Парадокс Тесея

Он втащил Доктора в ТАРДИС и бросил его в глубокую тень на полу. Доктор по-прежнему был без сознания. Мастеру не нравилась его неподвижность, даже в Кастровальве, где он позволял себе какие-то глупые воспоминания о давно несуществующем прошлом. Неподвижный, тяжело молчащий старик в которого он превратил Доктора на «Вэлианте», наскучил ему через десять минут. Он потратил целый год, пытаясь заставить Доктора поговорить с ним, отреагировать на блестящие ужасы, которые он сеял на Земле, или, по крайней мере, заставить его тихо плакать. Но упрямый болван просто смотрел прямо перед собой выхолощенными глазами. Мастер растворялся в невнимании Доктора, теряясь перед его коматозным состоянием. Доктору всегда удавалось превратить свою беспомощность в оружие против него. Он сделал глубокий глоток чистого воздуха (после гари на Бортроме атмосфера в ТАРДИС казалась райской) и побежал к консоли. Он выставил координаты своего укрытия заранее (он просчитал их годы назад), и ему оставалось лишь нажать кнопку. Его великолепная ТАРДИС легко прокладывала себе путь во Вселенной. Он даже не почувствовал перемещения на физическом уровне, лишь его чувства Повелителя времени засекли попадание из обычного пространства-времени в крошечный уголок вне основной Вселенной; иная, зыбкая реальность отозвалась в нем как эхо. Он удостоверился в том, что всецело присутствует в мире; после попадания в черную дыру в нем до сих пор оставалось сомнение в собственной материальности; иногда ему казалось, что он — ошибка в уравнении мироздания, ноль, помноженный на ноль. Может быть, вовсе не из-за шума в его голове, а из-за черной дыры он выжил из ума, а потом вжился в новый. Он с ненавистью глянул на застывшего в живописной позе Доктора; старый соблазн прикончить ублюдка пропитывал каждый атом его существа. Но этого не следует делать сейчас, сказал он себе. Сделай это позже, когда он сможет почувствовать свое страдание. Он поднял вверх обожженное лицо, словно ища ответы на вопросы, которых всегда было слишком много, чтобы он мог вычленить из них всего один, самый важный. Густой, темно-красный свет ТАРДИС омыл его глаза. Новый вздох облегчения перебила острая боль: он терял контроль над своими нейронами. — Трек пятьсот семнадцать, — приказал он ТАРДИС. Музыка всегда отвлекала его от барабанного боя и большинства неприятных ощущений. — «Когда мы росли, мне всегда казалось, что ты прекрасно проводишь время. Ты была и всегда будешь выше и симпатичнее меня. Мне казалось, что все тебя любят, люди к тебе тянулись. Потому я стала ненавидеть тебя и полностью игнорировать». Из-за боли звуки донеслись до него не сразу. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы разобрать слова песни, и еще несколько секунд на ошеломление: его психоактивная связь с ТАРДИС была безупречной, она должна подчиняться его приказам; его и ее разум едины, они телепатические сиамские близнецы. Какого черта происходит? — «Я не знаю почему мне хотелось продолжать все это так долго. Это моя вина и я сожалею, ведь ты не сделала абсолютно ничего плохого…» — Ты что, спятила? — заорал Мастер. — Выключи это немедленно! Темно-красный воздух извлек громкий щелчок и затем тишину. — Трек пятьсот семнадцать, — повторил Мастер. — И если ты осмелишься ослушаться меня, я разберу тебя на части и брошу гнить на помойке. ТАРДИС пропела хмурый звук, несколько бессмысленных хамммммммм и хммммммм, хммммм и хмммммм, отразив разлом между ним и какой-то неразличимой мыслью, и в надтреснутой тишине появился другой культурный уговор между Мастером и миром. — «Я хочу увидеть, как вы ползаете Когда я проезжаю мимо в своей большой черной машине С полицейскими начеку И сотней охранников Выгляжу потрясающе великолепно Разодетый в пух и прах В шкурах нескольких вымирающих видов Когда я поджигаю ваши дома И ваши машины Я буду танцевать, как дервиш В искрах». Доктор