыбка Бомгю.       Ладно уж, по крайней мере у него есть причина, чтобы творить сейчас невесть что и ставить под удар огромную империю, что воссоздавалась годами его отцом и кучкой богатеньких снобов с ярым желанием завладеть всем, что встанет у них на пути.       Надо же, какую роль в свое время сыграла простая секретарша, разбирающаяся в программах лучше, чем начальство могло предполагать. Ну, госпожа Чхве заготовила этот сценарий незадолго до своей смерти, будто знала, что все произойдет именно таким образом. Прошли годы и казалось, что инцидент давно изжил и исчерпал себя, уступая место новым внедрениям в производство компании, смене персонала по энному кругу, усложнению защиты данных. Кто же знал, что милая женщина, относившаяся к Ёнджуну, как к собственному сыну, проявляла к нему недостающую всю его жизнь заботу, хвалила и слушала все его истории, таким вот образом пыталась перетянуть его в свой план по свержению императора. Он стал ключевой фигурой их аферы не по своей прихоти, как позиционировал это перед Бомгю и Субином. Сам того не понимая, Ёнджун подписал негласный контракт, предрешая свою дальнейшую судьбу еще тогда, в подростковые годы, когда сидел на узком диванчике в кабинете строгой на вид сотрудницы, зачитывая ей взахлеб рассказы, написанные собственной рукой. Она подарила ему чудесные несколько лет чего-то теплого и беззаботного, показала то, что другие называют детством, поэтому он готов пойти против отца и разрушить все то, что тот строил десятилетиями.       Пускай и ради денег. Может милая секретарша и не питала тех искренних чувств к маленькому Ёнджуна, которые тот улавливал от любого тепла, что проявляли в его сторону. Может и сблизилась она с ним исключительно ради будущей выгоды.       Она победила.       И, черт возьми, Ёнджуна его роль пешки очень даже устраивает, хотелось конечно понаглеть, заграбастать себе фигуру мастью повыше, но разве не у всех на доске один исход?       Карточный домик собирается долго и кропотливо, карта за картой. Отец добавлял новые макеты небоскребов на свое небольшое поле в кабинете, где маленькая версия города проецировалась в двух вариантах: макет под стеклом, где все их филиалы, как на ладони и вид из панорамных окон, смотря вниз через которые, маленький Ёнджун пытался представить сколько же секунд свободного падения получится, если сигануть что есть мочи.       Он плясал под мелодию умелого заклинателя годы, извивался, как самый настоящий змей, пресмыкался перед отцом, впитывал отвратительное отношение к себе.       Нужно набрать в легкие побольше воздуха и сложить карточный замок своим тяжелым, горестным вздохом и наконец-то покончить со всем.       Ёнджун затянулся сигаретой, смотря на мерцающие огни города. Пепельница на столе была переполнена окурками, а в воздухе висел густой запах никотина. Он чувствовал себя загнанным в угол, словно зверь, которого вот-вот настигнет охотник. Игра началась много лет назад, и ставки оказались непомерно высоки. Он стал пешкой в чужой игре, но теперь он сам решает, как ей распорядиться.       Ёнджун подошел к окну и посмотрел вниз. Высота головокружительная. Он представил себе, как летит вниз, как ветер свистит в ушах, как все проблемы и заботы исчезают в одно мгновение. Но он не мог этого сделать. Он должен закончить то, что начал. Он должен сложить карточный домик, построенный его отцом, и начать строить свой собственный мир.       