Сага о Ночном Призраке

      Мутная тень колыхнулась в лунном свете, скользившем по черепицам крыш.       Едва заметная, чёрная, она внезапно застыла после столь же резкого движения.       С улиц внизу раздавался шум. Иногда в поле зрения попадалось мерцание факелов, несомых стражниками в синем. Никто из них не видел силуэт, скрючившимся наверху, подобно гротескной горгулье.       Это был человек. Это был человек в той же мере, в какой и не был им.       Чёрные волосы, ниспадавшие до широких плеч, покрытых шкурами, выбивались в отдельные сальные пряди. Тёмные глаза на бледном и худощавом лице прищурились, будто выискивали что-то.       Существо терзал голод, но ещё больше его терзала и другая мука, словно что-то было неправильно. Конечно, он знал, что должен делать. Нет, он знал, что будет делать и к чему это приведёт.       Перед мысленным взором тени проскользнули видения. Поддавшись этим фантомам будущего, она спрыгнула на балкон и перелезла на другую крышу, а затем исполин вновь перепрыгнул на грязно-серую каменную стену, обрамлявшую Квартал Серых, где теснились эльфы.       Прислушиваясь к возможному движению и хрусту снега, гигант подождал. Видения проносились и проносились, вызвав кровь из носа и ушей: он слышал грохот и звон, видел — будто бы в разбитом зеркале, где смешивалось будущее и явь — как творит то же самое на десятках горящих во мраке миров, как облачённые в полночь воины скандируют имя....       Имя.       Существо отбросило его — манящее, как призыв к чему-то великому. Какая жажда присвоить всему обозначение, какая жалкая гордость таится в облюбованных родителями именах. Что оно значит, когда в тебе полнится мощь полубога, способная перекрыть достижения всех? Если и брать имя, то только то, которое дарят не по воле слепых желаний выносящих в утробе отпрысков матерей, а то, что действительно наполнено смыслом для боязливых человечишек, отпугивающих в ужасе от подступающей тени. Только такие прозвища и имеют силу.       Он всегда знал, что истинный потенциал любых действий напрямую связан с тем, как их воспринимают окружающие. На том, как узкий кругозор людей ещё сильнее сужается до необходимой точки, наполняя людей трепетом и страхом.       Но нет, сейчас вовсе не время для имён. Пока нет.       Два сердца тени забились быстрее, а язык проскользнул по растрескавшимся губам, когда он ускорился к цели.       Тёмные всполохи преследовали его карабкающиеся по выступам движения размытым пятном. В заливавшей древний город синеве ночи они были бы незаметны даже для самого пристального наблюдателя, и уж точно немногочисленная стража не заметила бы его.       Стража. Любопытно. Город вёл войну, существо слышало это из рассказов бродяг, общающихся между собой, когда они думали, что их никто не слышит, и призывов на военную службу мятежника. Конечно, все они были в той или иной степени мятежниками, но есть способ воспользоваться сложившейся ситуацией и приковать внимание солдат к по-настоящему важным проблемам.       Язык снова промелькнул меж острых — как у акулы — зубов, когда губы растянулись в мертвенной улыбке. С израненной зубами плоти потекла кровь, но существо продолжило кроваво скалиться.       Справедливость слепа. Справедливость неотвратима. Справедливость жестока — она всегда уравновешивает сбитый баланс... так или иначе.       Единым рывком тень оказалась в Квартале Серых. Жившие тут не были людьми — лишь за одно это его суд вынес им приговор — но перед ними были и иные провинности: контрабанда, наркотики, отказ от военной службы, нарушение гармонии и порядка одним своим заселением этой части города.       Общество всегда пыталось придумать наказания преступлений, отвечающие их тяжести, но эти попытки были лишь пустым софизмом. Нет различий в тяжести преступления, есть только факт его совершения, а наказание всегда одно; единственное, что требуется от виноватых — отпугнуть других своим примером от нарушения закона.       Тень плавно спустилась на ветхий балкон из дерева, торчавший из столь же жалкого дома, подобно опухоли из заражённого органа. Балахон исполина встрепенулся, когда он отворил вход.       Он чувствовал и различал запахи: от выделений тел жильцов этого дома до вони шерсти крыс, рыскавших в стенах.       Свет ночи проник в дом, осветив двух лежавших на кровати данмеров — то были мужчина и женщина. Один из них, недовольно сдвинув брови во сне, поправился на кровати и подтянул лохматое одеяло к себе. Тёмные глаза осмотрели покои, перед тем, как войти: тут были и старые вазы с расписными узорами, какой-то изогнутый кинжал торжественно высился над шкафом с приоткрытыми дверцами, стоял потухший светильник с расплавившимся внутри жёлтым воском, окно напротив входа на балкон было приоткрыто, хлипкие половицы кое-где изменили форму от сырости.       