был прав, подумал Мастер. Доктор с шотландским акцентом и ледяными голубыми глазами. Я действительно жил на Мондасе, как король. Вначале у них была республика и демократия. Но все демократии терпят крах. Рим, Греция, Америка, Англия, Пелтракс, Талфолл, Аксиста Четыре. Они терпят крах, потому что люди пиздец какие тупые. Они рвут себя на части, а потом появляешься ты и спасаешь их. И вот тогда, когда ты притворяешься человеком, ты начинаешь управлять этим стадом, как захочешь. — «Это то, на что похожа истинная власть? Мчится по моим венам, как мотоцикл Это падение Рима, мой синдром Калигулы Это падение Рима, мой синдром Калигулы». Втянув носом слезы, он опустился на корточки, копаясь в шкафчике под приборной панелью. Линия волос на его лбу увлажнилась потом. Лицо горело. Он достал из кофра с инструментами первой необходимости вибро-клещи, добрел до красного кожаного дивана, рухнул на сиденье и попытался остановить усилием воли дрожание рук. Его руки не переставали трястись, это часто происходит, когда боль взрывается на кончиках нервных окончаний. Не люблю боль, подумал он. Почему она так часто преследует меня? Почему я — ее любимчик? Из всех богов Галлифрея я бы выбрал Время, но меня выбрали Смерть и Боль. В древности на Галлифрее были боги еще до того, как Повелители времени стали такими же могущественными, как порождения их воображения. Они исчезли, но их следы остались на тонкой границе между материей и фантазией. Они остались и призвали меня. Знал ли я, что это произойдет, когда убивал Торвика? Или Тета Сигма убил Торвика? Я не могу вспомнить, что произошло. Я не уверен, что Тета помнит, что произошло. Кто из нас первым стал любимцем Смерти? — «Я стал немного ненормальным? Пока вы ползаете на четвереньках Как рабы Я всегда так желанен Вас всегда так легко уничтожить Как ты думаешь, эта вечеринка когда-нибудь закончится? Потанцуй со мной Пока наш город горит Не потанцуешь ли ты со мной Пока наша империя рушится Как Нерон, давай сыграем музыку под огни Рима». Фигура Доктора пошевелилась, подмигивая ему из тени смещением в пространстве. — Позволь мне помочь. Не дожидаясь ответа Мастера, он пополз к нему, медленно перекатываясь на боку. Мастер ненавидел помощь Доктора, но его руки не переставали дрожать. — Кем ты был после Мондаса? — спросил он. Доктор замедлился. — Женщиной, — сказал он, и пополз дальше. — Какой она была? Доктор снова остановился; красный свет вычертил задумчивость на его лице. — Блондинкой, — сказал он. — Блестящей. Она забыла наше прошлое. Очень значительную его часть. — Она забыла меня? — сорвалось с губ Мастера раньше, чем он смог остановить себя. Доктор двинул в сторону подбородком, и холод сполз по спине Мастера. Это была одна из тех регенераций, в которых он не помнит меня, как будто меня никогда не существовало. Какая-то блондинка носилась по космосу в компании своих человеческих питомцев, смотревших на нее, раззявив рты: «Ты гениальна, Доктор! Ты прекрасна, Доктор! Кто еще может так наследить в мироздании, не задумываясь над тем, что будет дальше». — Ты не дал ей забыть тебя, — сказал Доктор. Мастер замаскировал вздох облегчения под гримасой боли. — И как прошла наша встреча? — спросил он равнодушным тоном. — Ты пугал ее до смерти, — глаза Доктора заблестели. — Ты пугаешь меня до смерти сотни лет. Ты рад это слышать? — Почему это должно меня радовать? По-твоему, ты представляешь для меня хоть какой-нибудь интерес? Ты всегда считал себя кем-то особенным. Доктор замотал головой, иглы его волос закачались. — Ты обвинил меня в этом в последний раз, но это не правда. — Вот именно, — фыркнул Мастер. — Что ты сделал такого особенного? — В последний раз? — Доктор прикрыл один глаз, поверхность его лица собралась в причудливые морщинки. — Спас мир. Я иногда это делаю. Может быть, в этом действительно нет ничего особенного. Обычный четверг. — Ты чертов