Парадокс Тесея

I was angry when I met you

I think I'm angry still

We can try to talk it over

If you say you'll help me out

Don't worry baby

No need to fight

Don't worry baby

We'll be alright

This is the noise that keeps me awake

My head explodes and my body aches

Push it, make the beats go harder

Push it, make the beats go harder

Garbage — Push It

Доктор выбрасывает в мусорное ведро последний осколок стекла, со звоном летящий к другим осколкам, внимательно осматривает пол (серьезно осматривает!) и лишь после этого ищет взглядом Мастера. Что-то изменилось. В нем появилось немного больше смирения, которое он лишь неумело изображал поначалу. Мастер одаривает его одобрительной улыбкой, и на целую секунду Доктор сияет в ответ, как заря, прежде чем вспоминает, что улыбки Мастера обычно не сулят ему ничего хорошего. Мастер поднимается с места и приближается к Доктору, заставляя его задрать голову в неудобной кособокой позе. — Ты очень тщательно прибрался здесь, — Мастер выбирает интонацию приторной похвалы. — Мне особенно понравилось, как ты пальцами собирал осколки стекла. Ты так много раз порезался, но продолжал это делать. Ковыряние иголкой в гордости Доктора вызывает негодование в его якобы подчиненном взгляде. Он неуютно подергивает шеей; узлы вен раздуваются на внутренней стороне его запястий (на правой руке тонкий ржавый узор его засохшей крови, на который Мастер старается не смотреть, потому что ему слишком хочется повторить кровопролитие, потому что он хочет собрать красные чешуйки с его хрупкого запястья своими губами). — Я сделал тебе комплимент, — произносит он с оскорбительной расстановкой. — Я собирался наградить тебя, но я могу передумать. На лице Доктора воздвигается дефектная имитация благодарности, за которой следует казенный бубнеж. Мастер не знает, раздражает это его или забавляет. Ну ничего, мы только начали разгонять эту веселую карусель. — Это заняло довольно много времени, не так? — продолжает он. — Я никогда не думал, что буду так долго смотреть на тебя на четвереньках. Но, как я уже сказал, ты отлично выглядишь в этой позе. Это кажется таким естественным для твоего тела. Может быть, именно поэтому оно вернулось к тебе, Доктор? Чтобы я мог хорошенько разглядеть тебя? Доктор скукоживается на полу, рядом с унитазом, подтянув колени к паху, и чем дольше Мастер говорит, тем больше он пытается слиться с белоснежной мраморной стеной. — Но мне не нравится эта поза, — хмурится Мастер. Он пинает носком ботинка лодыжку Доктора. — Сядь на корточки. Через неврастеническое мгновение Доктор приклеивает к полу взгляд, карабкаясь спиной по белому мрамору, и Мастеру открывается бледно-розовое в густо-темном обрамлении. Он садится рядом с Доктором и не оставляет сомнений в том, на что он смотрит, наслаждаясь жаром смущения, которым пылает Доктор. Изогнув шею, Мастер прижимается губами к завитку его уха. — Ты пытаешься что-то скрыть от меня, — шепчет он. — Это очень плохо, Доктор, потому что сейчас ты сам себе не принадлежишь. Я думал, мы уже выяснили, что ты принадлежишь мне. От меня никаких секретов, ты понял? Губы Доктора складываются в ответ, но получается лишь выдох, когда Мастер почти прикасается к его паху. — Ты хорошо справился, — шепчет он в путаницу волос Доктора на виске. — Хочешь получить удовольствие? Ступни Доктора перебирают холодные дюймы пола, плечи вздымаются-опускаются, словно он пытается найти удобное положение внутри своей покрытой мурашками кожи. Губы ерзают в безмолвном ответе. — Тогда попроси меня, — с тягучей ласковостью говорит Мастер. Усилие во рту Доктора создает струйку выдоха, струна шеи