Парадокс Тесея

И для меня счастливый день настал

Сегодня я тебя поцеловал

Родник — Счастливый день

Издалека доносился дымный аромат. Они что-то жгли, и это заставило его вспомнить бесконечную ночь на берегу реки, когда серо-голубые холмы кружила пепельная метель. О, как же тошнотворно воняло! Казалось, весь мир корчился от сладковатого запаха паленой плоти, который преследовал его месяцами. Слезы щипали глаза, разъедаемые едким дымом. Огонь запекал его лицо, высушивая ледяной пот на лбу, над верхней губой, на висках, но он дрожал на сыром ветру в своей мокрой одежде. Сидя на камне, он наблюдал за серыми руинами дня. Затем выстроилась черная стена ночи, скрыв звезды и луны за тяжелой завесой облаков. Он не мог припомнить ночи столь темной, столь тихой, столь безмолвной. Ветер ворошил листья, в траве сновали маленькие существа, в реке плескалась рыба, но он не слышал никаких звуков. На другом камне, недалеко от него, сидела неподвижная тень, которая тоже дрожала. Он долго смотрел на тень, и в его голове не было ни единой мысли. Когда мысль сформировалась, она была слишком неуловимой, но она побудила его к действию. Он подошел и сел рядом с другим, прикоснулся к его безжизненным пальцам, а затем обхватил кольцом рук его плечи. Прежде неведомая ему телесность (теплота в нескольких измерениях) смущала; инстинкт подсказывал ему отстраниться. Он остался там, где был. К нему повернулось искаженное испугом лицо, и в реальности появились черно-белые помехи. Он услышал делириозный шум, прорывающийся сквозь барабанный бой в его голове. Тишина наконец раскололась на звуки, и время, до этого момента словно окостеневшее, зашевелилось в нем. — Мы убийцы, — сказал ему тонкий, дрожащий голос. Он посмотрел на свинцовую тяжесть воды, в которой где-то плавала кровь. — Я никому не скажу. Я не предам тебя, — пообещал он. — Ты сожалеешь? Он сожалел и не сожалел. Вероятно, ему придется сделать выбор, чтобы узнать, кто он такой. — Нет, — решил он. Он не задавал другому этот вопрос, он знал ответ. Другой спросил: — Как ты думаешь, боги накажут нас? — Они мертвы. — Может быть, они просто молчат. — Их уже давно не существует. Мы — боги. Мир ответил ему ветром в лицо. — Ты высокомерный, — сказал другой. — Я такой и есть, — признал он. — Я всегда прав, и я ненавижу, когда мне противоречат. Другой усмехнулся. — Мне это тоже знакомо. Почему Кощей? — Я мог бы выбрать Чернобога или Велеса, но я выбрал Всадника смерти, это просто звучит лучше. Кроме того, — он почувствовал, что его улыбка стала острой, как серп, — его почти невозможно убить. Такова легенда земной цивилизации. — Земля — дикая и жестокая планета. — Я думаю, примитивное видение нащупывает некую истину, которую мы забыли. Точки света в глазах от костра вспыхнули любопытством. — Какую истину? — Бессмертие означает не совсем живое и не совсем мертвое. — Это хорошо или плохо? — Ни то, ни другое. — Тебя пугает, что ты готов выбрать что-то не совсем хорошее, не добродетельное? — Я думаю, уже слишком поздно беспокоиться об этом. Из-за завесы дыма до него донесся обрывок вздоха. — Да… Они все еще прижимались друг к другу, разделяя дрожь и огонь. Он постепенно согревался, чему было научное объяснение, которое его не интересовало. Он опустил руку с плеч другого и провел ладонью между острыми выступами его лопаток. Он никогда ни к кому не прикасался в этом месте, как будто удерживал его от падения. Он скользнул рукой вниз по твердому изгибу спины, просто чтобы попробовать. Он остановился на впадинке поясницы. Они были очень близки к преодолению следующего запрета. Другой поколебался, повторил