самодовольный придурок, — сказал Мастер. Доктор открыл глаз и широко ухмыльнулся. — Ага, — сказал он. Он подтянулся вперед; змеи жил на его запястьях вздулись. Мастер подумал о том, насколько сильно они с Доктором деформировались со времен своей юности на Галлифрее, когда Доктор не был таким уж самодовольным. Деформированность, подумал он. Хорошее слово. Ему захотелось прижать свои губы к змеям на запястьях Доктора. Доктор дополз до него, поднялся на колени и посмотрел на него снизу вверх. — А это было в последний раз? — усмехнулся Мастер. Бровь Доктора выгнулась изумленным завитком. — Ты стоишь на коленях, — пояснил Мастер. Миновала секунда, и маленькие морщинки на лице Доктора создали лукавую улыбку. — Тебе это нравится, да? Мастер вздернул подбородок. — Тебе нравится доминировать в любой ситуации, на каждой планете, в каждом помещении во Вселенной. — Не так сильно, как тебе, — парировал Доктор. Мастер готов был видеть его только с этого угла. Неведомая ему блондинка наверняка тоже хорошо смотрелась на коленях, и на ее смазливом личике (он не сомневался в этом) сменяли друг друга оттенки яростной беспомощности и гордой холодности. Он надеялся, что достаточно сильно помучил ее. Он надеялся, что она была неотразимой в агонии. — Мы трахались? — спросил он. — После того, как я уничтожил твою ненаглядную Землю или что-то в этом роде. Скажи мне, что мы занимались любовью на руинах какой-нибудь цивилизации, когда я разбил оба твоих белокурых сердца, Мэрилин Монро. — Нет, — Доктор сжал губы, что-то странное мелькнуло в его лице, какое-то глубокое чувство, зашифрованное мимолетной сухостью ответа. Он вытянул руку, устремив на Мастера взгляд: — Ты позволишь мне? Мастер едва заметно кивнул (думая: секунды текут так быстро, очень скоро я вернусь в основную вселенную, и это искусственное единение кончится). Доктор взял щипцы и осторожно рассек металл сначала на одной, а затем на другой руке Мастера (слабая вибрация шатала его кости). Доктор взглянул на него вопросительно (ожоги на лице Доктора уже зажили). Мастер процедил сквозь зубы: — Давай же. Снимай. Он не хотел зажмуриваться, но боль сомкнула его веки, когда Доктор сорвал расплавленный металл с его запястий. Вскрик просочился сквозь зубы Мастера, на глазах вскипели слезы не столько боли, сколько бессильного гнева. Доктор видел его слабость. Он попытался вырвать руки из хватки Доктора, но тот сжал свои пальцы. — Подожди, — прошептал он. Мастер покачал головой: — Я не хочу быть тебе ничем обязан. — Ты не будешь ничем мне обязан. Я просто хочу это сделать. Мастер склонил голову на бок: — Почему? — Как я могу бросить тебя в трудной ситуации? — Я бы без колебаний бросил тебя в пасти крокодила или в черной ревущей пустоте. Доктор слабо усмехнулся: — Ты не бросил меня на Бортроме, Кощей. Он вздрогнул, услышав свое старое имя, каким произносил его Доктор (на дальних задворках памяти зашумела серебряная листва, замелькали босые ноги на фоне лунной пестроты; Тета сказал, что луна Пазити сегодня светит словно бы сильнее обычного, Кощей вспомнил, что древние галлифрейцы поклонялись ей как девственной богине, они захихикали, потому что они больше не были девственниками), но он не успел задержаться ни в протесте, ни в воспоминании. Золото артронной энергии Доктора поднялось на поверхность и впилось в него; он почувствовал исцеляющее сотрясение клеток. Доктор разжал свои пальцы, Мастер сглотнул комок в горле. Доктор осторожно улыбнулся, не раскрывая губ. Мастер закрыл глаза. Ладонь Доктора коснулась его правой щеки, и страх уколол Мастера в бок под обгоревшей одеждой, хотя теперь ему нечего было бояться Доктора, потому что он не уничтожал Землю, не убивал одну из маленьких обезьян, к которым Доктор так привязан. Они были двумя старыми солдатами в одном окопе, пока золото стекало с ладони Доктора в его кожу, а это означало, что частичка Доктора