Он выбросил окурок в пепельницу и решительно направился к двери. Впереди его ждала битва, битва не на жизнь, а на смерть. И он был готов к ней. Он был готов пойти против отца, против системы, против всего мира, чтобы добиться своей цели. Он был готов рискнуть всем, чтобы стать хозяином своей судьбы. — Ты припозднился, братец, — Джунхёк терся около дверей отцовского кабинета, будто его и ждал, наверняка приготовил очередную порцию словесного яда, чтобы вывести Ёнджуна из колеи. — Отец рвет и мечет. Надо же, как быстро слухи по этому муравейнику разлетаются, думаю, что уже и за пределы пошло. — Не волнуйся, я не претендую на наследство, да и сам без понятия, как информация просочилась. — спокойно отвечает Чхве, ровняясь с младшим братом. — Кто-то устроил за мной слежку? Не думаю, что помимо нас и еще пары человек кто-то мог знать обо мне. — Думаешь, крыса завелась? — Джунхёк звучит неуверенно, словно о чем-то знает, а может у Ёнджуна развилась паранойя на фоне стресса. — Он организует пресс-конференцию? — Двери отцовского кабинета одним своим видом сигналили Ёнджуну о том, что лучше бы он за ручку не дергал и порог не переступал, ведь обратной дороги нет — пешки назад ходить попросту не умеют. — Думаю, что он уже купил журналистов и выдаст нам бумажки с речью. — вздыхает парень, все еще непривычно сосредоточенный и поникший, каким Ёнджун его никогда в своем присутствии не видел. Обычно Джунхёк вел себя, как та еще сучка, словно отыгрывал роли обеих сестер золушки одновременно.       Ёнджун толкнул дверь и вошел в кабинет. Тяжелый запах сигар ударил в нос, смешиваясь с приторным ароматом одеколона отца. Тот восседал за огромным столом, словно король на троне, а в глазах плескалось нескрываемое презрение. На столе, словно аккуратно разложенные игральные карты, лежали папки с документами, фотографии и распечатки статей. — Опоздал, — процедил отец, не поднимая головы. — Я ждал тебя. — Пробки, — Ёнджун постарался, чтобы голос звучал равнодушно, хотя внутри все кипело от ярости. — У нас есть пятнадцать часов, чтобы разрешить проблему. — Представишь его на всеобщее обозрение? — отстраненно интересуется наследник, окидывая Ёнджуна скучающим взглядом.       Наверняка его ситуация злит не хуже, чем отца. Нет у них братской родственной связи, которую он замечал за Бомгю и Субином. Те заботились друг о друге, оберегали взаимно, пускай методы Субина были менее заметны, но тот к младшему брату относился с иным отношением, уж Ёнджун эту его черту заприметил сразу. — Мы обыграем это как и планировали на подобные случаи, все пройдет мирно и со временем шумиха спадет.       «Да, потому что внимание с Чхве Ёнджуна с наискучнейшей биографией перейдет на тебя, дорогой отец, да с такой отдачей, что кредитную историю не почистишь до конца своих дней, если, конечно, сможешь из-за решетки выйти.» — Я могу поехать домой? — забирая папку с документами, спрашивает Ёнджун, заведомо зная, что в свою квартиру точно уже не попадет в ближайшее время. Да и не хочется наткнуться там на Субина, который, судя по сообщениям Кая, что первыми висят в шторке уведомлений, отслеживает систему безопасности компании вместе с младшим. Наверняка Субин хотел поговорить с ним, вот и прицепился к Хюнину, понадеявшись, что писатель доберется домой.       Отец кашляет. Оно и понятно: курение, как гласят страшные картинки на пачках сигарет, убивает. Мужчина и его слабое здоровье — табу для окружающих. Многолетнее медикаментозное лечение, частые капельницы, переливания крови. Знают о таком изъяне лишь приближённые люди и члены семьи. А Ёнджун участвует напрямую. «Мы же одной крови» — любит иногда говорить отец, смиряя его строгим взглядом. Ёнджун же кусает внутреннюю сторону щек, лишь бы не съязвить в ответ. Потому что начинает казаться, что у отца ёнджуновой крови больше, чем у самого мужчины — потому что переливает он именно ее, кровь родного сына.       