Что бы ни принесло утро

Сны приходят в ночь, когда Джеймс встречает сэра Джона Франклина. Конечно, тогда он этого не осознаёт и не фиксирует. Он приходит к выводу лишь много позже, в безжизненной арктической пустыне, где только завывающий ветер мог бы спеть утешительную колыбельную. Это легко определить, потому что сны Джеймса всегда были яркими и насыщенными, настоящими приключениями, полными поворотов и интриг - настолько, что ещё на Дальнем Востоке он стал рассказывать Данди свои сны каждое утро, чтобы развлечь его. Конечно, он немного приукрашивал их - ну, естественно! - но ему не было нужды выдумывать сюжеты, когда его спящее «я» само придумывало такие чудесные сценарии. В тот день, когда он встретил сэра Джона, ему ничего не снилось. Вернее, сон был, но в нём ничего не происходило: он слышал звуки, но зрение оставалось мутным, размытым, всё было бело, как в самую лютую метель. Когда он отправляется в экспедицию, тот же сон возвращается снова, сначала раз в две недели, потом раз в неделю, потом раз в несколько дней. С тревогой, по мере того как размытость становится всё меньше, он может разглядеть сэра Джона в том, что кажется маскарадным костюмом. - Может, ты в него влюбился? - поддразнивает Данди, и Джеймс затыкает себе уши, чтобы заставить его замолчать. Вскоре после того, как они вступают в поистине негостеприимную часть своего путешествия в Арктике, мистер Хор в две склянки стучит в его дверь и сообщает, что капитан просит его явиться. Джеймс смотрит на себя в зеркало, поправляет волосы, застёгивает жилет и заходит в кают-компанию. - Вы звали меня, сэр? Сэр Джон поднимает на него глаза от своей книги. Он одет не полностью, сняв капитанский китель и оставшись в белом жилете, очевидно, расслабляясь перед сном. На столе стоит чашка с дымящимся чаем, а на коленях у него спит корабельный кот. Джеймс улыбается, удивляясь умиротворённости этой сцены: Сэр Джон держится как джентльмен в своём поместье, в равной степени царственно и уютно. - А. Да, Джеймс. В этом долгом плавании нам предстоит провести значительное количество времени вместе. Думаю, в наших интересах стать добрыми друзьями. Вы согласны? - Конечно, сэр. Я не желал бы ничего большего. У Джеймса причудливый талант заглядывать в сердца людей, развившийся по необходимости, как у нежеланного ребёнка, переполненного амбициями - бесценными для продвижения по общественной лестнице, которая иначе была бы для него недоступна. Если он даёт людям то, чего они желают, они обычно с готовностью предлагают взамен всё, что нужно Джеймсу. Поэтому он научился идти на многое, чтобы угодить окружающим его лицам: если для этого приходится лгать, упускать мелкие детали или даже немного унижаться, он делает это, не испытывая при этом никаких особых чувств. Простая сделка. Джеймс мог бы стать великим торговцем, если бы не выбрал Королевский флот. Но и здесь он достаточно полезен: именно это делает его отличным коммандером - знать, чего хотят или в чём нуждаются его подчинённые, будь то утешительное слово или строгий выговор. Конечно, это действует как для людей попроще, так и для более искушённых. Джеймс с первого же взгляда понял, что Левеконт разделяет его жажду бурных приключений. Барроу был неуклюжим глупцом, слишком увлекающимся мужчинами, - он был на волосок от катастрофы, поэтому Джеймс подружился с ним, ожидая, пока тот не сорвётся. Крозье... ну, одному Господу известно, чего хочет Крозье: женщин, которых он не может заполучить, желая, чтобы те отчаянно боролись за него с его же собственными демонами - или чтобы в отсутствие этих дам его оставляли в покое, вариться в собственном кислом соку - Боже, какой же он невыносимый. Когда сэр Джон смотрит на него таким взглядом и предлагает сесть рядом, Джеймс угадывает глубокую потребность в слушателе, в чьей-то беспрекословной преданности и восхищении. Это достаточно легко обеспечить. Джеймс садится рядом с ним и улыбается. Сэр Джон спрашивает: - Хороший ли вы чтец? - Полагаю, неплохой. Но я уже давно не читал для слушателей. По правде говоря, с самого детства. Его «тётушка» любила, чтобы ей читали, и в этой роли предпочитала Джеймса Уильяму, своему собственному сыну. - Что ж, у вас достаточно приятный голос. Может, попробуем сегодня вечером? - Да, если пожелаете. - Конечно, мы можем разнообразить наши развлечения от вечера к вечеру. Я нахожу, что мне нравится ваша манера вести беседу, так что в большинстве этого будет достаточно. А играете ли вы в шахматы? Или в карты? - Да, сэр. - Джеймс ухмыльнулся, с некоторым наигранным удовольствием: - Но должен предупредить вас, что я потрясающе играю и в то, и в другое. Мы можем поссориться, и наша зарождающаяся дружба оборвётся. Сэр Джон коротко рассмеялся. - Неужели? Остерегайтесь излишней самоуверенности, мой дорогой Джеймс. Ваше падение с небес будет куда более впечатляющим. - Нельзя упасть с небес, если уже пал, сэр, - парирует Джеймс и складывает руки на коленях. - Что мы будем читать сегодня вечером? - Почему бы нам не начать с Писания? Я не могу придумать более подходящей темы. Библия? Джеймс едва удерживается от гримасы. Как скучно. Он может навскидку назвать десятки произведений, которые он предпочёл бы прочитать, тем более вслух, но не стоит противоречить сэру Джону. Он встаёт, чтобы взять Библию с книжной полки, и с должным благоговением держит её, садясь обратно. - Вас интересуют какие-то конкретные отрывки? - спрашивает он. - Я очень люблю открывать Библию на, казалось бы, случайном месте и отталкиваться от него. Может быть, это немного неортодоксально, но я часто обнаруживал, что это применимо к любым конкретным проблемам, беспокоящим мой разум, и успокаивает мысли. Это неординарно. Даже слишком эзотерично. Но Джеймс принимает это. Кто знает, может быть, в конце концов он прочтёт Песнь Песней по этому методу. - Я надеюсь, что со временем вы станете доверять мне настолько, что сможете разделить со мной свои тяготы, - тепло говорит он и наугад открывает Библию. - Книга Судей, стих семнадцатый, - интонирует он. – «И был человек с горы Ефремовой, имя которому Михей». Глава рассказывает об идолопоклонстве, совсем не захватывающая, но голос Джеймса слегка дрогнул, когда он дошел до конкретного стиха: «И сказал ему Михей: живи у меня и будь мне отцом и священником, и я буду давать тебе десять шекелей серебра в год, и одежду, и пропитание твоё. И левит согласился жить с этим человеком, и юноша был для него как один из сыновей его». Это слишком необычно, чтобы быть совпадением. Он поднимает взгляд на сэра Джона. Капитан смотрит на него с предчувствием, с тоской, и он улыбается. Сын? Сэр Джон хочет видеть в нём сына? Впервые за долгое время Джеймс думает, что нашёл человека, которому не может дать того, чего тот желает. Он никому не сын. Он и не хочет быть ничьим сыном. Но он сжимает зубы и продолжает читать.