его жест и спросил: — Почему ты подружился со мной? — Они издевались над тобой тоже. Ты знал, каково это. — То же самое, — кивнул он. — А еще ты мне нравишься. Очень. — Почему? — Ты другой. — В каком смысле другой? — Я не знаю. У них никогда не было таких разговоров. Это было похоже на игру, в которую ты играешь сам с собой: фантазируешь о своем будущем или рассматриваешь в зеркале самые интимные части своего тела. — Расскажи мне еще что-нибудь подобное, — произнес он просьбу или требование, он еще не понял. — Например, что? — Что-то честное. — Спроси меня. — Что ты увидел в Расколе? Спрашивать об этом было запрещено, но они уже нарушили одно табу. Другой вздрогнул. Затем он сказал: — Все. Все пространство и время. Материю и антиматерию. Свет и… — он задохнулся, потянувшись к своему горлу. — Что ты видел? — Ничего. Он никогда никому этого не говорил. И никогда не скажет. Он встретил слабую, неопределенно ободряющую улыбку. — Ты тоже сбежал? Он не хотел говорить об этом, поэтому сделал движение, среднее между согласием и пожатием плечами. Завыл ветер, заставляя их обоих вздрогнуть. Огонь пожирал ночь. — Расскажи мне больше, — на этот раз потребовал он. Порыв ветра превратился в серебристые волосы, скрывшие лицо его тени. — У меня только одно сердце. Может быть, именно поэтому я чувствую себя таким одиноким. Он долго размышлял. Завывающая тьма плясала перед его глазами, затуманенная дымом. — У тебя есть я, — наконец сказал он. — У меня есть ты? Что-то сместилось в нем или в другом, и они начали высасывать дыхание друг у друга. Отстраненный голос внутри него сказал ему, что это связано с симпатической нервной системой и лобными долями, но, опять же, его не интересовало объяснение. Он просто хотел большего. Они соскользнули в траву. — Я хочу сделать это с тобой, — сказал голос, все еще пронзительный и дрожащий. — Как животные, как низшие расы. Ты понимаешь, что я имею в виду? Он кивнул. Они сняли одежду и легли на нее. Внезапно его тень стала неохотной, полной не поцелуев, а неуверенности. Шепот пощекотал его лицо. — Они назовут нас сумасшедшими. Для него это будет не в первый раз. Он видит, как люди смотрят на него. Торвик издевался над ним из-за этого. Теперь Торвик мертв, а он жив. Он чувствовал себя торжествующим, мстительным и диким. Он обнажил зубы, и ветер лизнул его десны. Другой смотрел на него очарованно, как будто он был поющей рыбой или какой-то другой диковинкой. Ему это очень понравилось. — Это просто еще одно табу, — сказал он. — Они бессмысленны. — Что не бессмысленно? Он чувствовал приятную тяжесть в тех местах, которые, как он думал, не могли быть тяжелыми. Он посмотрел на плоский живот другого с пупком и обвел пальцем крошечную тень, растущую на белой коже. Он поскреб его, представляя, что у него вместо ногтей ужасные когти. Другой зашипел. Ему это тоже понравилось. — Это, — сказал он. Они были отточены насилием, и они продолжали насилие, но по-другому. Неуклюжие, искривленные, как деревья или растения, растущие на неподходящей поверхности. Адский дискомфорт в полостях его мяса казался естественным. Острая, невидимая игла вошла в них и пронзила насквозь, превратив их в одно существо, в кармических близнецов, в которых верят низшие расы. Это был лучший день в его жизни. Он думал, что это может быть природа. Река, камни, вечная безразличная тишина. Кровь, огонь, липкие выделения из их тел. Что-то живое, буйное, позолоченное вечными солнцами откликнулось на их действия (была ли это какая-то сила?). Они изменились. Может быть, именно поэтому они предаются разврату. И они узнали, что такое Голод. Они голодны