Ирония судьбы, злая шутка генетики. Ёнджун здоров, как бык, кровь чистая и сильная. Идеальный донор для человека, медленно, но верно угасающего под бременем вредных привычек и подорванного здоровья. Он, как живой источник, вынужденный делиться жизненной силой, чтобы продлить существование отца.       Ёнджун чувствует себя донором поневоле, живым банком крови, существующим исключительно для поддержания хрупкой жизни отца. Он ненавидит этот ритуал. Ненавидит запах антисептика, ненавидит колющую боль иглы, ненавидит пугающую бледность отца после процедуры. Ненавидит слова благодарности, звучащие как приговор. Ведь за каждой такой благодарностью стоит его собственная, украденная частица. — Ты поедешь домой, — нарочито громко выделяет мужчина, а кровь в поджилках от такого властного тона начинает закипать, вот-вот позорно засвистит, как тот чайник. — Теперь, когда правда вскрылась, тебе больше незачем прятаться, подобно таракану, как ты любишь это делать, сидя в своей маленькой квартире. Самому не противно от такой жизни? Я ведь не запрещал жить в моем доме, раньше ты почему-то не возмущался, когда я забрал тебя у твоей никчемной мамаши.       Открывать рот совершенно не хотелось, Ёнджун очень хотел возразить, вставить свою пять копеек, но свое место прекрасно знал. Отцу осталось немного, потому что дерево, в котором завелись термиты — рассыпается быстро. пользователь yawnzzn поделился записью «Победитель получает все, так ведь?» — Как скажешь, отец. — кулаки сжимаются за спиной, а короткие ноготки неприятно впиваются в ладони, оставляя отпечатки-полумесяцы. — Наверное, я был огромной обузой все эти годы, так что, буду делать все, чтобы оправдать твои ожидания. — добавляет он, сам удивляясь тому, как легко такая никчемная фальшь льется из его уст.       Джунхёк прыскает себе в кулак еле слышно, но так, чтобы его маленький жест услышал стоящий рядом старший брат. Ёнджуну тоже от себя смешно было, поэтому тут он с родственником солидарен.       Ёнджун покинул кабинет отца с тяжёлым сердцем, чувствуя себя выжатым лимоном. Слова мужчины, словно ядовитые дротики, попадали в цель, разжигая давно забытую обиду. Дом, куда его затащили в юном возрасте, никогда не стал для него родным. Он всегда был чужим, лишним, существующим лишь для одной цели — поддерживать жизнь отца.       Мачеха показалась в гостиной несколько раз, принесла главе семейства стакан воды и спросила у сына за его успехи в университете. На Ёнджуна женщина взглянула украдкой, но даже в этом коротком столкновении взглядов, молодой человек не увидел того же, что сквозит от мужской половины находящихся в комнате. В глазах женщины не было презрения и строгости.       Жалость куда хуже.       Ёнджун ненавидел, когда люди принимались его жалеть, потому что знал, что сдержаться в таком случае ему будет сложнее. . Он готов был вытерпеть любое оскорбление, выслушать упреки и даже согласиться с незаслуженной критикой, но жалость — это оружие, против которого у него не было защиты. Она проникала под кожу, словно яд, разъедая его изнутри, напоминая о том, чего он лишился, и о том, что уже никогда не вернется. Хотя, оглядываясь назад, он понимал, что ничего у него и не было.       Её жалостливый взгляд, словно лезвие, полоснул по его самолюбию. Он понимал, что в глазах этой женщины он навсегда останется лишь тенью, напоминанием о прошлом, о никчемной матери, которую отец так презирал. Ирония заключалась в том, что именно эта «никчемная» женщина подарила ему жизнь, а отец, такой властный и всемогущий, лишь продлевал своё существование за счёт его крови.