***

Как вообще должен вести себя сын? Джеймс сопровождает сэра Джона на корабле, слушает его, отпускает пару колкостей то там, то тут и принимает редкие выговоры с подобающе склонённой головой. Они вместе обедают, вместе наблюдают за льдом, вместе проводят все вечера, будь то наедине или с остальными офицерами. Это достаточно приятно, но Джеймс по-прежнему не стремится читать Библию вслух. Через некоторое время, мучительно долгое для такого обыкновения, он с опаской просит попробовать прочесть что-нибудь другое. - Что бы вы предпочли? - спрашивает сэр Джон, приподнимая бровь и попыхивая трубкой. Джеймсу так надоело Писание, что он охотно прочитал бы один из тех невыносимых романов, которыми восторгаются женщины у него на родине, с лихими джентльменами и трепетными героинями. Но он достаточно хорошо знает сэра Джона, чтобы понять, что тот не одобряет подобное чтение - и тем более ту грязную литературу, которую Джеймс приобрёл в своих путешествиях и которую он хранит под ключом на дне сундука. Он мысленно пересматривает публичную, более приятную книжную полку в своей каюте. - Как насчет «Комментариев Цезаря»? - предлагает он. - У меня есть хороший перевод. - У меня и у самого есть «Комментарии», но на латыни, - говорит сэр Джон, похоже, забавляясь. - Какой у вас перевод, Дункана? - Да, сэр. Мне принести его из каюты? - Некоторые находят перевод Дункана очень скучным. - Цезарь никогда не бывает скучным, - отвечает Джеймс более резко, чем намеревался. - Согласен. - Сэр Джон выглядит довольным. – А как у вас с латынью в последнее время, Джеймс? - Боюсь, совершенно непригодна для того, чтобы читать вам вслух. - Тогда давайте узнаем. Достаньте книгу со второй полки. - Вы ещё пожалеете об этом. - Джеймс поднимается, качая головой и борясь с желанием бросить на него пристальный взгляд. - Все мои учителя отчаялись исправить мне произношение. - Тогда мы будем работать над этим вместе. У нас есть уйма времени. Джеймс вздыхает, открывая книгу и оставаясь у книжной полки. «Gallia est omnis divisa in partes tres, quarum unam incolunt Belgae, aliam Aquitani, tertiam qui ipsorum lingua Celtae, nostra Galli appellantur», - усердно декламирует он и бросает взгляд на сэра Джона, который лишь снова, глядя на него, приподнимает бровь. - Ну что же вы? Продолжайте. Ободрённый, Джеймс возвращается к столу, продолжая читать: «Hi omnes lingua, institutis, legibus inter se differunt. Gallos ab Aquitanis Garumna flumen, a Belgis Matrona et Sequana dividit...» Не успевает он опомниться, как язык словно развязывается, и он читает уже около дюжины страниц, пока в тексте не наступает естественная пауза, связанная с переговорами с гельветийцами. Когда он поднимает взгляд, сэр Джон смотрит на него так пристально, что Джеймс слегка бледнеет. Один простой взгляд, и в нем просыпается знакомое напряжение - знакомое, но очень нежеланное. Сэр Джон никогда не смотрел на него так. Джеймс вообще никогда не видел, чтобы он так смотрел: с такой страстью во взгляде. Не выдержав, он закрывает книгу, что, похоже, выводит сэра Джона из состояния завороженности. Он откашливается и, кажется, возвращается к своему более цивильному облику. Джеймс опускает глаза. Он всё видел. Он понимает, что именно он увидел во взгляде сэра Джона, и не знает, что с этим теперь делать. - Не понимаю, о чём вы беспокоились, - говорит сэр Джон, и его тон как всегда ровен. - Ваша дикция несколько необычна, но у вас явный дар к языкам. - Спасибо, - говорит Джеймс, по-прежнему избегая его взгляда. - Вы говорите по-португальски, не так ли? Это заставляет Джеймса насторожиться. За свою карьеру ему не раз задавали этот вопрос, причём так часто, что теперь он уже не впадает в тихую панику от того, что его постыдный секрет будет раскрыт. Но он уже настолько взволнован, что это заставляет сердце подскочить. - Да, - признаётся он, стараясь не казаться слишком мрачным. - Это должно помочь, несомненно. Эти языки ведь очень похожи? Должен сказать, это было потрясающе. Может, латынь и мёртвый язык, но вы заставили её зазвучать... как живую. Такая пустая банальность заставила бы Джеймса внутренне закатить глаза ещё в начале вечера. Но из уст сэра Джона она приобретает совершенно новое значение: Джеймс принимает комплимент с потрясающим энтузиазмом. Возможно, им всё-таки стоит вернуться к Библии. Он не уверен, что сможет каждый вечер выносить подобное волнение и не зазнаваться. - Для меня она всегда была живой, - бесстрастно произносит он в конце концов. - Античность, то есть. В течение месяца или двух я даже подумывал о том, чтобы поступить в Кембридж, так сильно я любил латынь. Я рад, что отказался от этой идеи. - Как и я, если уж на то пошло! Сэр Джон издаёт короткий смешок. Он тянется к своей трубке, забытой на столе, но вместо того, чтобы снова зажечь её, лишь рассеянно вертит её в пальцах. И снова встречает взгляд Джеймса. - Ну, раз уж мы затронули эту тему, я поступил на флот, потому что мечтал увидеть чужие земли, завоевать их для нашей державы. - Он наклоняется вперёд, заговорщически понижая голос. - Никто не сказал мне, что большинство земель уже завоевано, что морская война невероятно утомительна или что я буду видеть внутренность корабля чаще, чем чужие земли. Джеймс улыбается, испытывая неожиданную симпатию к сэру Джону и тихим вечерам, которые они проводят вместе. Очевидно, где-то в ходе этого путешествия его удовольствие перестало быть притворным, направленным на извлечение выгоды, и стало совершенно искренним. - Но ведь обстановка нашего корабля не так уж плоха, не правда ли, сэр? - говорит он. - Нет, мой мальчик. Действительно, неплоха. Рука сэра Джона, большая и тёплая, накрывает его руку. Его мозолистый большой палец поглаживает костяшки пальцев Джеймса, как сэр Джон делал бы с маленьким ребёнком. Или с любовником. Джеймс ругает себя за неуместный спазм, который всё настойчивее пульсирует у него в паху. Позже, когда, раздевшись, ложится на койку, Джеймс засовывает руку в подштанники и поглаживает себя. Он мог бы продолжить. Сделать всё быстро и спать после этого лучше. Но не стоит. Только потому, что сэр Джон как-то странно на него посмотрел? Нет. Он не станет этого делать. Это было бы очень странно даже для него – а Господь знает, что у него была своя доля сомнительных чувственных приключений. Однако это уже выходит за все рамки, совершенно неприемлемый шаг. Но он хочет этого, как он сам себе признаётся, потому что старается быть честным хотя бы с самим собой, раз уж не может быть честным с другими. Он отдёргивает руку, громко вздыхает и изо всех сил старается заснуть. Когда ему это удается, ему снится сэр Джон. Наутро его бельё испачкано - верх нелепости.