останется в нем. На самом деле, подумал он, это происходит совсем не в первый раз. — Ладно, — Мастер резко встал. — Нам придется пробыть здесь несколько часов, прежде чем система Винвоччи потеряет след моей ТАРДИС. Доктор моргнул, словно приходя в себя. — Где мы сейчас? Он вскочил на ноги и очутился у консоли раньше Мастера; ни следа пострегенерационной болезни. — Разве ты этого не чувствуешь? — спросил Мастер с очень маленьким вопросом на конце предложения. Доктор покачал головой, вглядываясь в показатели на мониторе. — Ты потерял все свои чувства Повелителя времени, — сказал Мастер с плохо скрытым злорадством. — Не все, — возразил Доктор. — Но они сильно притуплены. — Почему у тебя опять прежнее лицо? — Я не знаю, — проговорил Доктор в сторону. — Значит, ты не знаешь, кто ты? И ты отправился искать меня, чтобы выяснить? Но почему я? У тебя есть целый Галлифрей, Доктор. Там есть те, кто помнит тебя. Там есть Матрица и архивы Цитадели. Там есть… — Он замолчал. Под красным светом он разглядел, как с лица Доктора сползла немногая краска, которая в нем осталась. — Что случилось? — спросил он. — Ничего, — быстро ответил Доктор. — Галлифрей на том же месте? — Да, — Доктор отвел в сторону взгляд. — В моей временной линии планета осталась на прежнем месте. Мастер подозрительно сощурился на него. — Ты чего-то не договариваешь. — Ух ты! — Доктор присвистнул в монитор. — Мы на Северном Урале, на горе Холатчахль. Это то, о чем я думаю? — Гора Мертвецов, — самодовольно ответил Мастер и сложил руки на груди. — Перевал Дятлова. — Когда мы? В тот день, когда на горе погибли девять манси? Или в 1959 году, когда исчезли советские туристы? — Я надеюсь, ты еще не разучился читать координаты, — Мастер кивнул в монитор. Доктор всмотрелся в данные, и его глаза расширились. — Нет определенной даты, — изумленно проговорил он. — Но как?.. Мастер ухмыльнулся. — Мы вне Времени. Вернее, мы находимся одновременно в первом и втором февраля. Здесь меня не найдет даже система Винвоччи. Я подумывал о временной протяженности, в которой находится «Мария-Селеста», но мне больше нравится вид с горы. Доктор метнулся к выходу из ТАРДИС. Мастер мысленно приказал ей распахнуть двери, пусть он убедится. Снаружи затрепетало белое, от бескрайнего ветреного простора почти тянуло свирепым ветром, хотя защитное поле не пропускало внешних воздействий. Доктор вернулся с восхищенным и ошарашенным видом, снежинки искрились и исчезали в его волосах (они были здесь и не здесь, как и все мелькание Времени вокруг них). — Ты гений, — провозгласил он. — Я знаю, — ответил Мастер. — Но как ты вычислил эти координаты? — Я не раскрываю своих секретов, — Мастер почесал подбородок. Его кожа исцелилась, но борода обгорела. Грязная одежда неприятно липла к телу. — Мне нужно в душ. — О, — Доктор растерянно оглянулся, отыскал взглядом кожаный диван и кивнул на него. — Наверное, я просто подожду тебя. — Ты испачкаешь мою вещь, — Мастер обвел пальцем его грязный силуэт. — Ты уже испачкал его, — запротестовал Доктор. — Это моя собственность, я могу делать с ней все, что пожелаю. Хочу напомнить тебе, что ты находишься в моей ТАРДИС, — он повел рукой в красном воздухе. — У тебя здесь нет никаких прав ни на что. Доктор пошатался на месте и неопределенно шагнул вперед. — Тогда я сяду на пол, — сказал он и сел на пол, скрестив ноги. Мастер шагнул следом и навис над ним (Доктор был выше его, и краткое преимущество в росте было приятным). — Или ты можешь сказать мне, чего ты хочешь, — предложил он опасным улыбчивым голосом. — Я рекомендую тебе наконец это сделать, иначе я вышвырну тебя на заснеженную гору, которой ты любовался. Хочешь побродить между первым и вторым февраля? Ты не сможешь выбраться отсюда никогда. Так что перестань мне врать. Доктор поскреб ногтями свою испачканную щеку. — Я не врал тебе, — вздохнул он. — Но об этом трудно