Парадокс Тесея

Однажды, очень давно, на планете, где продолжалось, продолжалось и продолжалось Средневековье, и не наступал Ренессанс, где в серой тьме, забившей людям мозги, царило расчеловечивание, он встретил экспедицию из далекого будущего Земли. Они называли себя прогрессорами. Они владели технологиями, которые грязные дикари, живущие на планете, считали магией. История планеты представляла собой для них учебник с живыми картинками; спокойно, аналитически, кропотливо собирая данные, они наблюдали из своего славного гуманизма за пытками, изнасилованиями и казнями. Они не так сильно отличались от Повелителей времени: та же позиция наблюдателей, то же знание возможного будущего. Иногда они переправляли в более безопасные регионы ученых, писателей или тех, кто просто умел читать, потому что даже грамотность вызывала подозрение местных властей, но это было пределом их вмешательства. Они могли сделать почти все, но не делали почти ничего. Они просто наблюдали. Мастер встретил одного из них, кто, бессильный что-либо изменить, мучительно сопротивлялся желанию вмешаться в ход истории планеты. Они сидели за занозистым столом в тусклой комнате; в углу стоял нелепо длинный двуручный меч, на стене висели рыцарские доспехи (симпатичная вещь, пока читаешь легенды о короле Артуре, а не ссышь внутрь своей маленькой металлической тюрьмы во время сражения, и Мастер знал это по собственному опыту). Они пили плохое вино, оставлявшее во рту привкус чахлого винограда, выращенного на севере. Его ботинки на мостовых увязали в навозе. Молодая служанка в доме, влюбленная в хозяина (девушка не знала, что он пришелец из другого времени, другой планеты), скоро должна была умереть от скрытой болезни, ножа или группы потных мужланов, пыхтящих над ее хрупким телом. В столице была пыточная, которая называлась Веселой башней. Город кишел шпионами в сером, каждый житель писал донос на соседа. Король был умственно отсталым, глава его тайной полиции — садистом и мясником. Все вокруг Мастера было таким безобразным, что он чувствовал себя красивым. Он решил удовлетворить свое холодное любопытство: — Тебе хочется блевать от всего, что ты видишь. Тебе хочется бежать, но ты остаешься. Почему? От тебя здесь нет никакой пользы. — Не совсем, — возразил человек. — Сейчас я жду возможности спасти гения, который изобрел книгопечатание в этом мире. — Это ничего не изменит для развития местной цивилизации. Ты бьешься лбом о стену в тупике. — У тебя есть машина времени, которую ты используешь для развлечения, и ты меня отчитываешь? — Правда жестока, верно? — Ты жесток. — Кто ты такой, чтобы судить меня? Они смотрели друг на друга сквозь стекло, пенящееся вином. Человек опустил глаза: — Я должен на что-то надеяться. — Надеяться не на что, — Мастер обвел взглядом комнату, ни на чем не фокусируясь (в его голове стучало, он опускал звук на дно, но шум никогда не прекращался; иногда он не понимал, как он все еще живет, почему до сих пор не расковырял собственную голову в поисках источника шума). — И я думаю, что ты знаешь это даже лучше, чем я. Голоса, неотличимые от шакальих, доносились сквозь закрытые ставни. По грубым камням улицы загрохотали железные стопы стражников, искавших нарушителей комендантского часа. Грязный воздух пах бурей: готовилось свержение короля. Мастер знал, чем это закончится, чем заканчивается всегда, когда вместо серых к власти приходят черные. Свечные огни лизали молодое лицо, заключенное в рамку отчаяния. — Я не мессия, если такое вообще существует, — сказал человек. — Я даже не имею права презирать их или жалеть. Я все равно презираю их и очень редко жалею. Больше всего я хотел бы что-нибудь изменить. Объяснить им, что