все время. Как будто внутри них поселилось что-то ненасытное. Испытав это грубое удовольствие однажды, они начали жаждать его постоянно. В холодных глубинах ночи, лежа в своей слишком большой кровати, он заглушает шум в голове словами, которые они вместе выучили на чужом примитивном языке. Я хочу, чтобы ты взял свой большой член и засунул его мне в задницу. Я хочу спустить тебе на лицо. Знает ли твоя мама, что ее малыш сосет горячий, твердый хуй? Они интуитивно угадали смысл действий, но их произношение, вероятно, ужасное. Их языки спотыкаются о вульгаризмы, они блуждают по грубой животной жизни, как в диком лесу. Они не варвары. Ну, может быть, немного. Горечь дыма (дым на берегу реки, дым за деревянными стенами) защекотала ему нос, и он тихонько чихнул. Что люди могут жечь в деревне, дрова? Или они просто разжигают костры ради забавы, притворяясь Древними, которые сидели вокруг красных цветов огня, рассказывая истории о Голоде, Боли, Смерти и Времени? Или они тоже хотят что-то вырвать из когтистых лап природы? Природа сейчас скорее раздражала его. Фактура под его шеей, спиной, ягодицами и ногами колючая и неприятная. Немыслимая солома в немыслимом сарае. Но здесь их никто не найдет. Он приехал в этот жалкий, покосившийся домик на полпути к вершине горы в глухой провинции только потому, что никто не нашел бы их здесь, не раскрыл бы их постыдную, грязную, сладкую тайну. В крошечном коттедже Лунгбэрроу толпится миллион человек, и никто ни на кого не обращает внимания. Родители Теты Сигмы мазнули его рассеянными, вежливо-безразличными улыбками и вернулись к своим делам. Его отец, с тем же оттенком волос, который отличал Тету, расставлял чашки и блюдца для чая на смехотворно огромном столе, его мать разбирала анибузианский переносчик сознания с тем же сосредоточенно-вдохновенным выражением на лице, с которым Тета ковырялся в своих изобретениях. В остальном он был абсолютно на них не похож, в отличие от Кощея, который был копией своих родителей, братьев и сестер, двоюродных братьев, дядей и племянников; Дом Новой Крови Окдаун создает их всех по одному и тому же генетическому шаблону (варвары называют это инцестом). В Академии он жил в одном здании со своей двоюродной сестрой Магдалой, и, навещая его, Тета Сигма несколько раз издалека путал ее с ним. Но он ужасно рассеянный, несобранный, его голова всегда витает в облаках и… Его рот совершает то восхитительное действие, которому нет названия на их возвышенном, математическом, вечно мертвом языке. Тета Сигма лежит между его раздвинутых ног, протянув руку к лицу, Кощей сосет его пальцы, прижимая ладонь к подбородку, а другой рукой проводит по мягким, шелковистым золотисто-пепельным волосам. Он немного похож на Коула, только у Коула были не ореховые, а серо-голубые глаза, как берега реки Лета, и он был красивее, и я не должен думать о нем, я не должен, не должен, это был просто научный эксперимент, как и вся моя жизнь… Они стонут так громко, что он немного боится, что кто-нибудь может их услышать. Но когда кольцо горячих, мягких, скользких, плотно сжатых губ опускается, зарываясь в завитки его черных как смоль волос на лобке, он забывает об осторожности, растворяясь в телесности, в сладкой истоме, в глубинах своей плоти. Это неправильно. Плоть тупа. Осел не должен вести погонщика. Но он давно перешел границу страха, отбросив традиции и рефлексы как несущественные. Когда они вместе, обнаженные и соединенные, он почти перестает слышать этот ужасный шум, который иногда причиняет ему настоящую боль, пробуждая в нем что-то темное, дикое, ненасытное… Он впился ногтями в кожу его