натягивается (Мастер слышит колокольный перезвон его сердец). И… он не может издать ни звука. Паника, возбуждение, озадаченность, и его болтливый язык отказывает; тело напряжено, как сжатый кулак. Следы их прошлого всегда петляют между ними, но Мастер чувствует себя обновленным; у него больше власти над Доктором, чем когда-либо было. Действительно, эволюция. — Все в порядке, — он пальцем поглаживает заляпанную щетиной челюсть Доктора. — Я не сержусь на тебя. Это может казаться тебе неловким и унизительным, но таковы правила. Знаешь, умолять — это настоящее искусство. Дай мне почувствовать, как сильно тебе это нужно. Я вижу, как ты возбужден. Черт, твои яйца такие тяжелые, член горячий и твердый… Ты жаждешь этого, верно? Попроси меня избавить тебя от боли ожидания. По телу Доктора пробегает судорога, он крепче сцепляет зубы. Взгляд крошится на знаки вопроса: как он позволил этому случиться? Последняя линия обороны внутри него самого. Мастер приподнимает за подбородок его опущенное лицо и ободряюще улыбается. — Давай попробуем еще раз. Доктор начинает дрожать, истончившийся голос едва рассеивает текстуру воздуха: — Можно мне кончить, Мастер? — Я не расслышал тебя, — Мастер поглаживает его подбородок. — И вложи больше чувства. Сердца Доктора громко татуируют тишину, он дрожит все сильнее; в выемке над его верхней губой вспыхивает испарина. — Можно мне кончить? — глухо повторяет он. — Пожалуйста, Мастер. — Помнишь, я говорил, что ты должен быть убедительным? — Как я могу быть более убедительным? — В его напряжении мелькает дребезжащая грань истерики. — Ты победил, я сойду с ума, если не смогу… — Доктор давится собственным дыханием. — Мне это нужно! Позволь мне! Мастер излучает понимающее тепло еще двадцать секунд. — Нет, — говорит он. Судорожное движение выталкивает Доктора из его хватки. Огонь во взрывных глазах, и усмешка Мастера разрастается смехом. — Видел бы ты себя! Как ребенок, которому подсунули пустой фантик вместо конфеты. А ты так мило умолял. Значит, я победил, да? — Ты… ты… — возмущение меняет тембр его голоса на срывающийся фальцет. — Я, я, — передразнивает Мастер, смеясь ему в лицо. — Ты думал, что заслужил оргазм? Ты всегда был слишком высокого мнения о себе. Однажды ты заявил Борусе, что артронная энергия — это «дурацкая концепция». Я уж не помню, чем ты обосновывал это бесценное мнение, кроме твоей феноменальной лени. Кажется, ты пребывал в убеждении, что я должен учиться вместо тебя. Вот почему ты получил жалкие 39 баллов по теории темпоральных технологий. И вот почему ты все еще не можешь контролировать регенерацию, не зная, какую шутку сыграет с тобой вселенная. Стоило немного покорпеть над учебниками, как ты считаешь? Доктор проглатывает его слова с жадностью, и Мастер пытается представить себе его память: стеллажи пыльных полок, набитых книжками в рваных мягких обложках. Где-то среди этого чтива, в самом пыльном углу, есть и он, Мастер. В десяти томах. Он сменил насмешку на снисходительность: — Ты не можешь кончить, но раз уж ты меня позабавил, я буду щедр. Ты можешь потрогать себя. Выражение лица Доктора слишком разгневанное, чтобы Мастер мог устоять. — Везде, кроме члена. Соски, яйца, задница — выбирай. Похоже, это условие оказывается гранью трансгрессии для Доктора. Квест, в который Мастер желает отправить его, ему не по зубам. В голове Доктора и так слишком громко булькает (Мастер почти слышит его мечущиеся мысли), а Мастер не хочет, чтобы его мозговые мембраны разъело. Ему слишком весело, чтобы просто заводить механизм безвольной куклы. Ему нужен Доктор со всей его силой воли, чтобы сломить ее. — Я пошутил, — произнес