***

За несколько часов до пресс-конференции

«— Вчера вечером на анонимном форуме небезызвестной строительной компании пользователь написал длинный пост и прикрепил к нему несколько файлов с фотографиями и видеозаписью. Работник А занимает высокую должность, молодой человек устроился в главный филиал в центре Каннама еще во время своего обучения в университете, а потом смог быстро взлететь по карьерной лестнице, являясь в данный момент начальником своего отдела. Сотрудник известен своими эксцентричными яркими образами, противоречащими рабочей дисциплине, он приветлив и общителен, а еще, как добавил анонимный автор поста, работник А очень горделив и самоуверен. Пользователь обратил внимание на то, что тот часто пропадает на этаже председателя компании — Чхве Сумана, а еще его не раз замечали в его компании вне работы. Как выразился аноним: «работник А — тайный сын Чхве Сумана». Акционерное общество негодуют, многие призывают бойкотировать акции YJ construction. Чхве Ёнджун — начальник отдела дизайна, резко завирусился в сети, как предполагаемый наследник господина Чхве, а компания слухи не опровергла, объявив о срочной пресс-конференции, которая состоится через два с половиной часа в ****.....» — голос ведущей прервался переключением на другой канал, и на его место пришел резвый тон спортивного комментатора матча по футболу.       Бомгю цыкает, пытаясь оттереть разводы на стакане, отрываясь с самого утра на всем, что попадет под руку. До стакана он поругался с кофемашиной и даже успел нагрубить клиентке, благо та была слишком доброй, поэтому сразу приняла его запоздалые извинения. — Ему нужна поддержка. — Тэхён сидит напротив, взгромоздившись на барный стул, свесив ноги. — Мне кажется, что вчера что-то произошло и это что-то связано с тем, что творится в СМИ, я прав?       Бомгю, спрятав вымытый стакан, устало опустился рядом с Тэхёном, хозяином бара и по совместительству лучшим другом. Скрывать что-либо от него было бессмысленно, да и незачем. — Ты знал, что Ёнджун такая большая птица? — продолжал допытываться Кан. — Он ничего не говорил, — Чхве вздохнул, опуская голову на скрещенные руки. Его измучила эта игра в молчанку.       И ведь правда. Ёнджун знал о Бомгю многое, знал о их с братом шатком положении, знал о плане с аферой, Ёнджун был близко знаком с их матерью, почившей на тот свет десять лет назад. А что было известно Бомгю о Ёнджуне? Что тот работал в офисе с его старшим братом на неплохой должности, что он был довольно популярным автором романов и тщательно это ото всех скрывал, о том, что он любит горький кофе и мятный шоколад? Разве Ёнджун настолько не хотел делиться с Бомгю своими переживаниями, что не рассказывал о себе совершенно ничего?       Бомгю чувствовал себя слепым котенком, которого бросили в незнакомом месте. Он тыкался носом в углы, пытаясь нащупать хоть какую-то опору, но вокруг была лишь звенящая пустота. Недоверие, как ядовитый плющ, оплело их отношения, лишая их жизненных сил. — Тогда в этом проблема? Думаешь, Ёнджун тебе не доверял? — Нет, думаю, что этот идиот не доверял себе.       Кан, наблюдавший за душевными терзаниями друга, положил руку ему на плечо. — Может, он просто боялся? Боялся быть уязвимым. Не все умеют открываться сразу.       Бомгю поднял на него взгляд, полный горечи. — Боялся? Но ведь я… я готов был принять его любым. Со всеми его тараканами и скелетами в шкафу. Почему он не мог поверить мне? — В любом случае, что случилось, то случилось, — Тэхён повернулся к нему, пытаясь ободрить. — Я обещал переломать ему все кости, если он тебя обидит, но, похоже, обижен тут именно он. Ему сейчас нелегко, может, ты хотя бы напишешь Ёнджуну?       Бомгю молчит, комкая салфетку в руках. Он знает, что Тэхён прав, но гордость болезненно щемит под ребрами. Написать? После всего, что он наговорил вчера в порыве гнева? Сказать, что не имел ввиду сказанное? Что испугался, что… что любит его, черт возьми?       Нет же, постойте. Бомгю ведь вчера ничего и не сказал ему. А должен был.       Ёнджун наверняка ожидал от него гнев и обиду за мать, за то, что не рассказал правду об отце. Ёнджун ждал приговор уже там, держа в подрагивающих руках письмо, которое ему всучил Бомгю.       