головы и проскреб. Тета промычал в ответ, не прерывая занятия. Кощей нащупал его плечо и сжал. — Если ты не остановишься… — Он произнес это особенным хриплым голосом, в который желание перестраивало его обычные язвительные интонации. — Ты знаешь, что произойдет. И тогда я стану уютным и сонным. Тяжелая голова прокатилась по нему вверх. — Мне нравится, когда ты уютный и сонный, — пробормотал Тета Сигма ему в кожу. Он приподнялся на локтях и посмотрел на него с зачарованностью, которая появилась в нем той ночью на берегу реки. — Какой ты красивый, ты знаешь? — Знаю, — ухмыльнулся он не без самодовольства. — Ты принес эту скользкую штуку? Зеленоватый прищуренный глаз сверкнул на него. — Нет, она осталась в доме. — Ты болван, — сказал Кощей, но лишь с оттенком раздражения. — Тебе ничего нельзя доверять. Ну, очевидно, за исключением практической части экзамена по темпоральной технологии. Что, кстати, было глупым, безответственным и безумным. Тета закатил глаза. — Ну вот, опять. — Ты мог умереть. — Ну, я не умер. Перестань меня отчитывать. В тот день я был дерзким и великолепным, все это признают. Даже Боруса. Даже Ушас. Только ты продолжаешь ворчать. — Это потому, что они не заботятся о тебе, в отличие от меня. — Знаю. — Его лоб прижался к плечу Кощея. — Я могу продолжать ртом. — Заделывать пространственно-временные бреши в ткани реальности? — Кощей съязвил. — Даже у тебя рот не такой большой. — О, ха-ха. Ты такой остроумный. — Я такой, а ты нет. На что ты вообще годишься, глупый, безрассудный хвастун? — Доставлять тебе удовольствие, зануда, — поцеловал он его словами. — Признайся, ты весь таешь, когда я делаю это. Кощей проворчал неохотное согласие. Тета целовал, лизал и покусывал его за ухо, возясь с ним, как с игрушкой. Кощей чувствовал приятную пассивность, что было не в его характере и не переставало его удивлять. Жар бил в каждый уголок его существа. Он действительно тает от этого дурака, что, вероятно, делает его тоже дураком. Потираясь теплым весом о его бедро, дурак сказал: — Простимулируй мою префронтальную кору, хорошо? Кощей просунул руку между их телами, легкая поросль волос на груди Теты пробилась между его пальцами. Он схватил и потянул, заставив его поморщиться. — Однажды я могу забыться, — предупредил он. — Это дает мне власть, ты понимаешь? Его губы проползли по шее Кощея и пощекотали его. — Я доверяю тебе. — Может, тебе не стоит быть таким доверчивым. — Почему нет? — Беспечно сказал Тета. — Ты делаешь это тонко. Я чувствую не вторжение, а единство. Ты превращаешь грубую органическую материю в трансцендентность. — Подхалим, — усмехнулся он. — Просто это заставляет тебя чувствовать себя даже лучше, чем физический контакт. Тета переодел лицо в неубедительное раскаяние. — Ты прав. Это всеобъемлющее блаженство. Это даже по-своему безжалостно. Я бы хотел, чтобы ты тоже это почувствовал. За фасадом его последних слов скрывался намек, который Кощей проигнорировал. — Я, вероятно, испорчу тебе зрение на несколько часов, — сказал он. — Или ты потеряешь половину своих рефлексов на несколько дней. Как ты объяснишь это родителям? Они могут догадаться, что кто-то играл с твоим мозгом. И кто это мог быть, когда ты ушел со мной? — Пожалуйста, — протянул он с притворной мольбой. — Я позволю тебе скопировать что-нибудь из моих работ. — Нет, спасибо, я не хочу получать более низкие оценки. Тета оставил несколько невесомых поцелуев в уголках его губ, вызвав прилив мурашек к спине и плечам. — Хорошо, я сделаю это, — сказал Кощей (по коже бежала приятная рябь, ослабляющая его волю). — Но я не могу обещать, что это будет идеально