Воздушные Замки: Неправильный принц

Он немного помолчал — видимо, собираясь с мыслями, а может, просто не зная, с чего начать. — Меня зовут Сирил Линдайл, и я был наследником древнего и уважаемого магического рода. Меня действительно называли «восходящей звездой Академии»: я закончил несколько её курсов экстерном и был не просто одним из лучших учеников — я был лучшим. На меня равнялись, меня ставили в пример, моим мнением интересовались преподаватели, мне было дозволено участвовать в самых сложных закрытых экспериментах Академии. И всё это — в неполные шестнадцать лет. Мне прочили головокружительную карьеру, передо мной было открыто множество путей… Но я выбрал самый глупый. Алёна слушала его, не перебивая. — При Академии существует также школа жрецов Богини, и неподалёку от неё расположен священный источник, в водах которого проводится один из главных жреческих обрядов. Вокруг этого источника всегда ходило множество слухов, и самым интересным был тот, что обещал бессмертие магу, который сможет окунуться в него. Конечно, многие пытались, но выдержать огромный всплеск магии не мог никто, постоянно происходили несчастные случаи со смертельным исходом, и в конце концов доступ к источнику закрыли. Приближаться к нему теперь было строго запрещено, лишь жрецы Богини имели право подходить к этим опасным водам, да и то при определённых обстоятельствах. Конечно, меня влекла древняя легенда, обещающая бессмертие, и я, будучи самонадеянным юнцом, был уверен, что моя огромная магическая сила запросто справится с испытанием божественных вод. Однако, всё же я не был настолько глуп, чтобы пытаться силой прорваться сквозь охрану. Действовать нужно было тоньше: я решил втереться в доверие жрецов и принять участие в следующем обряде, который должен был проводиться совсем скоро, а потом просто «случайно» аккуратно оступиться и обмакнуть в источник хотя бы одну ногу. Суть обряда в следующем. Как я уже говорил, Богиня не может напрямую присутствовать в человеческом мире, но она хочет понимать людей. И для этого ей нужны… Наверное, «жертвы» прозвучит слишком грубо, но суть примерно такова. Ей нужны человеческие сознания, которые сольются с ней и сделают её понимание людей более глубоким. Примерно раз в сто лет в стране рождается несколько девочек, отмеченных знаком Богини, и все они отдаются на воспитание в школу жрецов, где их с раннего детства готовят к тому, что они должны будут в пятнадцать лет ступить в Источник и слиться с его водами, став частью разума Богини. Им даже имя всем дают одинаковое, имя Богини — Амальтея. Носить они его имеют право до самой смерти, даже если не были в конечном итоге выбраны для ритуала. Родители могут не согласиться отдать ребёнка, но обычно хотя бы кто-то один соглашается, особенно если девочка родилась в бедной семье или в семье потомственных магов, для которых подобное считается великой честью. В тот год в школе жрецов находилось целых пять таких девушек, и только одну должны были выбрать для слияния со священными водами. Я познакомился с несколькими из них, с одной даже завязалось что-то вроде дружбы. Мне нужна была не она сама, а лишь доверие её наставников, но постепенно я начал привязываться к ней… Наверное, даже был немного влюблён, как это свойственно юности. Я ласково звал её Тея, и ей это нравилось. Она была немного робкой и очень живой, интересовалась моими рассказами о мире, о магии, и, несмотря на заложенные с детства устои, не очень хотела сливаться с Богиней, даже боялась этого. Из-за такого её поведения я был уверен, что её не выберут, и мы сможем продолжать общаться дальше… Но всё случилось совсем не так, как я предполагал. Именно Тея стала той, кому суждено было потерять себя и обрести божественное бессмертие. Именно на неё пал выбор Богини. И я забыл о своих планах. Я думал