***

- Что с того, что он видит в тебе сына? По крайней мере, он тебя любит, это всем видно. Почему тебя это так беспокоит? Левеконт сидит на полу каюты Джеймса, прислонившись спиной к койке, и ему приходится задирать голову, чтобы разговаривать с собеседником. По необходимости они разговаривают на тихих тонах, но это им не чуждо. Джеймс сидит на стуле, положив одну ногу на колено. Он качает головой. - Ты знаешь, почему, - угрюмо говорит он ему. Данди - единственный человек на корабле, который знает правду о его прошлом. Один из немногих в мире. - Я не знаю, каково быть сыном. Я никогда не был ничьим сыном. - Неужели надо понимать всё так буквально? Будь племянником. Что, по-твоему, от этого изменится? - Я же сказал тебе, не знаю. - Ты слишком много себе надумываешь. - Данди поднимается и подходит к Джеймсу. Его сапоги слишком шумно стучат по деревянному полу каюты. - Он всё ещё снится тебе? - Да. Теперь всё яснее. Он одет в римский костюм. Что-то вроде тоги. Данди хохочет, и Джеймс жалеет, что рассказал ему об этом. По крайней мере, он не признался ему, что и сам находится в этом сне, одетый как римлянин и играющий в шашки с сэром Джоном. В раздражении он отдёргивает голову, чтобы уклониться от насмешливого поглаживания по щеке. - Говорю тебе, единственный раз, когда я видел тебя таким обескураженным, это когда ты отчаянно добивался кузена губернатора в Пенанге, но получил отказ. Как его звали? - Бриквелл. И, чёрт подери, в конце концов я всё-таки уложил его в постель. И его, и его жену, и его брата. - Точно! Великолепная троица. Я это помню. - Левеконт смеётся громче, и Джеймсу хочется ударить его. - Ну, не отчаивайся пока. Я верю в тебя. Может быть, ты сможешь уложить в постель и сэра Джона. Джеймс гримасничает и очень громко выражает свое неодобрение. - Ради Бога, я не испытываю к нему желания. Это совсем не так. Возможно, для тебя это будет шоком, но не всё сводится к траху. - О-хо. «Не всё сводится к траху»? Поразительно. Ты нездоров? Может, позвать доктора Стэнли? - Ухмыляясь, Данди берёт его за подбородок, чтобы заставить посмотреть на себя. Джеймс отбивает его руку. - Хм... Ты хорошо играешь роль сына. Но представь, если бы сэр Джон узнал о размахе твоих грязных похождений на Дальнем Востоке. Он мог бы просто отругать тебя и перекинуть через колено, чтобы хорошенько выпороть. Джеймс, к своему ужасу, чувствует, как его лицо вдруг начинает пылать. Данди принимается хохотать так заливисто, что едва не впадает в истерику. - Замолчи сейчас же, или я сам тебя отлуплю! - Ха! Хотел бы я посмотреть, как ты это сделаешь. Джеймс набрасывается на него, чтобы заткнуть ему рот и немного потрепать. Но то ли он просчитался, то ли недооценил прыть Левеконта - в итоге он сшибает его на пол каюты с большим грохотом. Они смотрят друг на друга, одинаково потрясённые, но когда Данди пытается подняться, Джеймс цепляется за него и, забывшись, умудряется зажать его в игривый захват. Полустоя, они ударяются о стену каюты, а затем снова падают на пол. Данди опять разражается хохотом, уже задыхаясь, и ему удается поднести руку к лицу Джеймса, чтобы оттолкнуть его. Джеймс тоже начинает смеяться и не отпускает его. Но тут дверь каюты резко распахивается: входит сэр Джон, и по виду понятно, что он ничуть не находит происходящее забавным. Джеймс тут же отпускает Данди, и смех замирает на губах обоих. - Прошу прощения, сэр, - с досадой произносит Джеймс, поднимаясь на колени и простирая руки, чтобы успокоить его. - Мы просто шалили. - Такое поведение недопустимо для двух моих офицеров, - говорит сэр Джон. Его озадаченное выражение лица наводит ужас. - Что, если люди увидят вашу несдержанность? Встав на ноги, Джеймс протягивает руку Левеконту, помогая подняться. Оглянувшись на сэра Джона, он понял, что, к счастью, суматоха не привлекла других зрителей, хотя шум вполне могли услышать. Какая глупость. - Этого больше не повторится, сэр, - обещает он. - Надеюсь, что так, - говорит сэр Джон, по-прежнему выглядя глубоко уязвлённым. - Поговорим с вами наедине, Фицджеймс. Джеймс бросает взгляд на Данди, после чего следует за сэром Джоном в кают-компанию. Зря он это делает: хотя Левеконт выглядит вполне раскаявшимся, его взгляд всё равно полон веселья, которое удваивается при виде Джеймса, идущего слушать выговор, который ему устроит сэр Джон, - он никогда не позволит Джеймсу дослушать это до конца. Он взглядом заставляет Данди замолчать и закрывает за собой дверь кают-компании. Сэр Джон садится за свой стол и скрещивает