без зрительного контакта и с нарушением моей концентрации, когда ты будешь там, внизу. Ты помнишь, как ты заблудился в своей временной шкале и вышел за день до того, как ушел от меня? Это я стимулировал твою орбитофронтальную кору. — О, ты плохой, — прошептал Тета в экстатическом ужасе. — Ты сделал это нарочно? Кощей померцал таинственностью. — Я этого не говорил. — Ну, я дерзкий и великолепный, вот почему я готов рискнуть. — Ты просто заурядный хвастун. — Ты завидуешь. — Вовсе нет. Он завидовал. Тета получил слишком много внимания и похвал за свой безумный поступок в Каскаде Медузы. Кощей тоже восхищался им, но чувство восторга что-то подтачивало, как жучок ел древесину этого старого нелепого здания. Он даже не знал, что на их планете можно найти деревенскую пастораль. Словно он совершал запрещенное путешествие во времени по истории Галлифрея, нарушая еще одно табу их цивилизации. Конечно, это была всего лишь иллюзия нарушения законов и предписаний, но он представил, что Время тоненько поет в его костях, а потом оно кричит, кричит и кричит, но он не слушает, подчиняя его своей воле… Тета сел у него между ног, положив руку на его живот. — Я буду смотреть в твои глаза, пока ты в моем сознании. — Зачарованность снова расплескалась в его чертах. — У тебя удивительные глаза. Кощей притворно небрежно пожал плечами, как будто ему было не привыкать к поклонению (он чувствовал приятную астению, он мог бы слушать, как Тета говорит подобные вещи целую вечность). — Они просто голубые. — Они цвета теплого льда, — сказал Тета так страстно, как будто открыл новый закон природы. — В других культурах это называется оксюмороном. Это форма парадокса. — Как лед может быть теплым? — Он заговорил с внезапным раздражением, для которого не было причин. Холодная, ядовитая искра пронзила тепло, наполнявшее его мгновение назад. Шум в голове взбурлился. — Это одно из проявлений твоего расстроенного ума! — Эй, из-за чего ты злишься? — Тета добродушно ткнул его кулаком в бок. — Это то же самое, что и в математике. — Нет, это не так. — Он приподнялся и стукнул его кулаком в живот почти по-настоящему. — В математике парадоксы — это явления, которые могут существовать на самом деле, но которым нет логических объяснений. Теплый лед не имеет логического объяснения и не может существовать. Почему ты всегда все выдумываешь? Ты просто хочешь казаться интереснее, чем ты есть на самом деле? — Иногда, — ответил Тета со спокойной улыбкой. — Но ты тоже все выдумываешь, мой дорогой зануда. Кощей рухнул обратно в колючую желтизну, измученный необъяснимой вспышкой ярости, которая так громко, так внезапно зашипела в его крови. Это была вина Тета Сигмы, решил он. Иногда мне кажется, что он специально выводит меня из себя. Солома набивалась в те места, где он предпочел бы никогда ее не чувствовать. Он хотел бы выразить свое неудовольствие подходящими словами, но в их языке таких слов не было. Он чувствовал себя все более не в ладах со своей родной планетой. — Что я выдумываю? — лениво произнес он. — Что у тебя болит голова. Довольно непритязательная выдумка, тебе не кажется, а? Кощей поджал губы и промолчал. — Не волнуйся, — Тета нарисовал пальцем бессмысленную закорючку в тени его подвздошной кости. — Я думаю, ты самый интересный в этом болоте, в котором мы барахтаемся. — Это очень низкая планка, — фыркнул Кощей. — Ты должен был ответить комплиментом на комплимент. — Обойдешься, — поддразнил его Кощей. Он начал замерзать, запах дыма снаружи не ослабевал. — Ты уверен, что нас здесь никто не найдет? — Нет, они приходят в этот дурацкий сарай только когда… — Он