лишь о том, как спасти её. Я узнал обо всём слишком поздно, лишь во время самого ритуала, и мог только кусать локти от бессилия что-либо изменить. Я ведь даже не попрощался с Теей… Я добился своего, мне всё удалось, я стоял в двух шагах от неё — и ничего не мог сделать. Ничего. В отчаянии, в самый последний момент я бросился к ней — бросился прямо в воду, забыв о том, чем мне это грозит. Но она исчезла раньше, и я позорно упал прямо в источник, погрузившись с головой… В этот момент я услышал Голос. Голос, который обещал мне вожделенное бессмертие, одновременно проклиная: моя жизнь остановится на этом дне, я не смогу иметь детей, и все будут сторониться меня, пока я не заслужу прощение. Браслеты на меня надели позже. Естественно, прерывание такого ритуала было серьёзным преступлением, поэтому меня судили и надели эти ограничители, показывающие всем, что я преступник. Я лишился магии, а вместе с ней и всего, что имел: из Академии меня исключили, отец лишил меня наследства и прогнал из дома, крича, что я опозорил весь род. Всё, чем владели Линдайлы, позже отошло боковой ветви, каким-то нашим родственникам с похожей фамилией — Линтен. Так называется город, рядом с которым находится наше родовое имение. Говорят, один из Линдайлов когда-то заделал там бастарда и великодушно подарил ему дворянство и вот такую фамилию… Я не сразу понял, что именно со мной произошло. Мне недавно исполнилось шестнадцать, я был здоров и самоуверен, и слова о том, что моя жизнь остановилась на том дне, всерьёз не воспринял. Гораздо больше меня занимало то, что дальше делать в сложившейся ситуации: матушка в слезах дала мне денег и собрала в дорогу, но я не знал, куда мне идти. Мне хотелось оказаться где-то далеко, там, где никто меня не знает, где не станут тыкать в меня пальцем. Порталами и пешком я отправился на юг, почти к самой границе с Шаах-Дагом, по дороге у меня украли деньги, пару раз избили (я привык во всём полагаться на магию и не мог даже толком дать сдачи), в итоге я оказался в каком-то небольшом южном городе, где ко мне пристала группа пьяных мужчин, пытаясь затащить в переулок с весьма мерзкими намерениями. Спасла меня хозяйка борделя, наорав на них и заявив, что я у неё работаю. Накормив и рассмотрев меня, она и вправду предложила мне работу: в браслетах у меня было очень мало шансов устроиться хотя бы куда-нибудь, а с моей внешностью я, по её словам, мог за год накопить достаточно денег, чтобы открыть какое-нибудь своё дело. Когда я попытался отказаться, она сказала: «Иди, но никто не гарантирует, что твоё изувеченное тело не найдут завтра в канаве. Эти парни редко отказываются от того, на что положили глаз». Я тогда ещё не очень-то верил в своё бессмертие, да и вариантов у меня практически не было, поэтому я остался. Мы заключили контракт на год, но проработал я там около семи месяцев… Меня выкупила одна очень хорошая женщина, вдова недавно почившего графа. Она не была клиентом: по её словам, она просто часто видела меня на крыльце борделя, на рынке или в цветочной лавке, и не могла понять, что такой, как я, забыл в доме удовольствий. Она зашла и предложила мне переехать в её имение, но только если я сам на это согласен. Конечно, я согласился: дама была ещё молода, хороша собой и явно очень добра — лучше уж быть игрушкой такой приятной лайолы, чем каждую ночь обслуживать клиентов. Как видишь, на тот момент я пал достаточно низко, чтобы ни в грош не ставить свою жизнь: я был морально сломлен и ничего хорошего от своего будущего не ждал. Оказалось, что графиня Эртон смертельно больна. Когда я в первую ночь зашёл в её спальню, чтобы предложить себя, она рассмеялась и велела мне идти спать: её измученное болезнью тело давно не желало плотских удовольствий, а даже если бы и желало, она хотела дать мне свободу, а не новое