руки на столе. Он не приглашает Джеймса сесть, как делает это каждый вечер, оставляя его стоять перед собой, как любого другого моряка. Это производит впечатление военного трибунала. Джеймс признаётся себе, что немного нервничает, но если природа не наделила его осторожностью, то наглостью - в избытке, поэтому он держит голову высоко поднятой и скрещивает руки за спиной с гораздо большим спокойствием, чем ощущает на самом деле. - Каковы ваши отношения с лейтенантом Левеконтом? - спрашивает сэр Джон. Вопрос настолько неожиданный, что Джеймс на мгновение не знает, как ответить. «Однажды у нас был домашний гепард» - не совсем подходит. Не подходит и «между Бомбеем и Кантоном нет ни одного борделя, который бы мы не посетили вместе». - Мы старые приятели, - говорит он. - Старинные друзья. Мы знакомы уже чуть больше шести лет. - Он хмурится, когда ему приходит в голову, что сэр Джон может намекать на какую-то неподобающую связь между ними. Он будет бороться до последнего мгновения, чтобы отрицать это, и когда он снова заговорит, в его голосе будет больше тепла: - Он несколько раз проливал кровь за меня, а я за него. Он мне как брат. Ради него я готов идти через льды к цивилизации, пешком, один, и я знаю, что он сделал бы то же самое для меня. Последняя фраза прозвучала мелодраматично, но Джеймс не жалеет об этом. Он выдерживает взгляд сэра Джона, непокорный, в меру возмущенный. Господи, как удачно, что он застал их только за шуточной дракой, а не за более пикантным занятием. Сэр Джон раскуривает свою трубку и делает несколько затяжек, задумчиво глядя на Джеймса. - Иногда, - говорит он совершенно серьезно, - морякам становится невыносимо тяжело проводить долгие месяцы в море без прискорбно греховных, но в остальном естественных развлечений, которые может предоставить дом терпимости, и они по необходимости прибегают к противоестественной замене этого досуга. Джеймс смотрит на него с немым ужасом. Неужели они действительно ведут этот разговор? Он не думал, что можно нагромоздить столько эвфемизмов в одном предложении, но сэр Джон доказал ему обратное. - Сэр, - говорит он, и тон его образцово добродетелен, - я знаю, о каких заменах вы говорите, и можете не сомневаться, что я считаю их мерзостью и буду самым энергичным образом осуждать любые намеки на подобное поведение в нашей экспедиции. Голова Данди, зарытая между его бёдер, - мерзость! Джеймс громко рассмеялся бы про себя, если бы ситуация была чуть менее ужасной. Сэр Джон, однако, выглядит вполне успокоенным, скорее даже испытавшим облегчение. - Хорошо! Отлично. Я рад услышать вашу позицию в этом деликатном вопросе. Простите, что вынуждаю вас затронуть столь неприличную тему, но физическая сторона того, что я наблюдал между вами, заставила меня задуматься. Я был бы очень огорчен, если бы мне пришлось наказать вас за подобный проступок. Джеймс чувствует неловкое волнение. Как наказать? Джеймс проклинает Данди за то, что тот вбил ему в голову такие мысли, потому что в мгновение ока он представляет себя на коленях у сэра Джона, обнажённого для порки. Ему каким-то образом удаётся изобразить раскаяние и ничуть не возбудиться, когда он говорит: - В этом нет никакой необходимости, сэр. Я прошу прощения, что вам пришлось стать свидетелем этих юношеских игрищ. Уверяю вас, наши разногласия могут перерасти в физические, но в остальном они невинны. Как это и бывает между братьями. Это ложь: в детстве они с Уильямом ни разу не дрались, играючи или всерьёз - а ведь они воспитывались вместе, несмотря на то что не были настоящими родственниками. Но даже в детстве Джеймс прекрасно понимал, какое место он занимает в обществе, - настолько хорошо, что ему и в голову не приходило ударить своего ненастоящего кузена. - Я понимаю. Но следите за своим поведением перед людьми. Мне не нужно напоминать, что вы - третий командир в моей экспедиции и не можете быть замечены резвящимся, как юнга, не так ли? - Нет, сэр. Не стоит напоминать. - Что ж, тогда будем считать вопрос закрытым. Сэр Джон заметно расслабляется и откидывается на спинку стула, раскуривая свою трубку. Джеймс, которого до сих пор не пригласили сесть, не может сделать то же самое. Благо, в дверь стучит мистер Бридженс, и он входит сразу же, как только капитан велит ему: плотник хочет поговорить с ним об остойчивости корабля. - Конечно, - говорит сэр Джон. - Идёте, Джеймс? Джеймс кивает и следует за ним, старательно избегая встречаться взглядом с Левеконтом, когда они проходят мимо него в коридоре.