он добродушным тоном (улыбка покалывала кончики его губ). — Ты можешь поиграть со своим хорошеньким членом и показать его мне во всей красе. Доктор откинул голову назад; темный ореол волос (в каштановом сквозила медь) вырос на блестящем мраморе стены. Он поморщился, как от яркого света. — Нет, спасибо, — сказал он. — Я обойдусь. Мастер со свистом втянул воздух сквозь зубы. Лицо Доктора извернулось издевкой. — Это твоя фантазия, да? А я представляю тебя в твоей фантазии, Мастер? Своенравный, своевольный, самодовольный… И я сам позволил ему быть дерзким. Ну, ничего, сейчас он узнает, каким уровнем самоконтроля обладает тот, кто прожил с Большим взрывом в голове почти тысячу лет. Он поднялся и резко распахнул дверь ванной. — Вставай, сейчас же, — сказал он. Доктор некоторое время возился в своем коконе наглости, прежде чем появиться в комнате. Мастер успел достать тюбик смазки и поставил его в самом центре стеклянного столика рядом с черным матрасом, чтобы Доктор увидел новую деталь интерьера. О, Доктор увидел это. Краска отхлынула от его щек, обнажив бледность с нежным зеленым отливом. Конечно, это то, чего он ждал все это время. Он, черт побери, ждал этого со времен «Вэлианта», когда у нас были ошейники для собак и миски с собачьим кормом, птичьи клетки и веселые пытки, но не было главного блюда в меню, потому что я, черт возьми, отказывался доставить тебе удовольствие почувствовать твое гребаное превосходство. — На колени передо мной, — спокойно сказал Мастер. — Не заставляй меня ждать. Доктор все равно заставляет его подождать несколько секунд, прежде чем его колени стукаются о пол. Он выглядит испуганным, упрямым и негодующим. У него в голове очень важная картинка: благородная девственница обесчещена хихикающим злодеем, подкручивающим усы. — Знаешь, что на самом деле плохо? — сказал Мастер. — Я трачу на тебя свое время, которое ты совсем не ценишь. Объясни мне, почему я должен это делать? Множество людей готовы удовлетворить все мои потребности, если ты не можешь. Взгляд Доктора растерянно заметался, острые углы его плеч поднялись. — Я… — пробормотал он. — Я не знаю. — Ты не знаешь, — вздохнул Мастер, схватил его за волосы и с силой запрокинул его голову назад. Доктор тихо вскрикнул, скорее от удивления, чем от боли. — Ты, блядь, думаешь, что все это делается для тебя? Мастер потряс его за волосы, на этот раз намеренно причинив боль; Доктор издал скрипучий стон. — Ты хотел награды, а теперь капризничаешь и намеренно злишь меня? — прорычал Мастер и ударил его по лицу. Прежде чем он смог прийти в себя, Мастер ударил его по другой щеке. — Если я сказал, что ты можешь дрочить, ты это делаешь! Не потому, что ты чего-то заслуживаешь, идиот! Это потому, что я хочу посмотреть, как ты работаешь кулаком! Твой член — единственное, что у тебя есть хорошего! Доктор дернулся, свет сомкнулся и разомкнулся в его глазах. — Мы договорились, что ты не будешь унижать меня, — прошипел он. — Унижать тебя? — Мастер расхохотался. — Если бы я хотел унизить тебя, я бы назвал тебя позорной шлюхой, которая ползает на коленях, выпрашивая мое внимание. Я бы велел тебе заткнуться нахуй или заткнул кляпом твою дыру. Я бы заставил тебя облизать мой унитаз своим языком. Я бы оставил тебя здесь в цепях, пригласил бы в гости самых неприятных друзей, и все, что ты услышал бы от них, это какой ты миленький маленький хуесос. И поверь мне, я бы сидел с бокалом в руке и наслаждался видом, если бы был в настроении для хорошего унижения. Вот что я мог бы сделать с тобой, Доктор! Он с такой силой выгнул голову Доктора назад, что тот со стоном поднялся на коленях. — Ты