рабство. Меня очень тронули её слова, и я, перед тем как уйти, ненадолго остался с ней, просто сидя рядом и беседуя о прочитанных книгах. Оказалось, между нами было много общего, нам нравились одни и те же произведения, и она попросила приходить к ней ещё. Так мы и разговаривали вечерами, перед её отходом ко сну — иногда я оставался на всю ночь, просто держа её за руку. Я стал считать её кем-то вроде любимой старшей сестры, и она относилась ко мне так же — как к дорогому младшему брату. Если бы не её болезнь, я был бы бесконечно счастлив… Но времени у неё оставалось совсем немного, и я ничем не мог помочь. Днём я помогал слугам по работе в поместье, пытаясь быть полезным хоть чем-то. Мы очень сдружились с управляющим, он оценил мой ум и образованность, и я часто помогал ему с ведением счетов и управлением прилегающими землями. Но в основном на меня поглядывали косо и сторонились: своё дело делали браслеты, к тому же, все считали меня любовником графини Мираэлы. Когда всё стало совсем плохо, когда стало понятно, что она умирает, и никакие зелья не могут облегчить её боль… Я до последнего сидел рядом с ней и держал её за руку. Тогда я впервые преодолел силу ограничителей, я использовал всю магию, какую мог из себя выжать, просто чтобы она ушла спокойно, без боли. Я погрузил её в магический сон и поддерживал его, пока она не вздохнула в последний раз. После этого я упал без сознания — мои руки были прожжены почти до костей. Две недели я провалялся в лихорадке, и за мной ухаживал только старый управляющий. Когда я пришёл в себя, он поведал мне, что завещание графини огласили, и по нему всё, что она имеет, отходит мне, как и фамилия Эртон. А ещё у неё было для меня письмо… Я до сих пор ношу его с собой и помню каждое слово. В нём говорилось о том, как она счастлива была провести последние дни рядом со мной, и как ей жаль, что она смогла подарить мне так мало своего времени. Она предполагала, что её дальние родственники будут пытаться оспорить завещание, и я могу уступить им часть земель, но не более того. Они никак не участвовали в её жизни, ничем не помогали и даже ни разу не навестили, узнав о болезни — об этом всем напомнил управляющий, добавив также, что я помогал покойной графине в её последние часы. В итоге что-то они себе всё же урвали, но немного. После смерти графини я не смог оставаться в доме, где всё напоминало мне о днях, когда я был так счастлив, и о том, что этого счастья у меня больше никогда не будет. Осознав, что я хоть и через адскую боль, но всё же худо-бедно могу пользоваться магией, я оставил поместье на управляющего (оно и по сей день управляется его семьёй) и отправился странствовать, зачаровывая вещи и продавая их тем, кому было плевать на мои браслеты. Я всё ещё старался держаться подальше от мест, где когда-то жил, от Академии и от столицы, где обо мне ходили всяческие слухи, но иногда меня всё же узнавали. Шли годы, я становился всё искуснее в мастерстве артефактора, и моя жизнь стала казаться мне даже вполне сносной. Иногда я навещал своё поместье, управляющего и его семью, но графом Эртоном я всегда был лишь на бумаге. Через какое-то время я заметил, что совсем не меняюсь. У меня так и не появилась растительность на лице, в телосложении изменилось только то, что я худо-бедно накачал мускулы — без магии мне пришлось совершенствовать навыки рукопашного боя, чтобы постоять за себя. В то же время я начал тренировать и навыки мечника, время от времени участвуя в уличных боях на деревянных мечах. Мне это просто нравилось и помогало чувствовать себя менее неполноценным. Прошло ещё десять лет, а я всё так же выглядел на шестнадцать. И тогда я понял: моё время действительно остановилось на том дне. Я взрослел морально, но моё тело оставалось телом подростка — это отчасти мешало мне чувствовать