говорить. — Тебе трудно просить. Доктор опустил голову и ничего не ответил. — Я считаю до четырех, — предупредил Мастер. — Раз, два, три… Доктор поднял к нему лицо. Блеск в его глазах отразил вместе с красным светом что-то странное, какую-то грань жалости. Мастер не уловил его мысли. Он встряхнул головой и приоткрыл губы. — Ты прав, — быстро сказал Доктор. — Я не понимаю, кто я такой. Даже мои воспоминания потускнели, словно они чужие. Мне нужны яркие воспоминания обо мне. — Ясно, — Мастер снова сложил руки на груди. — Продолжай. В глазах Доктора всплыла мольба, которую он заметил в своей камере на Бортроме. Но немых просьб для Мастера было недостаточно. Он хорошо знал цену безжалостной слезливости Доктора, его мокрым глазам в сочетании с бесчувственностью. — Давай, — поторопил он. Доктор крупно сглотнул, и теперь Мастер увидел хаотичную комбинацию его мыслей. — Мне нужны твои воспоминания обо мне, — тихо проговорил Доктор и попытался подняться. Мастер шагнул ближе к нему и склонился над ним, заставляя остаться его на месте. — У тебя масса знакомых на одной только Земле. Святая Марта. Красавчик Джек. Та рыжая катастрофа, которая появилась благодаря метакризису, если она еще жива. Мисс Джо Грант, если она еще жива. Почему я? Он выудил еще больше мольбы в глазах Доктора. — Потому что ты знаешь меня дольше, чем кто-либо другой во вселенной. — Дольше? — Мастер скривился. — И лучше, — Доктор еще раз попытался встать, но не решился под его напряженным взглядом. — Ты знаешь мое настоящее имя. — Если я не ошибаюсь, у тебя была жена, — небрежным тоном произнес Мастер. — Океан или Река или что-то такое же дурацкое. Не припоминаю, какой номер был у последней миссис. Кажется, третий? Доктор подался к нему верхней половиной тела, и Мастер внезапно ощутил, как колотятся его сердца, услышал свое дыхание. Доктор заставлял его чувствовать себя очень живым. — У тебя тоже была жена, — в его голосе вдруг прорезался гнев. — Ты знаешь, что происходит с земными женщинами. Они умирают. — Да, — согласился Мастер. — Но что я получу взамен? Доктор пожевал свою нижнюю губу. — У меня ничего нет, кроме моей ТАРДИС. — Зачем мне твоя развалюха, когда у меня есть моя красавица одной из новейших моделей, — Мастер обвел удовлетворенным взглядом красное пространство. — Думай, Доктор. Волосы-иглы взлетели. — Чего ты хочешь? — От тебя? — фыркнул он. — Ничего. Что ты можешь мне предложить, когда ты даже не понимал, зачем мне нужен кристалл? Карий взгляд Доктора блеснул любопытством. — А зачем тебе был нужен кристалл? — Ты представляешь, сколько стоит Таафеит Тридеви? Маска изумления закрыла физиономию Доктора. — Зачем тебе деньги? — О боги, — смех сотряс его плечи. — Я полагал, ты знаком с концепцией товарно-денежного оборота. Я могу купить особняк на Лазурном берегу. Собственную планету, населенную рабами, покорными моей воле. Или армию боевых роботов. Хотя вряд ли ты поймешь. Моя женская половина подарила тебе армию боевых роботов, и ты не знал, что с ней делать. Трудно сказать, кто из вас больший идиот: ты или она. — Она хотела измениться, — жарко сказал Доктор. Мастер плеснул на него жестким смехом. — Она бросила тебя в отчаянном положении. Она ушла вместе со мной и не вернулась к тебе. Ей принесло огромное удовольствие предать тебя, когда это было больнее всего. Это был фарс, Доктор, а ты был достаточно глуп, чтобы поверить. Столько отчаяния просочилось между мелкими ранками Доктора, что Мастер ощутил торжество, которое стоило потери кристалла. — Кстати, как поживает та наивная дурочка, которую я превратил в Киберчеловека? — Мастер расплылся в широкой улыбке. — Она умерла вместе со всеми? Успела ли она сказать тебе, как сильно она ненавидит тебя за то, что ты втянул ее в свои игры только для того, чтобы участвовать в упоительном процессе перевоспитания моей женской версии? Тебе следовало оставить Мисси в ее