Возвышавшееся в комнате существо вдруг почувствовало жжение в мышцах лица. Прикоснувшись пальцами с длинными — с забившейся под ними грязью — ногтями к коже, он понял, что всё время пути улыбался. Он сбросил улыбку, как сбрасывает кожу змея, обнажая свою новую форму.       Теперь над жертвами стоял их последний судья.       Ощутив странный прилив холода, будто бы заполонивший всю комнату, вместе с сквозным ветром, мужчина в кровати поёрзал и открыл глаза. Его глаза в тот же миг расширились и налились кровью, когда он не в силах что-либо сделать уставился на пришельца. — Я пришёл за вами, — произнёс последний низким и тихим голосом, леденящим саму душу.       Женщина, услышав прозвучавшие слова, тоже проснулась, но не застыла в оцепенении, а задрожала и закричала. До обоняния явившегося призрака донеслись новая вонь, когда организм женщины приготовился к бегству.       Исполин медленно подошёл к окну и выбил стекло, взяв самый большой и острый осколок — хрупкая вещь, но при должном применении силы вполне сойдёт. — Всем жителям Квартала Серых вынесен приговор, — продолжил призрак, — все вы приговорены к одному и тому же наказанию. Для кого-то оно наступит раньше, для кого-то позже, но от меня не скрыться. — Приговор?! — прокричал мужчина. Голос прозвучал слишком неестественно, на грани срыва, изменённый страхом, — ожидаемые последствия. — Кто ты? Я... я.. Приговор?       Мысли данмера затуманились. Светло-синяя вена на его лбу расширилась и стала интенсивнее перекачивать кровь.       Женщина, видимо, набралась большей смелости и смогла говорить — весьма интересные особенности нервной системы. — Кто вынес приговор? — спросила она неровным голосом и поднимая одеяло, словно то могло защитить её. — По законам ярла у нас есть право на оспаривание обвинения.       Призрак снова улыбнулся, заставив двоих отшатнутся к изголовью кровати, открывая обнажённые тела. — Законы ярла вам не помогут.       Пришелец выдернул ножку кровати, скорее напоминающую балку, отчего два данмера повалились на пол. Он схватил за горло мужчины и пригвоздил его ногу к стене со страшной силой. Данмер завопил, перемешивая свой крик с влажным хрустом и треском. Ничего важного не задето.       Тут же он рывком подхватил и женщину, бросив её через комнату в противоположную комнату. С её окровавленных губ слетали сбивчивые молитвы и всхлипы, когда она опомнилась от шока, а исполин дожидался прихода к ней осознания ситуации.       Призрак услышал эти упования на божественную защиту и двинулся к женщине. — Боги безглазы, безруки и жестоки, — произнёс он. Его голос спустился до шёпота: — Если они и есть, то ненавидят вас. — Прошу, прошу! — крикнул данмер, прикованный к стене. — Пощади её!       Глаза призрака внезапно остекленели. — Милосердие?       Вдруг голова пришельца закачалась, словно отгоняя что-то. Длинные ногти свободной руки заскользили по измождённому лицу гиганта, оставляя борозды. — Милосердия нет, — последовал ответ. — Жалость — оправдание для нерешительности трусов. Для вас осталась только участь послужить примером для остальных. Поверьте, ваши смерти окажут куда большее влияние, чем ваши жизни.       Призрак резким движением нанёс круговой порез на сером лице женщины, стягивая огрубевшую кожу холодными пальцами. Женщина завизжала, это был чудесный звук. Сосуды в её голосовых складках лопнули, где-то внутри горла потекла кровь. Под таким незначительным покровом проявились переплетения мышц — желтоватых и алых — залитые отвратительной влагой.       Прилив удовольствия хлынул по телу исполина, но он попытался вернуть прежнее спокойствие. Он выполняет долг.       Его язык снова оказался изрезан, когда призрак сжал зубы, стараясь сдержать оскал. — Смотри, — прошипел великан, указывая куском стекла на мужчину напротив, — смотри и запоминай. Не волнуйся, скоро ты лишишься глаз, но закрыв веки — ты потеряешь и их раньше срока.       Он не получает удовольствие от этого. Он лишь выполняет долг.       Мгновение спустя призрак вернулся к кровавой работе, сопровождаемую аккомпанементами воплей, приятнее музыки.       Эрандур Кох проснулся в своей постели от какого-то шума на улице. Ещё сонный, неприспособившийся к яви, он вышел на балкон в одном халате и оглядел улицу, которую внезапно охватила тишина.       На синем снегу были видны лишь следы ног, но ничего более.       Эрандур попытался приглядеться к тёмным переулкам, подумав, что может совершается какое-то преступление. Подобные происшествия были здесь не редкостью: данмеры обращались друг против друга страшно легко, подпитываемые презрением всего остального города и безразличием стражи к их положению дел. Тем не менее, были нередки и случаи, когда изрядно напившиеся норды заходили в этот район, дабы спросить с его жителей за какие-то выдуманные случаи.       Кох провёл рукой по лицу, попытавшись вернуть себе бодрость и внимательность. Слишком легко он переходил от наблюдения к размышлениям.       Но нет, ничего не было видно.       Вдруг снова раздались ужасные крики, которые, как он смутно определил по далёкому эху, доносились с левого конца длинной аллеи. Снова всё поглотила тишина.       