понимаешь, какая у тебя привилегия? — Мастер ударил его по губам. — Ты понимаешь, что я делаю это с тобой в лайковых перчатках, ты, неблагодарная тварь? На нижней губе Доктора сверкнула капелька крови; его скрюченное от усилия лицо раскраснелось. — Или ты делаешь все, что я тебе говорю, или убираешься отсюда прямо сейчас, — громко и сухо сказал Мастер. — И я отправлю запись всего, что мы делали, твоим друзьям. Им будет интересно увидеть тебя с этой стороны. Доктор ошарашено заморгал, его ресницы захлопали, взгляд испятнал ужас. — Ты не сделаешь этого, — прошептал он. Мастер улыбнулся; улыбка была идеальной. — Разве ты не знаешь меня? — Он замурлыкал и потрепал Доктора по щеке. — Конечно, я сделаю это. И все мои чудовищные преступления на Земле пугают тебя гораздо меньше, не так ли? О, каким унижением это было бы! Не в силах удержаться, он снова шлепнул Доктора по распухшим губам. А, какого черта он должен сдерживаться? Он ударил его снова и пальцем, закованным в черную кожу, растер кровь по губам Доктора, как помаду, отведя себе момент, чтобы полюбоваться своей художественной работой. Блестящая от золотистого пота, разрумянившаяся кожа и рубиново-красные губы. Мастер сощурился от восторга. Чудно. — Открой рот и высунь язык, — приказал он. — Не слизывай кровь, тебе идет. Доктор медленно приоткрыл рот, мелькнул влажный кончик его языка. Мастер схватился одной рукой за его челюсть. — Шире рот. — Он прижал двумя пальцами язык Доктора к его нижней губе. — Благодари меня за все, что я делаю с тобой. Доктор попытался произнести слова, слипшиеся в комок. — Это лучшее, на что ты способен? — Мастер презрительно скривился и протолкнул пальцы глубже. — Давай еще. Он почувствовал шевеление языка и челюсти Доктора; звуки расслаивались. — Очень плохо, — раздраженно прицокнул он. Его пальцы скользнули дальше, черная кожа перчаток окрасилась слюной. — Продолжай. В этот раз Доктор даже не смог сдвинуть язык с места, лишь напряжение мускулов говорило о том, что он пытается. — Вот так, — пробормотал Мастер, немного отвел пальцы назад и просунул их обратно между зубами Доктора. Снова вперед и снова назад по упругой поверхности языка. — И это весь трах, который ты получишь, если я решу, что ты не заслуживаешь моего члена. Глубина его рта пылала жаром, который Мастер чувствовал даже сквозь перчатку. Глаза Доктора замазались слезами (свет на потолке делал их золотисто-оранжевыми, как галлифрейское небо), кадык болезненно дергался, нижняя челюсть тряслась. — Вот видишь, — усмехнулся Мастер. — Я говорил тебе, что увижу, как ты заплачешь. Его пальцы почти коснулись горла, и Доктор начал задыхаться, его напряженное тело пошатнулось. — Стой спокойно! — крикнул Мастер. — Не привык, когда тебя затыкают, да? Слюна скопилась в уголках рта Доктора и потекла по подбородку; янтарные сгустки выходили в прожилках крови от его разбитых губ. — Используй обходную дыхательную систему, — сказал Мастер и переместил руку с челюсти Доктора на его горло. Пальцы проникли глубже, и он сжал шею Доктора другой рукой. Еще глубже, и рвотный рефлекс прерывает заполошное дыхание Доктора. Он неохотно отвел пальцы, жалея, что на нем перчатки: ему хотелось бы почувствовать, как хрип мечется в горле Доктора под его голой рукой. Хотя тогда эти судорожно сжатые зубы укусили бы его. Но он смог бы вынести это, просто чтобы увидеть беспомощность, ужас и покорность в его глазах. Он почувствовал, как его кулак потяжелел, рука стала стальной, и пальцы крепче сжались на длинной изогнутой шее Доктора. Тот сквозь зубы и преграду руки Мастера пенил слюну. Мастер сдавил его горло сильнее; тело блаженно звенело, жар