себя полноценным взрослым. Иногда я до сих пор на что-то могу реагировать так, как отреагировал бы очень юный человек — думаю, сказывается именно влияние моего тела. — Гормоны, — кивнула Алёна. — Они здорово могут иногда влиять на мозг. — Примерно в то время, когда я ушёл из поместья Эртонов, передо мной впервые появилась книга с заданиями. Сначала я очень удивился и не совсем понял, для чего она… Да и задания поначалу были странными, вроде: «Собрать десять цветов горелистника в полнолуние». Постепенно они становились ещё страннее и много сложнее: так однажды я получил приказ прибыть ко двору Наместника и вступить в ряды регулярной армии. Я воевал на границе с Рианной и провёл в армии пять лет — мои тренировки с мечом, хоть и деревянным, сослужили неплохую службу, и настоящий меч я освоил быстро. В армии никто не смотрел на мои браслеты, мне можно было носить оружие — в целом, это было неплохое время… Я даже стал кем-то вроде героя, меня по-своему любили, особенно молодёжь, так как я, будучи офицером, выглядел их ровесником или даже младше. По-моему, до сих пор в армии ходят байки о капрале Эртоне, и его никак не связывают с магом-отступником Сирилом Линдайлом. — Как ни посмотри — со всех сторон легендарная личность, — хихикнула Алёна. — Кроме того, что я не старел, я заметил, что на мне стали очень плохо заживать даже мелкие царапины. Сначала я не придавал этому значения, но, видимо, это была ещё одна часть моего наказания. Поэтому я стал постоянно носить с собой зелья регенерации. — Так сколько тебе лет? — с любопытством спросила девушка. Сирил вздохнул. — Уже двести пятьдесят семь лет как мне шестнадцать. То есть… — Двести семьдесят три, — ахнула Алёна. Повисло неловкое молчание. — Ну… Я говорил, что старше, чем выгляжу. — Я даже представить себе не могла, насколько. — Вот… Теперь ты всё знаешь, — сказал Сирил. — И всё ещё хочу быть твоим другом, — Алёна пожала плечами и обняла его, положив голову ему на плечо. — Что, по-твоему, должно было меня смертельно испугать и оттолкнуть? Возраст или работа в борделе? — И то, и другое, — пробормотал Сирил, зарываясь пальцами в её волосы. — Признаюсь, я шокирована. Очень шокирована. Но… Ты не стал для меня кем-то другим, когда я узнала. Да, я не могу сказать, что одобряю работу в борделе, но у тебя всё-таки была безвыходная ситуация. — Я мог отказаться. Мог, в конце концов, гордо предпочесть смерть бесчестью… Тем более, я всё равно не умер бы. — Ты что, проверял? — Дважды. Алёна вздрогнула, когда поняла, что это означало — он пытался покончить с собой. — Я тогда был ещё относительно молод, и моя жизнь казалась мне отвратительной. Я сам себе казался отвратительным… Не буду вдаваться в подробности, но эти попытки окончились лишь долгими мучениями, а смерть так и не пришла. Тогда я решил жить дальше — просто жить, как живётся. — И ты помнишь… Все эти двести семьдесят три года? — Конечно нет. Моя память избирательна — я запоминаю только то, что важно. Пришлось долго этому учиться, иначе в памяти остаются какие-то случайные события, которые мозг посчитал запоминающимися, а необходимая информация может бесследно стереться… Хотя первые годы своего бессмертия я помню особенно ярко и во всех деталях. Без сокращений. Его голос звучал так, будто он не хотел бы помнить всего, и Алёна подумала, что он говорит о борделе. — Было очень плохо?.. — спросила она. Сирил понял. — Мерзко. Нет, не все клиенты были мерзкими, был даже один странный тип, который настолько боготворил моё тело, что платил только за возможность смотреть и слегка касаться. — Это тоже по-своему мерзко, — скривилась Алёна. — Но всё же лучше, чем… всё остальное. Только, прошу… Надеюсь, ты поймёшь, если я попрошу никому об этом не рассказывать? Из ныне живущих мало кто знает об этой странице моего прошлого — точнее, только ты и Тавиэль. — Спасибо, что поделился со мной этим. Конечно, я не расскажу. — Были и хорошие моменты. Хозяйка борделя, Мелисандра, была по-своему неплохой женщиной. Она часто посылала меня в город — то за покупками, то за цветами… Просто чтобы я прогулялся. Я чувствовал себя птицей в клетке, и она это понимала. Алёна живо представила себе это: Сирил, стоящий на крыльце и смотрящий в небо, мечтая улететь прочь вместе с птицами. Сирил, улыбающийся старушкам на рынке. Сирил, подносящий к лицу букет незабудок — сам такой же нежный и прекрасный, как цветок. Совсем юный, наивный, ещё без этой пронзительной жесткости во взгляде. — Что из нашего путешествия ты запомнишь? — спросила она. — Всё, — не колеблясь, ответил Сирил. — Даже то, что мы вчера ели на завтрак? — Это был омлет с сосисками, овсянка и кофе. И ты сказала, что кофе никуда не годится. Алёна чувствовала, как сердце переполняется нежностью. Ей никогда так прямо не говорили, что она важна. Хотелось как-то отплатить, сделать в ответ что-то хорошее для этого человека, но что она может? Не в её силах снять с него браслеты или избавить от вынужденного бессмертия. Даже дружба вряд ли станет для него даром, а не проклятием… Он не хочет ранить себя связями с людьми, которых всё равно потеряет — и его можно понять. — Я бы хотела видеть тебя хотя бы иногда, — робко сказала она. — Ха, я и не ожидал, что ты после моего рассказа резко скажешь: «Нет, я передумала, и дружить с тобой не хочу», — усмехнулся Сирил. — Но у тебя всегда будет возможность свести общение на нет, если захочешь. Я не смогу остаться с тобой в столице — прости, но там в меня действительно на каждом углу будут тыкать пальцем, и мне там будет плохо. — Понимаю… — Но я могу приезжать иногда. Проверять, как ты. Мы сможем видеться и проводить вместе время, если ты этого захочешь. «И с каждым разом я буду становиться старше и старше, а он останется шестнадцатилетним, — с горечью подумала Алёна. — Как Питер Пэн и Венди… А потом однажды он приедет, чтобы узнать, что меня уже и вовсе на свете нет. Стоит ли взваливать на него такую ношу?» — Только если этого хочешь и ты, — тихо сказала она. — Мне хотелось бы. Я очень редко встречаю кого-то, кто согласен принять меня со всем багажом того, что идёт в комплекте. Даже если ты потом передумаешь, я хотел бы попробовать. — Спасибо, — прошептала Алёна, теснее прижимаясь к нему. — Не хочу портить романтическую атмосферу, но если мы вот так попытаемся заснуть, то оба опять не выспимся. Кровать узковата. — Ладно, пойду тогда на свою, — она нехотя встала. — Постой, я не это хотел сказать. Может, просто кровати сдвинем? Так мы будем рядом, но спать будет удобно, — мягко сказал он, тоже поднимаясь. — Никогда не знаешь, чего от тебя ожидать, — рассмеялась Алёна. — Ну давай, если они к полу не прикручены. Взявшись за кровать Алёны с двух сторон, они переставили её вплотную к кровати Сирила и снова легли. В темноте Сирил нашёл её руку, и так, держась за руки, они и заснули. Логично было бы после всего этого увидеть во сне Сирила, но Алёне снилось другое: родной город, башни Москва-Сити, орущий на неё начальник, холодный взгляд Лёши, сообщающего о том, что ей пора искать себе жильё. «Ты теперь неликвид», — бездушные, но правдивые слова. Всё, что говорил Сирил, все его обещания счастливой жизни в столице — всё разбивалось об это. У неё никогда не будет детей. Кому она такая нужна? Ни там, ни здесь — в этом их миры наверняка одинаковы. Можно, конечно, просто не говорить… Но ведь ничем хорошим это не закончится, верно? «Ладно, остаётся ещё вариант с уходом в монастырь, — мрачно подумала она, проснувшись рано утром. — Или, может, у них тут бесплодие магией лечится? Надо будет спросить…» Но ни утром, ни после, днём, когда Сирил рассказывал ей о тонкостях жизни при