Злился ли младший на него? Да, но не из-за печальной правды, а из-за ее сокрытия. Бомгю бы ни за что не отвернулся от писателя, поговори бы тот с ним по душам хоть раз. Бомгю бы поддержал, пожалел и погладил по голове, чтобы полегчало побыстрее.       Бомгю зажмурился, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Слова Тэхёна звенели в голове назойливой мелодией, от которой невозможно избавиться. Он был зол на Ёнджуна, да, но злость эта была похожа на гнев ребенка, которого лишили любимой игрушки. Он не понимал, почему Ёнджун не захотел поделиться с ним своим миром, почему он оставил его в неведении, словно незнакомца.       И теперь, когда правда выплыла наружу, Бомгю чувствовал себя еще более потерянным. Все, что он знал о Ёнджуне, казалось хрупким карточным домиком, готовым рассыпаться от малейшего дуновения ветра. Он боялся, что за этой тайной кроется еще больше секретов, еще больше недомолвок. Но вместе с тем, в сердце теплилась надежда. Надежда на то, что все можно исправить, что они смогут поговорить, все выяснить и начать все заново. Бомгю понимал, что Ёнджуну сейчас нелегко, что он наверняка чувствует себя виноватым и растерянным. И если он, Бомгю, действительно любит его, то должен быть рядом, должен поддержать.       Молчание начинает угнетать, поэтому Бомгю сдается большим глазам-бусинам Кана и отвечает: — Нет, сейчас он сам должен решить для себя все, дело же не только во мне, но и в его отношении с семьей, какими бы странными они не были. Не могу же я со своим уставом в чужой монастырь лезть, — говорит он искренне, но явно нехотя. — Мы взрослые люди, сможем и порознь, пусть он мне и нравится, но насильно себя навязывать не буду — нужно, чтобы Ёнджун сам принял решение и выбрал уже для себя, что ему важнее — его жизнь или грызущее чувство стыда и рамки, в которые он сам себя загнал.

***

— Почему не сказал мне обо всем раньше? Он тебя бил…? Что делал этот подонок? — Ёнджун дышал ровно, говорил четко, почти без дрожи, но внутри был идентичен бомбе замедленного действия. — Со мной все нормально, как видишь, проблем особых в жизни не имею, кроме как недописанной курсовой, из-за которой приходится от куратора бегать по всему вузу. — отшучивается Джунхёк и тут писатель наконец осознает, что они никогда и не обсуждали происходящее дома, да и за его пределами тоже, обходились взаимными колкостями или, что еще чаще, просто игнорировали существование друг друга. — Знаешь, раньше я сильно тебе завидовал, не смотри на меня так, словно я говорю всякий бред, чтобы ослабить твою бдительность, — фыркает юноша, смотря на закрытую дверь, в которую отец вышел пару минут назад. — Ты мог вырваться из лап демона хотя бы ненадолго, отдельно живешь, занимаешься любимым делом, не параноишь из-за папарацци, которые следят за «идеальной семьей». Даже единственный мой сверстник, с которым я мог бы общаться в детстве, предпочел моего старшего брата с цветными волосами и проколотой губой, который вечно запирался в своей комнате и прятался от людских глаз. Ёнджун смотрит озадаченно, все еще не особо понимая, чему же из прожитого им дерьма можно завидовать. Видимо причины действительно были. — Не думаю, что ты бы смог общаться с Хюнином — ваши характеры слишком уж разные, да и… — Не перебивай меня, времени все равно в обрез, а выговориться мне необходимо. — ворчит Джунхёк и старший наконец видит в распинавшемся перед ним парне своего брата. — Завидовал я не долго, потому что узнал о происходящем в клинике, которую посещает отец. Он никогда не рассказывал, но мама проговорилась однажды. Почему ты не говорил об этом? Разве нельзя было отказаться? Он тебе денег пообещал, акций? Хён, как ты вообще пошел на сей акт безрассудного благодетеля? — Вообще-то выбора у меня особого и не было. Ты отца знаешь — если тому что-то нужно, он заполучит это любой ценой. А тут вопрос, напрямую касающийся его жизни, конечно он никому не доверял, а я под рукой наконец-то пригодился, вот и вцепился в меня как клещ, да и подлый он, знает за какие нитки дергать нужно чуть-что. Если бы не я, то страдал бы кто-то другой, а мне есть за что расплачиваться, в свое время я тоже молчал, а последствия… В прочем, сегодня все закончится. Не знаю, будет ли счастливый финал у меня, но отец точно его не получит.       