персональной тюрьме и удовлетворять ее маленькие женские потребности — куннилингус, кружевное белье, периодическое уничтожение высокоразвитых цивилизаций. Может быть, тогда крошка Билл была бы жива. В ландшафтах лица Доктора что-то красиво изломалось. Он откинул голову назад, как будто хочет говорить, но ему нечего сказать. Прошло несколько секунд. И еще несколько секунд. Мастер затаил дыхание. — Ты хочешь меня? — сказал Доктор, и вопрос на конце его предложения был очень маленьким. — Это единственное, что я могу тебе предложить. Они с Доктором страдали Стокгольмским синдромом по отношению друг к другу достаточно давно, чтобы Доктор понимал, какое унижение его ждет. — Ну, — протянул Мастер. Он осмотрел Доктора сверху донизу. — Это был длинный, трудный день. Я думаю, хороший трах не повредит. Ты способен на хороший трах? Доктор глуповато приоткрыл рот, глуповато поморгал. Не сексуально. — Риторический вопрос, — сказал Мастер. — Все будет так, как я хочу. И это будет все, чего я хочу. Он повел рукой на кивок Доктора, веля ему подняться, затем отступил на шаг. — Ты не смеешь мне врать, — сказал Мастер. — Если ты соврешь мне, то пожалеешь об этом. Тебе это ясно? Еще один кивок Доктора, и предвкушение затмило Мастеру края зрения. — Сейчас проверим, насколько тебе это ясно, — сказал он. — Почему ты думаешь, что ты настолько лучше меня? — Я никогда так не думал! — воскликнул Доктор. — Это твоя паранойя. Я никогда не считал, что во мне есть что-то особенное. Если хочешь знать… Мастер со всей силы ударил его кулаком в живот. Доктор со стоном свалился на пол, согнувшись в три погибели. Редкое для него ругательство огласило воздух. Мастер тихо рассмеялся и опустился с ним рядом на корточки. Толкнул Доктора в плечо, заставив его перекатиться с боку на спину. — Раздвинь ноги, — велел он почти ласково. Красный свет заполнил щербинки на лице Доктора. В его глазах было то глупое, упрямое, восхитительное сопротивление, которое так любил Мастер. Красивый, подумал он. Немного старше, немного более усталый, еще более несчастный, чем раньше. Но очень красивый. Доктор тихо-тихо выдохнул и развел ноги. Мастер просунул руку между его бедрами и ухватил его яйца сквозь ткань брюк. В горле Доктора скрипнул забавный звук, опасение выстроило на его лице гримасу и… — Я считаю, что я лучше тебя, — хрипло прошептал он. — Не умнее, нет. Но я морально выше тебя. — О да, рыцарь на белом коне, — Мастер крепче сжал пальцы на бугорках плоти, натянувшей ткань. — Еще раз, как поживает малышка Билл? Доктор бросил на него обжигающий взгляд, затем опустил глаза. — Ее сознание сохранилось, — пробормотал он. — Но я не смог спасти ее. — Значит, мы оба знаем, что ты заслужил за это. Мастер замахнулся и ударил его по яйцам. Доктор стиснул кулаки на полу, воздух загустел его проглоченным вскриком; рамка морщинок вокруг его плотно сжатых глаз стала ярче. Мастер медленно, мягко массировал его мошонку, ожидая, пока он успокоится. — Почему ты страдаешь даже больше, чем в прошлый раз? — спросил он. — Кто еще погиб из-за тебя? Доктор слегка пошевелился, но не посмел сдвинуть ноги. Его учащенное дыхание разделяло воздух между ними. — Половина вселенной, — ответил он. Мастер двинул плечом: — Из-за меня погибла треть. Доктор вдруг улыбнулся, хотя улыбка была резиновой. — Я выиграл. Мастер сдавил свои пальцы, Доктор зашипел. Над его верхней губой заблестел полумесяц пота. — Это всего лишь демонстрация, — спокойно сказал Мастер (фраза ярко звенела в тишине). — Когда я закончу, они станут ярко-красными, и ты будешь чувствовать каждое прикосновение как небольшой взрыв. Долгий-долгий глоток воздуха. — Могу я выбирать? — сказал Доктор не Мастеру, а его руке. — Ты можешь это остановить. Доктор замер, проблески пота расчертили его наморщенный лоб паутинкой. В глазах металась паника. Он молчал так долго, что Мастер понял, что сейчас он от него