***

Какой бы Бог ни был, он всё ещё наблюдает за ними в этой замёрзшей пустоши и имеет склонность насмехаться над Джеймсом. В следующий раз, когда они возвращаются к Библии, Джеймс останавливается на Песне Песней. Единственная книга, которая интересовала его, как мальчика с буйным воображением. Он не уверен, что сможет прочесть её сэру Джону и сохранить при этом спокойное выражение лица. «Песнь Соломона», - предупреждает он и, когда сэр Джон не высказывает особых возражений, начинает читать. В этом отрывке речь ведётся от лица женщины, поэтому Джеймсу приходится терпеть нелепость положения, когда он равнодушным голосом произносит такие слова, как: «Пусть он поцелует меня поцелуями уст своих» или «Ночью на ложе своём я искала того, кого любит душа моя». Но один стих заставляет его задуматься. Он гласит: «Я держала его в объятиях и не отпускала, пока не ввела его в дом матери моей и в покои той, что зачала меня». Здесь он немного замешкался. Почему это звучит так неправильно? И в то же время так неподобающе соблазнительно? В тексте, конечно, то не подразумевается, но Джеймс думает о том, что кто-то трахается с любовником своей матери за её спиной. Он явно становится всё более самоуверенным в своих развратных мыслях - с Библией в руках и в присутствии сэра Джона! Он прочищает горло и продолжает читать, но стих всё вертится и вертится у него в голове, и он с некоторой тревогой обнаруживает, что немного твердеет под столом - как юнец, неуместно возбуждающийся только от чтения фривольного текста. Он выпил слишком много вина за ужином, вот в чём дело. Закончив читать, он осмеливается поднять глаза на сэра Джона, который, похоже, ничего не подозревает о его затруднительном положении. Однако тот пристально смотрит на него, и Джеймс чисто инстинктивно настраивается на опасный лад. - Как же вы до сих пор не женились, дорогой Джеймс? Вы красивый юноша, вряд ли вам не представлялось возможности устроить личную жизнь. И в самом деле, всё было не из-за отсутствия возможностей: он вообще никогда не ухаживал ни за одной дамой, старательно держась от этого в стороне. Да и как он мог смириться с тем, что подвергнется пристальному наблюдению ревностного отца? Если тайна его рождения когда-нибудь раскроется, какой опекун посчитает бастарда с неопределенными связями своим протеже? Вершиной амбиций Джеймса в отношении женщин, как он неоднократно говорил Левеконту, является соблазнение пожилой богатой вдовы, у которой нет родственников, способных воспротивиться его желанию, и женитьба на ней ради денег. - Увы, я, кажется, страдаю непреодолимой робостью в присутствии пригодных для замужества женщин, - говорит он, испытывая некоторое смущение, поскольку лжёт без всяких усилий, и скрещивает ноги под столом. Да исчезни ты к чёртовой матери, - уговаривает он свой упрямый намёк на эрекцию. - А разве мы не все таковы? - посмеивается сэр Джон. - Но не волнуйтесь. Возможно, я смогу помочь вам, когда мы вернемся в Лондон. Какая ужасающая перспектива. - Это было бы очень любезно с вашей стороны, сэр. - Джеймс делает глубокий вдох, понимая, что собирается проявить излишнюю смелость, но ему нужно отвести тему беседы в сторону. - Но разумно ли моряку жениться? Я спрашиваю вас об этом совершенно серьёзно, поскольку имел удовольствие быть знакомым с вашей супругой. Вы не скучаете по ней? Даже сейчас, когда мы ведём беседу? Сэр Джон вздрагивает от этого. Неужели Джеймс не рассчитал, как далеко он может завести их дружбу? Он готовится немедленно принести извинения, но капитан в конце концов отвечает на его вопрос: - Конечно, я скучаю по ней. - Просто мне кажется, - продолжает Джеймс, всё более дерзко, - что это было бы ужасной мукой - найти любимого человека и расстаться с ним на долгие годы. - Это действительно пытка, - признаёт сэр Джон. - Но нам, несовершенным людям, предписаны муки. Они закаляют наш дух. Самые сладостные радости часто приходят после многочисленных жертв, мой дорогой Джеймс. - Правда? - переспрашивает Джеймс. Он ощущает, как у него пересохло во рту. К этому моменту он уже чувствует невыносимую твёрдость. Потребность потрогать себя очень отвлекает. - Да, - отвечает сэр Джон категорично. - Вы - молодой человек, знакомый с устройством жизни. Только не говорите мне, что никогда вас не влекло нечто недостижимое. О, такое у Джеймса бывало. На ум приходят два-три примера, но они слишком развратны, чтобы упоминать о них в приличной компании. Не говоря уже о его нынешнем затруднительном положении. Он опускает взгляд на стол, слишком взволнованный, чтобы успешно скрывать беспокойство. Сэр Джон, похоже, принимает его молчание за отрицательный ответ. - Не переживайте, всему своё время. Я уверен, что вы станете завидным женихом и найдёте блестящую пару, когда мы вернёмся. - Он бросает на него нетерпеливый