Это был их первый настоящий разговор по душам, лишенный привычной враждебности и колкостей, но от этого он не становился легче. Наоборот, каждая фраза, каждое признание отзывалось болезненным эхом в душе. — Не пойдешь по заготовленному им сценарию? — Не пойду. — Ну и отлично, тогда план Б отменяется. — весело хмыкает, вновь вводя старшего в заблуждение. — А ты чего удумал? — Я в курсе, что в компании неспокойно, не только у тебя есть свои люди в отделе разработки мне нужна была уверенность, после того, как некий Чхве Субин появился в стенах компании и поднял на уши весь штаб. — Сону был не отцовской крысой, а твоей? — Бинго, но, думаю, что ты тоже его припугнул знатно. — отвечает Джунхёк, открывая наконец ящик Пандоры. — Не сдал тебя, хотя сейчас я и без этого уверен, что ты попросил сделать тот анонимный пост, из-за которого отец рвет и мечет. Ты лучше скажи, что потом будешь делать? Чхве Бомгю же не просто друг, верно? Да и не припомню у тебя друзей помимо Кая. — Мы, писатели, любим называть тех, кто нам нравится музами.       Огромные панорамные окна открывали вид на Каннам, утопающем в очередной снежной волне, зима в этом году началась неожиданно буйной, очень подходящей под происходящее в жизни Ёнджуна.       Город жил своей жизнью: машины спешили по своим делам, пешеходы сновали по тротуарам, из кафе доносились обрывки разговоров и смех. Контраст между этой суетливой жизнью и напряжением, царившим в кабинете, был оглушительным.       Ёнджун и Джунхёк молча смотрели друг на друга. Впервые за много лет между ними не было ни враждебности, ни колкостей, только тяжелое осознание того, что надвигается буря. Пресс-конференция, до которой оставались считанные минуты, должна была разрушить их отца и изменить их собственные жизни навсегда. — Да ты по уши. — В его голосе не было насмешки, лишь легкая ирония и нотка понимания. Он отвернулся к окну, наблюдая за мельтешением машин внизу. Кажется, в этот момент он чувствовал облегчение, что наконец-то смог высказать все, что так долго держал в себе. Облегчение и страх. Что будет после того, как все это закончится? Смогут ли они с Ёнджуном построить нормальные отношения, или их прошлое навсегда останется между ними непреодолимой стеной? Ответы на эти вопросы утонули в гуле большого города, в ожидании неминуемой грозы. — Зришь в корень. Правда теперь я не уверен, что он меня примет обратно, особенно после вчерашнего. — Да? А мне кажется, что он сам прибежит, потому что выглядел он весьма обеспокоенно, когда я открыл ему глаза.       Ответить Ёнджун не успел, потому что дверь резко открыли и на пороге стоял скверного вида отец с секретарем и адвокатом. — Все уже подготовили, не забудьте, что лишние эмоции — провал. Журналюг много столпилось, даже те дотошные, которые все грозятся нас потопить тоже внизу, поэтому держите лицо и на вопросы не по сценарию не отвечайте.       Мужчина кашляет, глухо и протяжно. Нервничает.       Деньги дали ему многое: хороший особняк, несколько вилл в Европе, транспорт на любой вкус и цвет, брендовую одежду и именитое в широких и узких кругах имя. Но здоровье, как известно, купить тяжело.       Иммунитета у отца совершенно не было. Его организм, словно старый, проржавевший механизм, отказывался функционировать нормально. Врачи разводили руками, предлагая лишь паллиативные меры, способные немного облегчить страдания, но не избавить от недуга.       Ёнджун смотрел на отца, стараясь прочесть в его потухших глазах хоть каплю сожаления, раскаяния за годы пренебрежения, за холодность и отстраненность. Но видел лишь усталость и тревогу. Тревогу за репутацию, за бизнес, за будущее своей империи, которая могла рухнуть, как карточный домик, после его смерти.       Адвокат поправил очки и кивнул, словно подготавливая мужчину к предстоящему выступлению. Секретарь достала из сумки флакон с водой и протянула отцу. Ёнджун остался стоять в стороне, наблюдая за этой тщательно срежиссированной сценой. Он чувствовал себя лишним, ненужным элементом в этом сложном механизме, призванном скрыть правду от любопытных глаз.       Нет уж, сегодня его черед примерить на себя главную роль.