остановился и со смехом протянул руку к голове Кощея. — У тебя солома в волосах. Настоящий деревенский парень. Эй, знаешь, о чем я подумал? Ты знаешь, что я хочу сделать? Мой язык будет… В его голове так много мыслей, что он не может за ними уследить. Кощей сгреб его голову и притянул к своему лицу. Он на самом деле нарочно выводит меня из себя (нет, он просто такой, и он доставляет мне удовольствие, и он не отстает от скорости моего мышления, и мы живем на острие одной иглы, заточенной насилием, маленькие боги, маленькие животные). Он почувствовал, как кусок мяса между его ног набух и стал влажным. Если бы он носил женское лицо, он был бы еще более влажным. У него было бы больше отверстий для удовольствия, более чувствительные соски, другие реакции. Однажды он может попробовать это, он хочет попробовать, даже если они бесплодны и никогда не дадут жизнь. Возможно, так даже лучше. Он может истекать в меня столько, сколько мы захотим, не опасаясь последствий. Мне нравится чувствовать, как он пульсирует внутри меня, в этот момент он настолько беспомощен, что я мог бы убить его. О, милосердный Рассилон (был ли Рассилон милосерден?). Я на самом деле стал развратным и глубоко противоестественным, и мне это очень, очень нравится. — Почему бы тебе не закончить то, что ты начал? — Сказал он ему в глаза, добавляя немного ментального давления. — Они скоро начнут нас искать. А я хочу… Он не знал, как это называется. Снаружи зашелестел ветер, превратился в серебристую листву, превратился в небо, правая луна плеснула бронзой под его веки. Лоб боднул низ его живота, он стиснул зубы и кончил (теперь он знает, как это называется), а ветер все шелестел… Доктор выбрасывает их в реальность так внезапно и грубо, что Мастер физически отшатывается от него. Ускользнувший неосязаемый мир все еще доносится до него обрывками стонов, шелестом ветра, силуэтом скрюченной спины, струйками дыма в лицо. Он только что кончил там, его член все еще напряжен, во рту остывают вздохи. Глаза Доктора — две стены ужаса. Ах да, он забыл. Теперь он вспомнил; давно потускневшая для Мастера катастрофа (для него это никогда не было катастрофой), встроилась в пейзаж его разума, и Доктор явно шокирован. Цвет отхлынул от его кожи, на которой ярко выделяются веснушки, рот широко открыт, он потрясенно моргает, пытается и не может заговорить. Это настолько забавное зрелище, что Мастер решает не наказывать его за нарушенный контакт. Он отползает от Мастера, подбирает под себя ноги и трясет головой, расшвыривая вокруг себя тени. — Мы убили его, — произносит он с очень маленьким знаком вопроса. — Тогда, на берегу реки… Его дрожащий голос распадается на фрагменты. — Да, — громко отвечает Мастер, вбивая гвоздь в череп Доктора, чтобы тот не пытался ничего отрицать. — Камнем по голове. А потом мы сожгли его труп. И затем… Он делает иллюстративную паузу, ожидая, что Доктор скажет это сам. Доктор заманчиво дергается, как зверек, попавший в капкан, и Мастер смеется про себя, потому что в этом воплощении, в этом теле он смеется только над ужасными вещами. Доктор задыхается и тянется рукой к горлу, как в своем первом воплощении. Мастер очень терпелив, хотя и не так терпелив, как во время Войны, но он устает ждать, пока Доктор разберется в своих моральных принципах. — Давай, скажи это, — требует он. — Теперь ты не можешь лгать самому себе. Доктор прикусывает нижнюю губу, его грудь вздымается, он выглядит невероятно несчастным в своей внутренней дисгармонии, и Мастер испытывает смутный трепет желания. Больше всего на свете ему нравится причинять Доктору боль. — Мы… — Доктор тяжело