Может, стоить позвать стражу? Тьфу, очередная глупая мысль в сонном мозгу.       Но если это бандиты, то разумно ли проявлять интерес к этой ситуации? С другой стороны, если он сейчас останется в стороне, то кто может кто-то тоже проявить безразличие к, скажем, его попавшей в какую-нибудь беду дочери. Об этом и думать было мучительно, но требовалось сделать выбор.       Решив, что ночной покой уже нарушен, Эрандур Кох оделся и спустился вниз. Тут не было окон, а потому было темно. Он остановился возле комнаты своей дочери, но убедился, что ребёнок по-прежнему спит.       Взяв ключи со стола в центре комнаты и — на всякий случай — достав кухонный нож, данмер вышел на улицу и запер за собой дверь на несколько оборотов.       В этом чёртовом крае было до ужаса холодно. Мысленно проклиная этот шум, он пошёл к концу улицы, постоянно оглядываясь. Несмотря на отсутствие настоящего страха, он ощутил странное волнение.       Один раз он увидел в окне трёхэтажного дома, где теснилась семья из четырнадцати членов, лицо какого-то мальчика, тоже выглядывавшего на улицу, но позже отозванного возгласами родителей.       То, что хоть кто-то не бодрствует, внушило какую-то уверенность в бредущего по снегу Эрандура. Он задумался о том, что стоит предпринять, если вдруг на кого-то напали разбойники. Внезапно он пожалел, что всё же вышел на улицу, ведь если раздавались крики и они не прекращались, пусть и наступали затишья, это приводит к выводу о наличии оружия у бандитов.       Но не факт, конечно. Тем более, если он не поможет, то кто поможет? Правда... правда, действительно ли это его касается?       «Касается», — твёрдо решил Эрандур, — «за друг друга нужно стоять, иначе мы тут не выживем».       Внезапно, когда он почти дошёл до того дома, откуда раздавался этот истошный вой, начала выходить некая фигура. Приглядевшись, Эрандур заметил, что она имеет силуэт, какой-то сгорбленный и неправильный.       Лишь когда её осветил лунный свет, Кох застыл на месте и широко раскрыл глаза. Его дыхание участилось, он резко бросился вперёд к незнакомцу.       Чем ближе он подбирался, тем сильнее к горлу подступала рвота. Наконец, не выдержав, он опустошил содержимое желудка, но всё же подступил ближе.       В жизни он не видел более ужасного зрелища. Кто такое мог сотворить? Для чего?       Кох огляделся по сторонам, но ничего не заметил. Он инстинктивно бросил взгляд в небо, но заметил другую тень на соседней крыше — огромную, чьи очертания открывать луна словно избегала. Будто удовлетворившись его вниманием, она тут же исчезла.       Он подбежал к своей первоначальной цели, невольно морщась при каждом движении вперёд.       Это был данмер. По крайней мере, большей частью. На месте глаз сияли открытые чёрные впадины, а верхние веки были срезаны наполовину — достаточно, чтобы не закрывать обзор даже при попытке их закрытия, но при этом и давая тщетную надежду, что в следующий раз глаза сомкнутся.       Руки у этого несчастного были отрезаны до локтей, места разреза были прижжены. Он был обнажён, но, видимо, не замечал холода и лишь безумно шептал что-то. Его грудь была покрыта кровью.       Но самое худшее было на его спине. К спине была привязано тело.... Нет, не просто тело, но это был кто-то живой, но сам Кох на месте этого существа молился бы о смерти, пусть ему и было страшно представить себя в таком же положении.       Это существо на спине, судя по хрупким очертаниям, было женщиной, но теперь вся её кожа была содрана, будто бы у освежёванного оленя. — Что... что случилось с вами? О, боги! — выпалил Эрандур, смотря на эту кошмарную картину. — Я не....       Лишённый глаз и рук мужчина, услышав присутствие другого, безумно ринулся вперёд к нему. Эрандур не успел отшатнуться и завопил.       Данмер повалил его на снег и стал что-то шептать, плача и смеясь. — Я не понимаю! — крикнул испуганный Кох.       Вдруг в словах ослеплённого проявилось подобие смысла: — Призрак в ночи. Он идёт. За всеми придёт, — данмер засмеялся. — Он так сказал. Он так сказал! Призрак в ночи. Часы крутятся, крутятся, пробили полночь. Призрак! Он пришёл за нами!       Внезапно мужчина принялся пытаться укусить Эрандура. Охваченный опасностью, Кох неуклюже всадил нож в одну из пустых глазниц безумца. Он поспешно нанёс ещё несколько ударов, не осознавая, что делает.       Эрандур судорожно отполз с места драки, пытаясь встать и разбрасывая при неудачных попытках снег. Его сердце колотилось, как бешенное. Сожаления ещё не достигли его разгорячённого мозга, все его мысли сосредоточились лишь на спасении от этого ужаса.       Оказавшись на ногах, Эрандур из всех сил побежал прочь. Его пробирало внутренним холодом и ещё более иступлённым испугом, когда в его воспалённом воображени вдруг возникали мысли о том, кого он видел на крыше раньше и что за смысл крылся за словами страдальца.