***

      Щелчки камер перестают раздражать через пару минут, а толпящиеся журналисты и репортеры смешиваются со вспышками и шуршанием одежды.       Ёнджун немного переоценил себя, когда уверенно стоял в лифте, спускаясь в конференцзал.        Щурится от очередной вспышки камеры, а его тяжелое, немного сбившееся дыхание можно было услышать за пару метров из-за микрофона. Он машинально поправляет пиджак, стараясь скрыть внезапно выступившую испарину на лбу. В голове роятся мысли, сплетаясь в тугой узел тревоги.       Ловит на себе взгляд Джунхёка, в котором можно уловить поддержку. Потом поворачивается к залу, пытаясь увидеть там хотя бы одно знакомое лицо. Кай делает легкий взмах рукой, говоря тем самым, что рядом, а сидящая рядом фигура, облачившаяся в знакомый черный пуховик, видать замерз с улицы, как и всегда, Бомгю смотрела только на самого Ёнджуна.       Надо же, пришел.       Сердце колотится в бешеном ритме, отстукивая паническую арию. Ёнджун сглатывает, чувствуя, как пересохло во рту. Он смотрит на сотни лиц, смотрящих на него в ожидании ответа, приговора. В голове крутятся обрывки вчерашнего дня, когда новость обрушилась на него, словно лавина. «Сын Чхве Сумана». Абсурд? Нет — всего лишь его жизнь. — …Да, вы правы, у меня были веские причины, чтобы не разглашать данную информацию, да и с матерью моего старшего сына всегда было много недомолвок, из-за чего я и сам не сразу узнал о том, что у меня есть еще один ребенок, еще и старше Джунхёка. Она женщина коварная, поэтому в прошлом ничего у нас не вышло, но я рад, что прошлый опыт подарил мне Ёнджуна… — отшлифованный, заученный текст звучит очень неестественно для Ёнджуна, но явно не для сидящих в зале людей, активно аплодировавшим репликам отца. — Ёнджун-щи, а как вы смогли прожить столько лет в тени, тяжело пришлось? — одна из репортеров наклонилась почти вплотную, со своим микрофоном, вынуждая его наконец дать еще ответы. — Разве вы не хотели показаться в свет раньше? Были ли конфликты на этой почве.       Как там говорится? Улыбаемся и машем? Или это из другой оперы. Не важно. — Как бы печально не было мое скрытое положение, но я же сын своего отца, поэтому прекрасно понимал, что все будет хорошо, тем более, что он дал мне все, вы же видели пост на форуме. Поэтому, я тоже кое-что для него подготовил, моя плата за годы, проведенные бок о бок с тобой отец. Мы же одна кровь, так ты говоришь обычно?       Ёнджун поворачивается к мужчине, который, понимая, что все идет не по запланированному изначально сценарию, заметно напрягается, хмурясь, и смотрит на него ожидая увидеть ответ в глазах Ёнджуна. А он только приподнимает один уголок губ в еле заметной улыбке. Теперь этот мерзавец, с которым Ёнджун делит фамилию и ДНК не сможет отвертеться и получит по заслугам.       Лица в зале и репортеры устремляются на включившийся огромный экран на сцене. Ёнджун кивает Каю в зале, а тот, управляя системой с планшета в своих руках, запускает сделанное ими накануне видео-разоблачение. Все мошеннические сделки, махинации с финансами и акциями, подставы партнёров по бизнесу и подкуп власти — все деяния отца как на ладони. А вишенка на торте — госпожа Чхве, секретарша, которая и начала сие расследование десять лет назад и от которой Чхве Суман и его люди избавились еще тогда, оставив Бомгю и Субина сиротами без матери. Виновные наконец-то получают по заслугам, сквозь года.       