взгляд, который настораживает Джеймса своей внезапностью. - Ведь, кстати, моя племянница до сих пор не замужем. Она одного возраста с вами. Возможно, она покажется и слишком зрелой? Но я уверен, что вы прекрасно поладите. Племянница сэра Джона? Несостоявшееся увлечение Крозье? Джеймсу хочется смеяться в голос над такой перспективой, хотя бы для того, чтобы увидеть лицо Крозье, когда он услышит об этом. Если сэр Джон счёл Крозье неподходящей партией, то насколько же больше он должен презирать Джеймса? И тут его осеняет: он действительно не знает правды о его происхождении. Никто в Адмиралтействе никогда ничего ему не нашёптывал. Сэр Джон никогда не расспрашивал о нём (но почему бы и нет?) и даже не подозревает, что все эти вечера коротает в обществе безродного отброса. Иначе он не стал бы просить, чтобы они проводили столько времени вместе. Он держал бы Джеймса на расстоянии вытянутой руки. Господи, да сэр Джон вообще может его не любить. Это причиняет Джеймсу гораздо большую боль, чем он мог предположить. Он моргает. - Я и не мечтал об этом, сэр. Я очень недостоин её благосклонности, - с ноткой меланхолии произносит он. Он не мог вынести ни неодобрения сэра Джона, ни взгляда его глаз, в котором читалось ощущение, что Джеймс его предал. Никогда. Никогда больше. Или снова? - Глупости, - говорит сэр Джон. - Я помогу вам. Даст Бог, когда всё закончится, я уйду в отставку, и вы переедете жить к нам. Джеймс смотрит на него, раздумывая всего одно мгновение, несмотря на то, что все его инстинкты кричат ему, чтобы он бежал от этого. - Это было бы чудесно, - говорит он, будучи по-прежнему слишком грустным, чтобы притворяться. - И я был бы искренне рад. Но учтите, сэр: та привязанность, которую мы с вами испытываем друг к другу, может не вылиться в благосклонность ко мне вашей племянницы. - Да, пожалуй, вы правы. - Сэр Джон отнимает трубку от рта, чтобы улыбнуться. - Что ж. Вряд ли можно винить старика за то, что пытается удержать вас рядом с собой. Джеймс выпрямляется, осознав, что между ними снова возникло опасное напряжение. - Вы хотите удержать меня при себе, сэр? - спросил он с большей надеждой, чем намеревался. - Хочу, Джеймс. Конечно, хочу. Джеймс в замешательстве отводит взгляд, чувствуя, как его накрывает волна благодарности. Никто никогда не хотел удерживать его подле себя. Господи, да он просто пьян от восторга, раз так реагирует, несмотря на неуместную твёрдость своего естества, - как потерявшийся щенок, готовый следовать за любым, кто проявит к нему ласку. - Я бы остался с вами, чего бы это ни стоило, - признаётся он. Его голос звучит хрипло. - Независимо от того, нужен я вашей племяннице или нет. Сэр Джон улыбается ему. Долгое мгновение они смотрят друг на друга. Когда он смотрит капитану в глаза, Джеймса охватывает странное чувство, что он уже смотрел на него так раньше, в каком-то далеком и недоступном месте, где-то далеко за пределами его понимания, но в то же время мучительно прекрасном месте, потерянном для него навсегда. Данди прав. Он до смешного очарован сэром Джоном. Но как раз в тот момент, когда это откровение поражает его, сэр Джон откашливается: - Как бы ни был приятен сегодняшний вечер, я, пожалуй, удалюсь. Чувствую себя простывшим. - Конечно. - Джеймс встает, прилагая все усилия, чтобы скрыть свою эрекцию. - Спокойной ночи. Он едва успевает вернуться в свою каюту, чтобы расстегнуть брюки и вытащить затвердевший член из тесного узилища. Он ненадолго вспоминает о Данди, размышляя, не попросить ли его о помощи, как он часто делает, но нет: он был бы здесь не к месту. Это возбуждение принадлежит сэру Джону, и только сэру Джону. Джеймсу приходится кусать губы, чтобы не застонать при этой мысли. Он делает несколько энергичных толчков, уже находясь на грани. Когда он был в кают-компании, то немного вытекло в подштанники, и теперь его семя попало на пальцы, придавая желанную влажность его ласкам. Задыхаясь, он ещё настойчивее теребит себя, и в его голове с ослепительной силой проносится ряд непристойных мыслей: у Джеймса никогда не было матери, но если бы она у него была, он заставил бы сэра Джона трахать его до потери сознания на её кровати; Джеймс у стены, большая рука сэра Джона накрывает его член и крепко сжимает его под туникой, как в их снах; сэр Джон открывает дверь и застает его трогающим себя, как сейчас, с открытым ртом, не в силах оторвать взгляд от своего набухшего члена. Последнее заставляет его излиться: его семя попадает на стену, которая соседствует с кают-компанией сэра Джона. Голова кружится, он неустойчиво стоит на ногах и наблюдает за тем, как его семя стекает по деревянным доскам. Если бы только сэр Джон знал, что он только что сделал. Джеймс прикусывает нижнюю губу и отпускает свой обмякший мужской орган - удовольствие почти нестерпимо.