жизнь может быть совершенно другой. — Так это просто твой нарциссизм? — усмехнулся Мастер. — Ты хочешь стоять на пьедестале. — Я работаю в Институте экспериментальной истории. Что такое пьедестал, если ты занимаешься эпистемологией? — То же самое, что во всех прочих случая, — засмеялся Мастер (шум вторгся в его смех, взорвавшись болью в левом виске, и он прожил несколько мгновений в гримасе страдания). — Ты встретил протоплазму, которая только жрет и размножается, и ты хочешь преподать ей урок морали, урок добра. Когда мы чувствуем свое превосходство над другими? От стука, от боли человек отступил и ответил мелкими буквами: — Я больше не знаю, что такое добро. Только что такое зло. Внятного отклика нет. В дверях возникла женская фигура; она держала в руках серебряное блюдо с кистью пурпурного винограда, застенчивая улыбка размазана по губам; ее мягкое лицо волновалось (сон, приснившийся Джузеппе Арчимбольдо, подумал он; грубая реальность, преображенная фантасмагорией). Человек махнул рукой, чтобы она ушла. Он любил ее, но она не была равной ему (Доктор равен ему, но они не идут рядом). Точки свечей мигнули. — Мир раздавит тебя, — голос Мастера прозвучал без намеренной злобы. — Он сделает тебя черным или он сделает тебя тусклым. — Я исчахну, — что-то в его глазах стало острым и яростным, а потом одиноким, как скала над морем. — Превращусь в ноющего невротика. Этот тест проваливали люди, которые были намного лучше меня. Но черным он не сможет меня сделать. Что-то зажгло любопытство Мастера по-настоящему. — Откуда ты знаешь? Ты можешь испытать ту ярость бессилия, которая сожжет тебя дотла. Тень прочертила круг над стаканом из топазного стекла. — Это не черное, — сказал человек. — И не белое, и не серое. — Тогда что это? — Может быть, моего цвета не существует в природе. Мастер скривил уголки губ. — Нарциссизм. Человек махнул облаком серебристых волос. — Какой твой цвет? Невозможный цвет. Он снова подумал о Докторе как о проводнике невозможного. Он сказал: — Я могу отправить твоего книгопечатника в цивилизованный мир, в котором он будет чужаком, потому что его гениальность — это гениальность обезьяны, поднявшей палку. Он сойдет с ума или покончит с собой. Решай, нужна ли тебе такая помощь, но решай быстро. Я больше не хочу здесь оставаться. — Он ощутил главное свойство местной реальности: — Тут скучно. Переизбыток катастроф — это чертовски скучно. А я знаю, что такое катастрофа. Он допил свое плохое вино и поднялся. Его собеседник поднялся; в глазах — пекло, которым он заразился в чужом для себя мире. — Ты прав, — сказал он. — Все ужасные вещи, которые ты сказал мне, правдивы. Диктатура, насилие, тоталитаризм в конечном счете скучны. Это унылое истощение, похожее на нехватку витаминов в организме. Но почему ты превозмогаешь свое презрение? Почему-то это сделало тише его вечную ярость; барабанная дробь застыла на верхней границе слышимости. Возможно, он впервые почувствовал, как старость пнула его по яйцам, сделав излишне мягким. Возможно, он хотел посмотреть, как спасенный им человек покончит с собой, чтобы удовлетворенно сказать: я был прав. Он пожал плечами: — Поверь мне, я не прикладываю никаких усилий. Как ты и сказал, я использую свои возможности для развлечения. Завтра я могу сжечь галактику с тобой вместе. Человек покачал головой. — Тебя забавляет быть монстром? — Я считаю, что врач, у которого нет антибиотиков, не нужен в чумном бараке. У меня нет антибиотиков. Я не могу спасти их от самих себя. Это делает меня монстром? — Но ты даже не пытаешься. — Я знаю кое-кого, кто пытается. — Он почувствовал свою кислую, жесткую усмешку, может быть, из-за вина, может быть, из-за чего-то еще. — Ты