метался между его пальцами. Он засунул пальцы глубже в рот, задевая рыхлые миндалины, гладкую стенку горла. О, как бы ему хотелось, чтобы его член вошел в это сжатое скользкое горло, заставляя Доктора давиться его возбужденной набухшей плотью… Доктор захрипел, отчаянно, жалобно. Мастер издал пьяный смешок. Азарт зачернял его видение, и он попытался отрезвить себя: еще несколько секунд, пока его не стошнило. Всего несколько секунд… Пальцы врезались в его беззащитное горло, и на этот раз он едва успел отдернуть руку, прежде чем Доктор забился в рвотных конвульсиях. Пока он задыхался и кашлял, Мастер вытер перчатку о его волосы. — Глаза на меня, — велел он. — Что должна сказать моя собственность? Доктор сморгнул слезинки, его мокрые, истерзанные губы все еще пузырились слюной; нижняя часть лица в блестящей, клейко-красной полумаске. Теперь он не смеется, подумал Мастер. В удовлетворение прокрадывалась истома. Дрожащий голос прозвучал растрескавшимся: — Спасибо, Мастер. — Его глаза все еще были наполнены галлифрейским небом. Он покашлял, высвобождая застрявшие в глотке звуки: — За все, что ты делаешь со мной. — Хорошо, — Мастер кивнул и указал на матрас. — Ползи туда. Доктор прокатил свой кулак по подбородку, вытирая слюну и кровь. Дрожь звенела под его кожей, он сдерживал ее, но Мастер замечал его сомнамбулические движения. Весь мир, вся боль была снаружи, а Доктор был расслабленным, мягким, одурманенным самим собой. Его худое, острое тело замерцало в полумраке, когда он опустил ладони на пол. Мастеру захотелось уложить его на матрас, чтобы Доктор обмяк в его объятиях поникшим тяжелым цветком, доверчиво прильнул к нему и… Едва позволив ему повернуться на черной матовой поверхности, Мастер бросил ему тюбик со смазкой. К его досаде, Доктору удалось поймать его. Его рефлексы, вероятно, немного улучшились. Мастер подошел к нему и неожиданно для самого себя сел рядом. — Ты думаешь, я действительно сделал запись, чтобы шантажировать тебя? — спросил он. Доктор мотнул головой и задумчиво сдвинул брови, его глаза уткнулись в сторону. — Я думаю, нет. Ты не способен на это. Голос по-прежнему густой, как смоль. Мне нужно чаще делать это с ним, мне так больше нравится его голос. Но я не могу делать это чаще. Мы встречаемся раз в тысячу лет, и впервые он согласился перевести нашу игру в другую плоскость. Завтра все изменится. Глаза Мастера уткнулись в щиколотку Доктора, бледную, в голубоватых узорах вен. — Ты знаешь, что я способен на самые ужасные вещи. Взгляд Доктора неожиданно прояснился. В плоти его предплечья шевельнулись мускулы, он неопределенно покачнул рукой. — Я здесь добровольно. Я бы не сделал ничего, если бы ты пытался заставить меня любым способом. — Да, — сказал Мастер как-то рассеянно (в голове щелкала мысль, которую он не мог разобрать). — Ты думаешь, что я сейчас трахну тебя? Лицо Доктора потянулось к улыбке; он повертел в пальцах тюбик со смазкой и отложил его в сторону. — Не похоже на то. Мастер посмотрел на разросшийся блеск в его глазах. — А ты хочешь, чтобы я это сделал? — Ага, — кивнул Доктор, что-то взвесил для себя и придвинулся к нему. — И я все еще хочу, чтобы ты поцеловал меня, параноик. Мастер тихонько усмехнулся. — Параноик, — повторил он, окарикатурив слово растяжкой. — Ты странный, ты знаешь это? — Ты тоже, — сказал Доктор. — Ты всегда был самым странным из всех, кого я знал. И, конечно, у тебя всегда были определенные… — Блестящая полоска его зубов проехалась по нижней губе, все еще красной и распухшей. — Склонности. Но ты поднял это на новый уровень, а? Когда это произошло? — Ты, как всегда, задаешь бессмысленные