дворе, задать этот вопрос она так и не решилась. Как и в «прошлой жизни», когда она всё оттягивала и оттягивала момент признания, так и сейчас Алёна не могла найти в себе сил заговорить о собственном изъяне. Сирил доверил ей всё, даже очень личные и очень постыдные моменты своего прошлого, а она… «Я скажу, но как-нибудь потом, — всегда было проще отложить неприятное на потом. — Сейчас у меня другие заботы». Там, за аркой портала в Эйхене, её ждало будущее. Каким оно будет? В Альмерию они прибыли около шести вечера, и Сирил предложил отложить визит к Наместнику на утро. Он выполнил обещание, показав свою любимую кофейню, потом ещё одну, потом затащил Алёну на колокольню, с которой был виден почти весь вечерний город, и наконец они остановились в гостинице — одной из тех, где были самые настоящие ванны в номерах. На этот раз они сняли комнату с одной кроватью и сначала по очереди искупались, потом долго болтали и обнимались, сидя на постели, и Алёне совершенно не хотелось, чтобы наступал следующий день. — Это наша последняя ночь вместе, — лукаво улыбнулся Сирил. — Может быть, тебе хочется чего-то особенного? — На что ты намекаешь? — притворно возмутилась Алёна. — На что хочешь. — Тогда… Пожалуй, я бы не отказалась от массажа. Не слишком наглое желание? — Да нет. Снимай рубашку, будет тебе массаж. Он отвернулся, и Алёна, раздевшись, легла на живот. Руки Сирила осторожно размяли её плечи, затем сжались крепче, и она невольно застонала. И ещё раз. И ещё. — Слушай, если ты будешь так стонать, про нас подумают… — Ну и пусть думают. Ещё, пожалуйста! — Хорошо, но тогда и я потом тоже хочу. — Обязательно. Через какое-то время они поменялись местами, и Алёна очень старалась вырвать из Сирила стон удовольствия, но тот стоически молчал, и она даже немного обиделась, но всё равно продолжала массировать его плечи и спину, пока у неё совсем не устали руки. — Тебе хоть чуточку понравилось? — Очень. — А чего молчал? — Просто я очень хорошо себя контролирую, — Сирил пожал плечами. Алёна поймала себя на том, что ей хочется поцеловать его между лопаток, но не решилась этого сделать. Они и так уже были слишком, до неприличия, близки. В их объятиях не было ничего непристойного, но… Алёна чувствовала, что грань, которую не стоит переходить друзьям, проходит где-то совсем рядом. Достаточно одного неверного движения, одной слишком чувственной ласки — и кому-то из них, а то и обоим, сорвёт крышу. «Хотя, может быть, я надумываю, — подумала она, ложась рядом с ним и чувствуя, как его тёплые тонкие руки слегка приобнимают её. — Всё же, наверное, он не смотрит на меня как на женщину. Да и я на него… Ну, почти…» Раньше она просто отстранённо отмечала, что Сирил красивый парень. Теперь же в каждой его черте, в каждом изгибе тела она видела что-то родное, невыразимо притягательное, бесконечно драгоценное. Он больше не был для неё статуэткой в витрине — особенно теперь, когда она знала, сколько ему на самом деле лет. Конечно, это немного пугало. Двести семьдесят три… Сложно было представить такое количество лет, сложно было понять, что чувствует человек, проживший так долго. Даже если, по словам Сирила, какая-то часть него до сих пор остаётся подростком. Она засыпала, и ей хотелось запомнить каждый момент, каждое прикосновение, каждый взгляд его нереально синих пронзительных глаз. Что будет дальше? Неизвестность. Новые встречи, новые люди, новые события. Скоро память об их маленьком путешествии померкнет, станет лишь частью огромного пласта воспоминаний о прошлом. Действительно ли он будет приезжать, чтобы навестить её, или это всего лишь маленькая ложь во благо? Она этого не знала. Новый день сулил начало новой жизни, к которой она не слишком-то стремилась, но которой должна была попробовать хотя бы дать шанс. А время всё расставит по своим местам.