***

Не прошло и двенадцати часов, как всё летит к чертям. Лейтенант Гор погиб, его загрыз медведь. На их корабле умирает эскимосский мужчина. Его дочь, также находящаяся на корабле, в понятной истерике переживает его смерть. Женщина! На корабле!.. Боевой дух команды стремительно падает. Джеймс никогда не видел сэра Джона таким взволнованным - если ужасные манеры Крозье досаждали ему несколько недель, к возмущению Джеймса, то теперь он просто в ярости из-за событий этого дня. Джеймс присоединяется к нему в кают-компании, не зная, какой приём ему окажут. Сэр Джон сидит за центральным столом, перед ним раскрытая Библия. В правой руке он держит перо, но не пишет. Листы бумаги остаются пустыми. Его трубка тоже не зажжена. - Сэр? - окликает Джеймс от двери. - Вы нуждаетесь в моём обществе? Сэр Джон встречает его взгляд, и что-то похожее на облегчение проступает в его мрачных чертах. - Разумеется, - говорит он. - Сейчас, как никогда. Ваше общество всегда желанно. Джеймс садится на ближайший стул, но даже такое расстояние кажется ему слишком большим. Он подтаскивает свой стул чуть ближе, чтобы сократить пространство между ними настолько, насколько позволяют приличия. Сэр Джон читает «Книгу Бытия». - Я пытаюсь найти подходящий отрывок для надгробной речи Грэма, - говорит он, - но мой ум замирает, когда я пытаюсь вложить в свои слова хоть какое-то значение. - Это был тяжелейший день, и час уже поздний. Возможно, завтра, с более ясным умом, вы достигнете большего успеха. - Думаю, вы правы, - со вздохом говорит сэр Джон. Он проводит рукой по волосам. Сегодня он часто так делал: волосы в полном беспорядке, нечесаные и совершенно не уложенные. Очень не похоже на него. Есть какая-то особая проникновенность в том, чтобы видеть его таким расстроенным, таким уязвимым. Джеймс и наслаждается, и боится, и жалеет, что слишком молод - он хотел бы сам быть капитаном, чтобы оградить сэра Джона от лишних трудностей. - Сыграем партию в шахматы? На этот раз я позволю вам выиграть, обещаю, - предлагает он. По крайней мере, это вызывает у сэра Джона улыбку. - Я не могу придумать большего оскорбления, чем выиграть из-за того, что вы поддались. - Мною движет не жалость. Я пытаюсь подбодрить вас. - Боюсь, сегодня меня уже не подбодрить. Но я благодарю вас за попытку. - Капитан качает головой: - Где я ошибся, Джеймс? Не отвечайте. Я точно знаю, в какой момент я обрёк нас на этот кошмар. Джеймс наклоняется ближе к нему и осмеливается протянуть одну руку - достаточно медленно, чтобы сэр Джон мог отнять свою, если прикосновение окажется нежелательным. Но, похоже, это не так: Сэр Джон крепко сжимает его руку, как утопающий. - И всё же все кошмары заканчиваются утром, - говорит ему Джеймс. - Вы приняли лучшее решение из возможных, исходя из вашего нынешнего понимания ситуации. В этом нет вашей вины. Так поступил бы любой выдающийся руководитель. - Выдающийся руководитель! Ваша привязанность ко мне ослепляет вас. Только сегодня я потерял бесценного человека и получил дюжину неприятностей. Джеймс крепче сжимает его руку. - Тогда пусть его смерть не будет напрасной: мы почтим его память, преуспев там, где он пал. Сэр Джон, не так давно вы сказали мне, что Господь-Отец проведёт нас через всё, что бы ни принесло утро. Это верно и сегодня. - Да, - говорит сэр Джон. - Да, полагаю, вы правы. Господь всегда с нами, как Он был с Иаковом в пустыне. - Джеймс встречает его взгляд. - Что бы я делал без вас, дорогой Джеймс? Они сидят достаточно близко, чтобы сэр Джон мог дотянуться свободной рукой до Джеймса и погладить его по щеке. Глаза Джеймса на мгновение закрываются, и он не может удержаться: наклоняется так, чтобы сэр Джон охватывал ладонью его лицо с одной стороны. Джеймс видит удивление в его взгляде, но руку не отдёргивает. А потом сэр Джон гладит его: большой палец проводит по челюсти Джеймса, восхитительно медленно лаская её, убирая попутно пряди его длинных волос. Но внезапно во взгляде сэра Джона появляется какое-то понимание, и он убирает руку. - Я должен просить вас оставить меня, - говорит он, пряча взгляд от Джеймса. - Я хотел бы вернуться к надгробной речи, а если не получится, то к Писанию, за вдохновением. - Хорошо, - говорит Джеймс и встаёт. Теперь, поднявшись на ноги, он в знак прощания касается плеча сэра Джона. Но в то же время, по-прежнему сидя, сэр Джон тянется, чтобы коснуться его спины: оба их жеста путаются, и в итоге они оказываются в полуобъятиях. Джеймс остаётся неподвижным, но сэр Джон, намеренно или случайно, притягивает его ближе, и давление его большой руки на спину становится всё сильнее. От этого Джеймс немного теряет равновесие и сгибает одно колено, чтобы устоять на ногах. Джеймс не понимает, что на него нашло: он сгибает другую ногу и оказывается на коленях прямо у кресла сэра Джона. Это слишком смело даже для него. - Что вы делаете? – в недоумении спрашивает сэр Джон, широко раскрывая глаза. Джеймс не в состоянии ответить. У него пересохло во рту. Закрыв глаза, он прижимается лбом к бедру сэра Джона. Он чувствует, как в ответ напрягаются его мышцы, сильные и крепкие, и слышит, как учащается дыхание сэра Джона. Что он делает? В каком-то смысле Джеймс хотел сказать, что это смутный утешительный жест, способ показать ему степень своей преданности, но он с болью осознаёт чувственный подтекст этой компрометирующей позы. Он не смеет пошевелиться, ожидая, что в любой момент его голову оттолкнут. И вот рука сэра Джона ложится ему на голову: его крупные пальцы впиваются в волосы Джеймса, крепко сжимая их в горсти. Он тянет: Джеймс откидывает голову назад, и ему приходится смотреть капитану в глаза. Сэр Джон выглядит потрясённым. Джеймс хочет сказать: «Всё в порядке, сэр Джон», - чтобы заверить его в том, что конец света не предвидится, но сам он мало верит в это утверждение. Прежде чем он успевает что-то произнести, сэр Джон снова опускает его голову вниз, по-прежнему держа его за волосы, но поскольку он теперь раздвинул ноги, Джеймс оказывается прижатым лбом к внутренней стороне бедра сэра Джона. Ткань брюк такая же тяжёлая, как и на внешней стороне ноги, но Джеймс очень хорошо чувствует мягкость мышц, которые трепещут под его ртом, когда он прижимается к ним губами в тайном поцелуе. Он чувствует запах сэра Джона, ощущает тепло его промежности, и сквозь полузакрытые глаза Джеймсу кажется, что он различает очертания его члена. Он кладёт руку на колено сэра Джона как для равновесия, так и для того, чтобы доставить себе это простое удовольствие, но этот жест, кажется, пугает капитана. Сэр Джон резко встаёт, как будто стул под ним горит, и опрокидывает его. Он делает несколько шагов назад. Джеймс теряет равновесие и падает на четвереньки. Охваченный паникой при виде ужаса во взгляде сэра Джона, он неуклюже поднимается на ноги. - Поди прочь, мой мальчик, - решительно говорит ему сэр Джон. - Убирайся отсюда, пока мы не сгинули в аду! - Сэр, - начинает он говорить, но сэр Джон не даёт ему закончить. - Вон! - рявкает он, и Джеймсу остаётся только повиноваться.