сглатывает и снова тянется к горлу. — У нас был секс. — Наш первый раз в нашей золотой юности, — усмехается Мастер. — Мы втоптали цветок невинности в грязь, в буквальном смысле. Было грязно. Пахло горелой плотью, дымом и речной сыростью. Не самые типичные обстоятельства, но ты был полон энтузиазма. На следующий день я едва мог ходить. Доктор обнажает стиснутые зубы, зажмуривает до хруста глаза, бьет кулаком по полу и выкрикивает ругательство на языке, предназначенном для выражения самых ярких чувств (если Мастер не ошибается, это язык планеты-тюрьмы). У земной обезьяны буквально пошла бы кровь из ушей от ругани Доктора. Мастер почти впечатлен. Доктор поднимает на него затравленный мечущийся взгляд. Мастер пожимает плечами. — Я же говорил тебе. Ты был другим, когда был со мной. Никакого ханжества, утомительного чувства вины и клуба добрых дел. — Нет, — горячо возражает Доктор, придвигаясь к нему ближе. — Я чувствовал себя виноватым, я знаю это точно. — Ты ничего не помнишь. — Я почувствовал это в твоем воспоминании. И я знаю себя. — Правда? — ухмыляется Мастер. — А ты помнишь Кощея Бессмертного? Доктор озадаченно изгибает бровь. — Имя, которое ты выбрал? Конечно, я помню. — Киевскую Русь. Недоумение расписывает лицо Доктора всеми красками, и Мастер снова смеется. — Как это удобно, Доктор, не правда ли? Выбирать, что ты хочешь запомнить, а что предпочитаешь забыть. Ты хоть помнишь, как мы расстались на Галлифрее? Доктор моргает на него, растерянный и испуганный; потолок плывет над ними галлифрейской ржавчиной, и привычная застарелая ярость прожигает вены Мастера. — Ты помнишь, что произошло? — Он шипит, хватая Доктора за волосы. Доктор словно парализован. — Ты… — шепчет он. — Ты что-то сделал?.. Дикий хохот свободно расцветает в груди Мастера. Он трясет Доктора за волосы, не слыша его болезненный стон, не чувствуя, как его собственные глаза набухают слезами. — Ты, маленький ублюдок! Ты бросил меня! «Кощей, мы больше не можем строить совместные планы»! Ты бросил меня, и ты даже не помнишь, почему! Он тонет в гневе и видит, что Доктор захлебывается чувством вины, которое стало для него рефлексом, как для долбанной собаки Павлова. Вот почему он простил мне все мои грехи на Земле, вот почему он не позволил Мисси умереть, вот почему он освободил ее. Его главная эмоция — чувство вины. Не любовь. Никогда не любовь. Он пытается задушить Доктора, чувствуя под своими пальцами хрип. Он давит, давит и давит. Он не помнит, как оказывается на спине, его запястья крепко прижаты к черному матрасу, Доктор сжал его ноги коленями и шепчет, что ему жаль, ему так жаль… Доктор дышит теплом ему в лицо, прижимается лбом к его лбу, пытается успокоить его, пытается сделать так, чтобы ему стало лучше, как будто он, блядь, настоящий доктор, и Мастер внезапно ощущает пустоту, которая старше его самого. Он перестает сопротивляться, смаргивает влагу с ресниц и поднимает взгляд на фальшивое галлифрейское небо. Он с самого начала знал, что это цугцванг. В какие бы игры они ни играли, все заканчивается одинаково. Его положение всегда ухудшается. — Я бы сделал это снова, — вдруг говорит Доктор, стальная хватка его пальцев на запястьях Мастера ослабевает. — Я бы снова убил его ради тебя, — говорит он смертельно серьезным тоном, и темный огонь в его глазах кажется очень древним. — И я устал, я невероятно устал терять тебя. Тебе не кажется, что с нас хватит за две тысячи лет? Доктор выпустил его руки и склонил голову к плечу. Оранжевый свет плеснул на скулы. Пауза, и пересохший голос Мастера заскрежетал. — Мне не две тысячи лет. — Я даже не знаю, сколько