В зале воцарился хаос. Шум нарастал, как прибой во время шторма. Репортеры, словно стая голодных волков, набросились на отца Ёнджуна, выкрикивая вопросы, требуя объяснений. Лица акционеров, еще недавно полные надменности и уверенности, теперь исказились от страха и злобы. Кто-то в панике пытался покинуть зал, кто-то лихорадочно звонил по телефону, пытаясь спасти то, что еще можно было спасти. Слова, прозвучавшие с экрана, словно удары молота, разрушали тщательно выстроенную годами империю лжи и обмана.       Ёнджун смотрел на происходящее, чувствуя, как с его плеч сваливается огромный груз. Годы тревоги, сомнений, терзаний, страха за себя и близких — все это растворялось в этой буре негодования и справедливости. Дышать стало легче, словно после долгой зимы наконец-то пришла весна. Он больше не был заложником прошлого, он освободился от оков семейной тайны. Впервые за долгое время он почувствовал себя по-настоящему свободным.       А ещё стало так пусто. Месть и вина жили с ним бок о бок всю его жизнь, но когда все закончилось... Он попросту не знал что делать дальше.       Из-за шумихи и столпотворения журналистов и репортеров перед ним, совершенно не видно людей, сидящих в зале. Очень хочется заглянуть в глаза Бомгю. Ёнджун уверен — тот смотрит.       «Заслужил ли я теперь нормальную жизнь? Госпожа Чхве, это то, чего вы хотели? Теперь у них есть то, что вы не смогли дать им при жизни, а у меня есть они.»       Чья-то рука резко дергает его за запястье, заставляя выйти из забвения мыслей в происходящий хаос. Через мгновение Джунхёк тащит его по коридору к черному входу, бросая отца и его людей на произвол судьбы, которая уже предрешена. — Так вот в чем дело. Та женщина действительно была так дорога тебе. — Она дала мне то, что в свое время я не получил ни от одного из родителей и других взрослых, — скомканно отвечает он, все ещё не веря в происходящее. Он перепрыгивает через ступеньку, стараясь успеть за младшим, который не сбавляет шаг. — А еще, благодаря ее вмешательству много лет назад мы смогли достать все засекреченных материалы из архивов. Ее смерть не была напрасной. А еще, Бомгю… он… — Шевели конечностями быстрее, твой Бомгю ждет на парковке, потому что вам нужно поговорить, а еще тебе нужно делать ноги отсюда и побыстрее, отец, конечно, уже особой угрозы лично не представляет, но связи у него есть и ты об этом прекрасно знаешь.       Чертов сопляк, нашелся купидон. Надо и когда Джунхёк только успел? Впрочем, Ёнджуну стоит быть к брату более благодарным. Сам бы не смог вот так сразу пойти к Бомгю на исповедь — трус.       Оперевшись на капот хёндая, Бомгю выглядел задумчиво и напряженно, оно и понятно — не каждый день дело всей твоей жизни, месть, продуманная до мелочей приходит в действие. — Все в порядке? — перовое, что спрашивает Бомгю, когда Ёнджун подходит к нему. — Извини, я должен был сразу все рассказать. — первое, что вырывается из уст Ёнджуна, пока Бомгю заключает его в крепкие, пускай и не особо удобные из-за куртки, объятия. — Ты не должен прощать, это все из-за меня, я тогда не смог рассказать все полиции, его бы посадили еще тогда, я… — Ты ни в чем не виноват, дурак. — Бомгю, в отличие от него, не плачет и голос его не дрожит. — Разве может ребенок брать на себя ответственность за деяния родителей? Ты не виноват в том, что родился его сыном.       Вот они.       Вот те самые слова?       Когда-то один человек уже говорила ему нечто похожее, но своей смертью заставила его полностью усомниться в этом. — Ты говоришь, как твоя мама. — хмыкает он, но слезу предательски капают на чужой пуховик, оставляя после себя темные пятнышки. — Еще слово, и я брошу тебя на растерзание репортерам. — он лукавит, но Ёнджун прекрасно знает, что проблемы с самовосприятием из-за родителем у них в списке обхих черт. — Я тебя тоже люблю.