***

На следующее утро сэр Джон отказывается видеться с кем-либо до завтрака, в том числе и с Джеймсом. Его нельзя беспокоить, пока он не закончит надгробную речь в честь лейтенанта Гора. Крозье, нехарактерно почтивший «Эребус» своим присутствием, кажется, считает себя выше такого приказа и всё равно заходит в кают-компанию. Даже удовлетворение от услышанной злобной выволочки, которую сэр Джон устраивает Крозье, или от вида его измученного лица, когда он покидает помещение, не могут поднять Джеймсу настроение. Сэр Джон никогда так не выходил из себя, это на него непохоже. С самого утра в горле Джеймса застыл ужас. Он не осмелился бы поднять деликатный вопрос перед сэром Джоном, несмотря на то что отчаянно хотел бы принести свои извинения, поэтому должен ждать в стоическом молчании. Какой грубый просчёт с его стороны - позволить, чтобы его истинную сущность увидел человек, столь глубоко религиозный, с такими немыслимо высокими моральными стандартами. И не имеет значения, что когда-то его низкую натуру узрел Барроу. И тем не менее. Он знает, что увидел во взгляде сэра Джона. И он прижал его к своему бедру. Он хотел этого так же сильно, как и Джеймс, пусть и в течение одного мига. Когда сэр Джон выходит из кают-компании, одетый в свою самую громоздкую униформу, то не бросает взгляда на Джеймса. - Пойду проведаю людей на охотничьем посту перед службой, - объявляет он, поднимаясь по трапу на палубу. - Коммандер Фицджеймс, присмотрите за кораблём до моего возвращения, - добавляет он, по-прежнему ни разу не взглянув в сторону Джеймса. Джеймс жестом просит вестового принести ему шинель и выходит вслед за ним на лёд. - Я присоединюсь к вам, сэр, - говорит он ему, но сэр Джон делает пренебрежительный жест. - Вы не услышали меня, коммандер? Распоряжайтесь кораблём в моё отсутствие. Я ненадолго. Потерянный, ошеломленный, Джеймс наблюдает с палубы, как тот выходит на лёд. Он видит его в последний раз.

***

Сколько же крови... Белый снег тут и там окрашен алым. Джеймс снова и снова выкрикивает имя сэра Джона, а затем кричит в проклятую воронку, пузырящуюся багровым цветом, сожаление и горе пробирают его до костей. «Я никогда, никогда не желал его смерти».

***

Сэр Джон погиб. Погиб. Не плачь перед Крозье, умоляет он себя, не плачь перед другими офицерами. Ему это удаётся, но с трудом. Один за другим они покидают кают-компанию - обитель сэра Джона, которая теперь будет принадлежать Джеймсу. Только Левеконт остаётся с ним, и только в его присутствии Джеймс позволяет себе разрыдаться. Он плачет, кажется, часами, прижавшись к Данди, чтобы его не услышали люди. - Кажется, я всё-таки любил его, - признаётся он, приглушённо всхлипывая. - О, Джеймси, - шепчет Данди, уткнувшись ему в волосы, покачивая его взад-вперёд на руках и рассказывая всякую милую чепуху. - Держись, старина. Всё будет хорошо, мой дорогой. Всё будет просто замечательно. Джеймс ему совсем не верит. Но он ценит его старания. Койка до сих пор хранит запах сэра Джона, но он засыпает, когда Данди укладывает его в постель. Завернувшись в одеяла, словно утонув в объятиях сэра Джона, Джеймс видит сны. Сэр Джон в роли Цезаря, облачённый в белую тогу Сената, лежит на полу в луже крови. Перед ним Джеймс в роли Брута держит в дрожащих руках кинжал. Это он во всём виноват. Он всегда был виноват.

***

Это отвратительно - слышать, как последние слова сэра Джона читаются с отвратительным акцентом Крозье и без всякой торжественной интонации. Будь он жив, сэр Джон тоже испытывал бы отвращение. Но он говорил о мечте в надгробной речи, которая стала его прощанием. Джеймс дорожит этим. Я с тобою, и буду хранить тебя всюду, куда бы ты ни отправился, ибо я не оставлю тебя, - читает Крозье, и Джеймс моргает, чтобы отвлечься и сохранить самообладание. Между прочим, в эту ночь сны обрываются.