вопросы, — вяло произнес Мастер (к истоме примешивались усталость). — Ты хотел ее? — Кого? — удивленно спросил Доктор. Мастер закатил глаза. — Мою женскую версию. — Она — это ты, — произнес Доктор с выражением терпимой строгости (совсем как у Доктора с холодными голубыми глазами; с этим Доктором легче играть; ну да, потому что это мой Доктор). Мастер покачал головой. — Она — это она. Я — это я. Доктор изобразил какой-то звукопад. Потом сильно сглотнул и попытался положить руку на его плечо. — Я хочу тебя, — хрипло сказал он. Мастер увернулся (голова закружилась в противоположную сторону от его движения). Зазор в несколько мгновений позволил ему выровнять голос (но внутри он все еще дрожал). — Это не входит в игру, поедатель лотоса. — Что? — нахмурился Доктор. — Ты не в себе. — Может быть, я сам буду решать?.. — начал Доктор высокомерно. — Нет, — отрезал Мастер. — Я здесь все решаю. Какая-то взлетевшая нота в Докторе сломалась и погнулась. Его сердца сбавили темп. — Расскажи мне о ней, — потребовал Мастер. — Какой она была? — Забавной, смертоносной, остроумной, изобретательной, — он зажмурился, словно грелся под солнцем. — Однажды она сделала оружие из листьев. — Хм, — одобрительно пробормотал Мастер. — Однажды она сожгла город дотла, чтобы посмотреть на красивые завитки дыма. Мастер поднял вверх большой палец, Доктор мягко рассмеялся, но споткнулся о грусть, без которой, конечно же, этот идиот жить не может. — Она вспомнила о моем дне рождения. — Я не помню, когда у тебя день рождения, — сказал Мастер. Он помнил. Доктор рассеянно улыбнулся и… что-то пережил. Печальная мягкая серость рассеялась. В нем просияло серебро радости. — Иногда она играла для меня. Ей нравился Эрик Сати. Ее исполнение Gnossiennes было несравненным. Я считаю, что она играла даже лучше Клары Кёрменди. — В самом деле? — проговорил Мастер с изумлением и безразличием (ему на самом деле было неинтересно). — Это была приятная перемена после твоего пристрастия к самой вызывающей поп-музыке. — Почти без паузы, почти резко: — Она хотела измениться. Мастер покривился. — Это смехотворно. — Но это правда. — Это твоя фантазия. — Это правда, — сказал он с убежденностью и отчаянием. — У нее были глаза цвета зимы, почти прозрачные. Я чувствовал себя завороженным, как мальчишка. Я не имею в виду твой обычный гипноз, он на меня не действует, я имею в виду… — Он снова замолчал. — Тогда, давным-давно, у тебя были глаза цвета теплого льда. Я помню… Его выдох раздробил звуки (холод и солнца Галлифрея). Рука Доктора прикоснулась к его щеке, опустилась ниже на шею. Доктор прошептал его имя, выпевая тихо-тихо, солнечно-холодно на их языке. Его губы слишком близко. Мастер оттолкнул его. — Я же сказал, это не входит в игру. Через паузу, заполненную неведомым: — А мы все еще играем? — Всегда, — ответил Мастер. Он вскочил на ноги и лениво потянулся. — Награда только для хороших мальчиков, — сказал он. Доктор скорчил гримасу, игривую и умоляющую одновременно (на самом деле, это выглядело неотразимо). Пальцы его ног забавно пошевелились. — А я не был хорошим? — протянул он жалобным тоном. Мастер вспомнил, совсем немного, их детскую возню, когда они притворялись, что у них было детство. — Пока недостаточно, — ответил он. Доктор вздохнул. — Собираешься сделать со мной что-то еще? — Я только начал. — Мастер взял со столика салфетку из картонной коробки, протер перчатки и снял их. — Как долго мои пальцы были у тебя во рту? Доктор наморщил нос и зажмурил один глаз. — Минуту и тринадцать секунд? — Минуту и две секунды. — Я все еще ужасен, — пробормотал Доктор. Мастер решил проявить великодушие и