не представляешь, какой дерьмовый след он оставляет во Вселенной. Планета, на которую он в прошлый раз вторгся, разрушила свою экономику. Он даже не знает об этом. Он слишком занят тем, что продолжает. — Ты просто нигилист, — неуверенно сказал человек. — Это просто ярлык, — сказал Мастер. — Если в твоем черепе есть хотя бы пара работающих клеток мозга, ты должен это понимать. Пекло свесилось наружу и вдруг разбилось обо что-то внутри него. Он мягко, мягко засмеялся: — Целыми неделями тратишь душу на пошлую болтовню со всяким отребьем, а когда встречаешь настоящего человека, поговорить нет времени. Проблема в том, что ты считаешь, что твоя этика выше моей. — Я никогда этого не говорил, — Мастер покачал головой. — Она просто другая. Не потому, что я умнее, хотя я, безусловно, умнее. Это потому, что я вижу ниточки, на которых мы все дергаемся. Человек подумал и протянул ему руку. — Мы могли бы стать друзьями? — спросил он. Мастер подумал и протянул ему руку. — Нет, — сказал он. — Я все еще могу сжечь галактику вместе с тобой. Это держит меня в тонусе. Они побежали в разные стороны, и это было единственное, на что они могли рассчитывать. Бег — свойство вечности. Много лет спустя в руках Мастера оказалась Небесная Парадигма, которую Повелители времени мечтали, но не могли использовать в период Войны. Никому из них не удавалось создать нужный для этого колоссальный источник энергии. Это удалось Мастеру, и впервые в своей жизни он сделал нечто грандиозное, немыслимое и беспощадное не для себя. Он сделал это не ради выживания, власти, знания или мести. Впервые за всю свою жизнь он хотел спасти Вселенную. Кажется, первое, что он почувствовал, когда Небесная Парадигма начала менять события: Повелители времени проиграли Далекам битву при Кетоле. Ту самую битву, которую он помог выиграть Галлифрею. Он лишил себя своей блестящей победы. Это было так смешно, что он чуть не заплакал. Он посмотрел на Коула, застывшего в изломанной неестественной позе; глаза воздеты в пустоту. К его сердцам что-то прильнуло. Сожаление? Нет, что-то большее, худшее. Он вспомнил человека со средневековой планеты, который мог сделать почти все в ситуации, когда труднее всего было ничего не делать. И он, наконец, понял то, чего никогда раньше не понимал. И он пожалел Доктора в единственный раз. Потому что он узнал, не на словах, не в теории. Трудно быть богом. Он отвернулся от своего мертвого спутника, нестойко двинулся и побежал в конец Вселенной — так далеко от самого себя, как только мог. Бег — свойство вечности Повелителя времени, если только он не выбирает перебирать пыльные бумажки в каком-нибудь Институте экспериментальной истории, если мир не обуглил его до черноты, если не стер с него всю яркость красок. Мастер не совершал так называемые добрые поступки, а с благими намерениями он попрощался после того, как Небесная Парадигма начала переписывать Вселенную. Но все же он не был сторонним наблюдателем в потоке событий, он продолжал вмешиваться самим фактом своего существования в мире. Он менял людей; чаще всего он превращал их из живых в мертвых, но все же он менял их. Поэтому он бежал, как и Доктор. Иногда он бежал навстречу Доктору, иногда — прочь от Доктора. Сейчас он бежит с Доктором. За исключением того, что он не бежит. Он лежит с Доктором на чертовом Бортроме, рядом с разрушенной тюрьмой. А воздух… О, воздух полностью выжжен плазмой, он чувствует запах горения (уровень кислорода нижайший, ему трудно дышать). Он лежит, и бежит, и стоит, и блуждает в отражениях прошлого (некоторое время). Он не видит в своем прошлом Доктора, хотя Доктор иногда кажется его единственным прошлым, настоящим и будущим. Иногда он боится, что это