ничего не добьется. — Как ты себя чувствуешь? — он сильнее сжал пальцы, вызвав новое шипение. Доктор облизнул губы. — Больно, — осторожно сказал он. — Я не спрашивал, больно ли тебе. Я спрашивал, нравится ли тебе то, что я делаю. Рассеявшееся от боли внимание сфокусировалось в темном взгляде Доктора. — Я думал, речь о том, чего хочешь ты. — Так и есть, — кивнул Мастер. — Я хочу, чтобы ты честно отвечал на мои вопросы. Как бы тебе понравилось, если бы я заставил тебя ползать по полу с вибратором в заднице и морковкой во рту? Доктор слабо усмехнулся. — Здесь есть какой-нибудь правильный ответ? Мастер покачал головой: — Ты собираешься быть дерзким, не так ли? Еще один шлепок по яйцам; Доктор запрокинул голову, его кадык с силой дернулся; стиснутые зубы обнажились в гримасе усилия. Он удерживает крики, подумал Мастер. — Так дело не пойдет, — сказал он. — Ты издаешь недостаточно звуков. Он передвинул руку выше и потер его член большим пальцем, а затем еще раз, снова и снова, пока беззвучные стоны Доктора не стали тихими и отчаянными. — Лучше, — сказал Мастер. — Но по-прежнему недостаточно хорошо. Мне придется научить тебя всему, верно? Доктор повернул голову в сторону, избегая его взгляда. — Смотри на меня, — приказал Мастер. — Я не позволю тебе отвернуться. Не будет никакой повязки на глазах, никакого удобного ослепления, когда ты сможешь притвориться, что это происходит не с тобой. Он подождал выражения его лица — свирепого и загнанного одновременно. — Я все еще жду ответа на свой вопрос, — Мастер сопроводил свои слова сильным сжатием его члена. — И чем дольше я жду, тем сильнее у меня искушение просто раздавить тебя. Я не вполне уверен, зачем тебе вообще нужны эти болтающиеся части. Разве они не мешают тебе бегать? Доктор откинул голову назад, взгляд стал тяжелым под полуприкрытыми веками, и Мастер захотел взять его прямо сейчас, на полу, пока они грязные и обгоревшие. — Это всегда игры с тобой, верно? — сказал Доктор. Бесцельное замечание. Мастер ударил его ладонью наотмашь в промежность. Доктор громко охнул и дернулся, Мастеру пришлось его удерживать. Он неодобрительно прищелкнул языком. — Прости, — выдохнул Доктор. — Да, мне это нравится. Мастер вернул руку на место и сгреб его гениталии в горсть, грубо и собственнически. — Я хочу поиграть с этой частью тебя, — сказал он. — Я собираюсь причинить тебе боль, а затем собираюсь использовать тебя, чтобы удовлетворить себя. Я ничего не говорю о тебе. — Я понял, — прошептал Доктор. — Ты получишь только то удовольствие, которое я тебе разрешу. Ты будешь плакать, кричать и умолять меня. И ты будешь делать все это очень убедительно. Доктор судорожно кивнул. — Что ты должен сказать? — пропел Мастер. Какой чудесный и очаровательный ритуал мы практикуем. Он смеялся внутри, где-то на обочине самого себя, и ему приходилось концентрировать усилия. Но мне по душе этот ритуал при всей его бессмысленности. — Мастер, — произнес Доктор (голос слабый, мерцающий; судорожный глоток еще сильнее перебил этот жалобный голос): — Пожалуйста, используй меня. Жар прокатился в груди Мастера; при всех внутренних разногласиях (вытолкнуть ублюдка в черную дыру или в белую мглу, которая была под рукой), он не помнил времени, когда он не желал Доктора. Особенно, когда Доктор так мило предлагает себя, избавив его от обычного раздражающего перформанса: «Делай со мной, что захочешь, только не трогай тех розовых зайчат на поляне, которые намного ценнее для мироздания, чем Повелитель времени». Панель консоли издала предупреждающий звон, и голограмма Финси засияла в красном пространстве, создавая самое неуместное визуальное искажение, которое Мастер мог себе представить в тот момент. — Мастер! — Позвала она, старательно изображая женскую заботу, что ей всегда удавалось. — О Боже, ты здесь? Я не нахожу себе места! Какая сука, подумал Мастер в который раз за этот день.