сказать, что попытки не задохнуться и не сблевать, вероятно, сбивают с толку даже Повелителя времени. Потом он решил не проявлять великодушия. — Да, ты ужасен. И я имею в виду не только твою несинхронизацию с потоками времени, бардак в твоей ТАРДИС и в твоей голове. В твоей первой учебной ТАРДИС взорвался кристалл Цейтона-7. Конечно, они взрывоопасны, но они не взрываются сами по себе. Я до сих пор не представляю, как ты умудрился это сделать. Ты рыдал у меня на груди целый день. «О, Кощей, я никогда не смогу летать! Хнык, хнык, хнык». Ты притягиваешь катастрофы. Кажется, твоя ТАРДИС взорвется, даже если на консоль пролить чашку кофе. Доктор взглянул на него с признательностью, грозящей перерасти в щенячий восторг. — Спасибо, — он поднялся на ноги. — Ты знаешь, я абсолютно этого не помню. Признательность сменилась укоризненной недоверчивостью. — Я вряд ли рыдал целый день. — Откуда ты знаешь? — ухмыльнулся Мастер. — Если ты ничего не помнишь. Доктор шагнул к нему ближе, и какие-то красные воспоминания внезапно сгустились вокруг него, скрывая зыбкость его улыбки. — Почему я тебе понравился? — спросил он. — Я знаю, почему ты мне понравился. Ты был таким ярким, с потрясающим чувством юмора. Такой живой и жизнерадостный в этом склепе… Мастер (заставляя себя выдержать его жадный взгляд) выровнял узел своего галстука и одернул пиджак. Доктор подвесил его этим вопросом на болтающемся крюке. Он постарался расслабить горло. — Я был склонен к благотворительности. Вот как сейчас. Приведи себя в порядок и присоединяйся ко мне на кухне. Я проголодался. Доктор шлепнул босыми ступнями по полу (он перестал замечать свою наготу или перестал стесняться ее). Крюк сильнее вцепился в живот Мастера. Доктор облизал свои зубы, и от него полыхнуло лихорадочностью. — Я когда-нибудь говорил тебе, что я чувствовал? Я имею в виду, мы спали вместе, но я когда-нибудь?.. Мурашки расползлись по лицу и по торсу Мастера. На один ослепительный миг ему померещилось, что он падает. Красное всплыло из-за спины Доктора и подплыло к нему. Доктор тихонечко дышал. Красное сгустилось. Доктор подошел к нему еще ближе (слишком высокий). — Я не мог говорить об этом раньше.… Кощей, ты должен знать… Мастер впихнул свой кулак в его солнечное сплетение. В голове воцарилось беззвучие. — Заткнись, — сказал он, не слыша собственного голоса. — Никогда не смей мне этого говорить. Он почти выбежал в красный сумрак и сразу взлетел по какой-то лестнице без перил. Его встретила комната, в которой все было из красного стекла, и он понял, что видит не реальную действительность — его телепатическая связь с ТАРДИС расплескивает вокруг содержимое его головы. Он остановился и сунул руку в глубину холодного стекла. На некоторое время он забыл, что он тут делает. Глаза налились слезами и он забыл опять. Он тряхнул головой, задрал голову и приказал дороге появиться. Он шел по коридору очень быстро, в голове щелкала ускользающая мысль. Он посмотрел вдоль багровой стены. Мышцы на лице стянуты узлом. Пальцы на бедре отбивают барабанную дробь. Он пробормотал: — Потому что он умеет залезать мне прямо под кожу… Я не позволю этому ублюдку… Я ненавижу его. Я раздавлю его ебучие яйца в кашу. Он опустил руки, просвистевшие по ткани пиджака. Нижний коридор, поворот налево, слишком жаркий воздух, какие-то металлические обломки на черном бархате. Он шел, а мысль все щелкала. Он не помнил, как вернулся, но он шагнул навстречу Доктору, когда тот выходил из ванной — теплый, расслабленный и самодовольный, зная, что сбил его с орбиты. — Я передумал, — Мастер сложил руки на груди. — Давай сначала еще немного повеселимся.