так. Но это неправда. Он прожил долгую жизнь, в нем есть нечто больше, чем отражения чужой судьбы. Он не гребаная калька с гребаного Доктора. И даже Доктор — не гребаная калька с него. В его прошлом есть тайна, которой нельзя никого заразить. Его хлипкая самостоятельность всегда была связана с болью, но эта боль принадлежит только ему. Может быть, поэтому он зациклен на боли, как маньяк на бритве, но ему все равно. Красивый ракурс винтовой лестницы. Коридор. Коридор, коридор. Одна из трех комнат в Академии, где они избавлены от слежки. Он чувствует себя загнанным в угол, когда каждый может увидеть его, все его действия, от посещения туалета до сна. Иногда он думает, что мог бы уничтожить Галлифрей, чтобы избавиться от их опеки, висящей на нем, как цепи. Иногда он думает, что мог бы спасти Галлифрей, но он — Повелитель времени. Может быть, он уже спас Галлифрей. Может быть, Галлифрей уже заключен в петле, каждый закат и восход — повторение. Может быть, где-то в уголке его зрения умерли, родились или спаслись миллионы. Он — Повелитель времени, вся Вселенная, все прошлое, будущее — неоформленные силуэты. Может быть, он впервые встретил Доктора, когда они уже были знакомы. Они прожили пару секунд, подрались и потрахались, засунули друг в друга пальцы, члены и языки, отвернулись и разошлись в разные стороны, переставая существовать вне поля зрения друг друга. Он видит Ушас. Ее прохладные ладони касаются его висков. Ее ментальная техника несовершенна, но он доверяет ей. Это очень сладкое, очень опасное чувство — доверие. Ему нравится играть в эту игру с Тетой Сигмой, и он каждый раз испытывает жгучий страх, потому что доверие делает его уязвимым. Может быть, он так охотно готов раздвинуть для него ноги, просто чтобы почувствовать эту сладкую беспомощность. Она противоречит его природным склонностям. Даже Тета Сигма не понимает его. Он спрашивает: почему ты позволяешь мне делать это с тобой? Кощей только смеется в ответ: дурачок, ты сам сказал, что для меня жизнь — это эксперимент. Каким может быть эксперимент без риска? Сегодня он рискует раскрыть свой секрет Ушас. Она склоняется к нему с серьезным, суровым видом (лицо цвета керамики). Она говорит: — Я не знаю, что это такое. Ее серьезность — абсурдная маска. Она выглядит слишком взрослой. Ребенок-женщина. Она говорит: — Я не знаю, что такое в твоей голове. Я не люблю простые ответы на сложные вопросы, но так написано во всех книгах. Симптом безумия. Может быть, ты просто безумен. Ты никогда не задумывался над тем, что ты просто безумен, Кощей? Он слышит, как кто-то кричит — одновременно близко и далеко. Его нейронам требуется несколько мгновений, чтобы он смог осознать: крик исходит из его рта. Взрыв поднял температуру ненадолго, но так высоко, что металл наручников раскалился и сплавился с его кожей. Его кисти рук словно в перчатках из огня. Гребаный Доктор не смог найти минуту, чтобы избавить его от этого. Все-таки ему следовало убить Доктора. Он крепко зажмурился, с губ сорвался не окрашенный голосом стон. Он сосредоточился, контролируя работу болевых рецепторов, глубоко выдохнул носом и затопил свой мозг эндорфинами. Он позволил себе десять секунд химического опьянения и проверил информацию о своем теле, не раскрывая глаз. У него обожжено лицо, кисти рук, опалены волосы, брови, ресницы. Он не почувствовал других повреждений, хотя, если бы он был человеком, то получил бы ожоги третьей степени или вообще умер. Что ж, подумал он, по крайней мере, охранники больше не стреляют в нас со стены. Он протер чумазыми кулаками глаза, сморгнул пыль со сгоревших ресниц и поднялся. Его одежда, конечно, превратилась в лохмотья. Ударная волна отбросила его от