тебе лет. — Я тоже. — Я помню, когда у тебя день рождения. — Я не помню твой, — повторил свою ложь Мастер. — Лжец, — ухмыльнулся Доктор, перекинул ногу через его колени и лег рядом с ним. — Я тоже всегда знаю, когда ты мне врешь. Он нащупал руку Мастера и скрутил их пальцы вместе. — Ты ничего обо мне не знаешь, — ответил Мастер с усталостью, но уже не с пустотой. В нем что-то теплилось. — Мы встречаемся раз в миллиард лет. Ну и вообще, отпустило, хотя он не убил Доктора. Доктор лежал рядом с ним, чего не случалось уже очень давно. — Мы можем это изменить, — Доктор поднес его руку к губам и поцеловал. — Ты можешь перестать убивать меня? — Вряд ли. — Ты можешь хотя бы попытаться? Тепло его прикосновения медленно пульсировало на коже Мастера. Он все еще смотрел в потолок. — Скажи мне что-нибудь честное, — произнес он просьбу или требование, он еще не понял. Доктор перевернулся на бок, упершись коленями в бедро Мастера. — Я боюсь того, что я готов сделать для тебя, — сказал он. — Билл умерла из-за этого, и я не знаю, сколько еще людей. И я бы все равно сделал это снова. Я бы придумал что-нибудь поумнее, постарался избежать рисков. Но я бы сделал это. — Почему? — Ты другой. — Другой в каком смысле? — Я не знаю, — Доктор прижался щекой к его руке. — Никогда не знал. Мастер повернулся к нему лицом. — Ты помнишь, кто из нас убил его, Доктор? Кто ударил его камнем? Я никогда не мог вспомнить этого. Каждый раз появляются какие-то черно-белые помехи. Лоб Доктора исчертили задумчивые морщинки. Он пожал плечами. — Разве это имеет значение? Мы сделали это вместе. Соучастники преступления. Мастер положил руку ему на затылок. Губы Доктора приоткрылись, они качнулись навстречу друг другу, и Мастер скользнул языком ему в рот. Они столкнулись еще раз и разъединились. Доктор — одно сплошное дыхание. — Как в первый раз, — слегка усмехнулся Мастер. — Похоже на то, — хрипло прошептал Доктор, его пальцы переползли на плечо Мастера. — Можно мне еще? Пожалуйста. Его мольба и открытая потребность, его готовность по-прежнему повиноваться отправили разряд вожделения в пах. Его член снова напрягся. Он теснее прижался к Доктору — грудью, животом и коленями, проскреб ногтями его скальп. — Мои поцелуи или мои воспоминания? — Я должен выбрать? — Что, если да? Доктор потер глаз, замаскировав пальцами половину лица. — Не могу выбрать. Мне нужно все. Мастер тихо рассмеялся. — Ты такой жадный? — Безумно жадный, — кивнул Доктор. — Мне нужно все, что есть в тебе. — И что ты дашь мне взамен? — Все, что есть во мне, — ответил Доктор с серьезной улыбкой. Его рука легла на шею Мастера. — Просто будь со мной. Это все, чего я хочу. У реальности — свойство бредового сна. Проекции интерференционных картин. Она не нарисованная, но он словно бы грезит наяву. Все галактики скатались в трубу, сейчас произойдет Большое сжатие и они исчезнут. Он больно ущипнул Доктора за предплечье. — Ой! — Доктор воскликнул. — Зачем ты это сделал? Мастер прижался лбом к его лбу и поцеловал его рот. Нежный стон Доктора в его губы превратился в шум ветра, тягавшего толстые лапы больших темных елей в древнем лесу, отрясая снег. В густой траве мелькнула заячья шкура, начавшая меняться к зиме. С ветви соскользнула птичья тень. Гром катился по горизонту, заставляя землю дрожать. В утином гнезде на озере раскололись тонкие скорлупки яиц. Воронье кружило в сизом небе, и карканье разлеталось по всем краям мерзлой земли, вызывая у людей суеверный ужас. Он тестирует новое устройство для усиления звука до невообразимых высот, пытаясь заглушить барабанный бой, который разрывает его череп в этот день.