Last Christmas

Утро. Такое, какими они всегда бывают первого января. Тихое и странное. Застывшее. Люди спят. Не спешат никуда машины. Ничего не надо делать тебе самому. Тишина. Сергей, растрепанный и довольный, лежал рядом. Я сел, и склонившись, поцеловал обе его румяные щеки. Это было приятно. Приятно гладить его по волосам, зная, что до пробуждения далеко. И даже я сам чувствовал что-то близкое к лени. Бродил тихо по комнатам и ничего не хотел делать. Лишь заглядывал в окна, поражаясь и радуясь белому бездвижью. Мне не хотелось этого рушить. Не хотелось быть ветром, сдувающим с белых деревьев их искристый наряд. Я был счастлив, но как-то гулко и глухо, будто под водой. Или, может быть, в ледяной сказке.

***

К обеду Сергей проснулся. Сладко потягиваясь, он вышел на кухню. — Доброе утро, Электрош, — в его взгляде и тоне было что-то игривое, словно… Он обещал, что случившееся ночью может повториться очень скоро. — Доброе. Будешь что-нибудь свежее или доедать вчерашнее? — И то, и другое, и можно с хлебом. Если есть яйца, пожарь пару. Только чтобы не растекались! И побольше соли! — Вредно, — мягко заметил я, но не чтобы спорить. Открыл холодильник. С тех пор, как не стало профессора, не стало и Машеньки. Она больше не приходила. Не готовила. И потому очень скоро холодильник перестал быть забитым до излишества. Мне не хотелось перерасходовать продукты, а у Сергея был довольно хороший аппетит. Скоро масло прыгало на сковородке и два весёлых одинаковых желтка плавали в прозрачных, но очень быстро белеющих, платьицах. — Знаешь, Эл, — заглядывая мне через плечо протянул Сергей. — Я рад, что твоё взрослое лицо и тело не такие как мои, — это верно. Я повзрослел иначе. И теперь, кажется, во мне было больше сходства с профессором, чем с Сергеем. — А то неловко было бы как-то, да? Я мягко повёл плечами. Мне и самому нравилось отличаться от него внешне, но лишь потому, что никто из людей больше не стал бы меня спрашивать, как можно влюбиться в человека точно такого как ты внешне. Отклонение ли это? Я не знаю. На самом деле, для меня это не имеет значения. Может, потому что я всегда знал, что моё лицо — чужое. Может, потому что не привык к нему. А может просто потому, что к Сергею я привязался вовсе не из-за его внешности. А ему — ему всегда было неудобно. Не зря ведь он просил убрать свой портрет со стены. — Я был бы рад в любом случае, — признался я, посыпая глазуньи солью и удивляясь тому, какими красивыми и блестящими кажутся мне эти крошечные кристаллики сейчас, когда Сергей стоит совсем рядом. — Ты давно хотел? — чуть понизив голос, Сергей обнял меня за пояс. Но я не хотел сдаваться этому, пока не выключу газ и не положу яйца на тарелку. Я взял лопатку. Сергей уткнулся носом мне в шею. Одно движение и… — Ну вот… — одна глазунья все же растеклась. Я успел переложить её на тарелку, но все же, часть её уже прижгло сковородкой. Сергей фыркнул мне в шею. — Ла-а-адно, Эл, я все понял. Давай, — он утянул тарелку к себе. Я остался стоять, улыбаясь. Сложно объяснить это чувство, но мне казалось, такое же всегда испытывала Машенька, когда кормила профессора. Мне повезло больше. Сергей ел с большим аппетитом, время от времени жмурясь от удовольствия. Из-за стола он встал, наверное, через полчаса. Звонко поцеловал меня в щеку. — Глупо, все-таки, что мы так тянули, — выдохнул он. — Мне кажется, это было неизбежностью. Я опустил взгляд в пол. Что ж, следуя романтичным человеческим представлениям, он как будто прав. Судьба. Что, кроме судьбы, позволило нам встретиться? Это ведь было так маловероятно. И так маловероятно, что именно Сергей, среди всех людей, решился поверить, что у меня получится стать человеком. Что не прогонит, не испугается и… Поможет. Сергей плюхнулся на диван, а я подошёл сзади, чтобы облокотиться на спинку. Сергей поднял голову. Я ожидал поцелуя. Склонился к нему. А он, вдруг глядя на меня как-то очень строго и беспокойно, спросил, нахмурив брови: — Только, Эл, ты ведь все понимаешь, да? — Что понимаю? — То, что случилось ночью. — А… Да. Я знаком со смыслом данного процесса. Так как дети исключены, это способ доставить друг другу удовольствие. — Ну… Да. Но я как раз про то. Ты ведь это имел в виду под любовью, да? Этого хотел? — Я… — ничего не понимаю. — Ну, ты же не имел в виду всерьёз, правда, а, Эл? Мы ведь не можем, — его взгляд вдруг скрылся от меня. — Это было бы странно. Даже глупо как-то. — Глупо?.. — Ну… — он совсем выпрямился, и я больше не видел его лица. — Мы ведь друзья. И ещё близнецами были. Живём тут вместе, конечно, это удобно. Захотел — провел время… Я не хотел этого понимать. Не хотел. Совсем не хотел. Но понимал все же, кое-что, только одно. Если я не соглашусь с ним, ему больше не будет покоя. И он уйдёт. Уйдёт, и не только из моего дома. И тогда одиночество снова тенью пойдёт за мной. Я закрыл удивительно сухие глаза и сказал мягко: — Я тебя понимаю, Сергей. Но повторять этого мы не станем. Стоило попробовать, раз это неизбежность, но если продолжить, сложно будет встретить того, с кем останешься всерьёз, — для него. Сложно будет и для меня позволить ему этой встрече радоваться. — Ну… Ладно, идёт, Эл, — он слабо повёл плечами и вздохнул. Пустое и глухое первое января действительно тянулось так же долго, как бой курантов.