флай-кара, за которым они с Доктором прятались. Он прищурился сквозь мутный воздух и увидел Доктора на ковре бурой пыли. Он лежал неподвижно, его правое плечо придавило крылом машины, оторвавшейся во время взрыва. Сукиному сыну повезло, что раскаленный металл не свалился ему на голову. Шипастая проволока, протянувшаяся в небе, растаяла. Стена из феррока была разрушена и торчала над землей, как сломанные ржавые зубы. За ней проступали контуры серых руин тюрьмы. Снаряд Финси угодил в центр здания; одно боковое крыло почти сохранилось, второе, из которого он бежал, было разрушено. Либо Финси из невероятной глупости использовала плазменную бомбу, предназначенную для крупномасштабных боевых действий, либо пыталась убить его, либо подвела калибровка, либо очки, заменявшие ей глаза, внезапно вышли из строя в момент выстрела. Ему не было дела до настоящей причины, Финси поплатится за это. Если бы Доктор не вытащил его из тюрьмы, он был бы погребен под тоннами бетона или умер бы мгновенно от взрыва и вряд ли успел бы регенерировать. Транспорт на парковке оброс корявыми краями. Только его ТАРДИС, защищенная силовым полем, не пострадала. Черные бока лимузина надменно блестели; он улыбнулся ей, перевел взгляд на неподвижную форму Доктора, поморщился и еще раз поморщился. Подойдя к Доктору, он с удовольствием пнул его по голени; тот не пошевелился. Он мог потерять сознание от взрыва или, наконец, его настигла регенеративная болезнь. Доктор никогда не мог контролировать свою регенерацию, и на этот раз, вернувшись в свое старое тело, нарушив законы Вселенной, потеряв даже чувства Повелителя времени, он мог впасть в кому. Мастер снова пнул его ради забавы. Крыло флай-кара практически разрезало плечо Доктора; его одежду забрызгали кляксы крови. Но это пустяковая рана для цикла регенерации, она заживет мгновенно, если освободить Доктора. Мастер обдумал это: хочет ли он освобождать Доктора? Четвертый Доктор однажды очень любезно вытащил его из-под каких-то обломков. Мастер не помнил происхождения упавших на него обломков. По правде говоря, за его долгую жизнь на него свалилось много разного мусора, включая самого Доктора. Это не всегда было неприятно. Доктор застрял, и это довольно смешно. — «Может, тогда читайте мне какую-нибудь калорийную книгу, которая могла бы поддержать Медведя, которого заклинило в Великой Тесноте», . — сказал он Доктору. — Жаль, что твоих маленьких друзей нет рядом, да? Иа-Иа, Пятачка, или как ты там их называешь. Ты же не думаешь, что я собираюсь тебя спасать, не так ли? Доктор не ответил, что было просто невежливо с его стороны. Он не мог ответить, потому что был без сознания, но Мастера не останавливали грубые факты реальности. — Я делаю это лишь для того, чтобы помучить тебя, — сообщил он Доктору. — Я возьму пакет попкорна, сяду в первом ряду и буду наслаждаться шоу. Как ты, сука, для меня спляшешь. Боль взвихрилась на кончиках нервов, он стиснул глаза, зубы и кулаки. Медленно расслабился и снова напрягся, схватился за крыло флай-кара и выдернул его, рывком бросив в сторону. Металл громыхнул о землю, всколыхнув тушу пыльного воздуха. Дышать становилось все труднее даже с помощью обходной дыхательной системы. В свинцовом небе, сгустившемся гарью, послышался свист двигателей; на место происшествия спешили спасательные бригады, обеспокоенные власти и самые ушлые журналисты. Таафеит Тридеви не мог пострадать даже при извержении вулкана, но людям придется немало потрудиться, чтобы найти его под развалинами тюрьмы. Мастер ухмыльнулся. Он взвалил Доктора на плечо, обхватив его рукой за талию; тот очень тихо, очень жалобно простонал, как больной ребенок, и что-то дрогнуло между сердцами Мастера.